Каррис пришлось собрать всю храбрость, чтобы открыть дверь в собственную комнату. Деваться было некуда. Если Марыся не ждет ее внутри прямо сейчас, она придет позже, в какой-нибудь другой момент, когда Каррис не будет готова. Фактически чем больше она думала об этом, тем больше в ней крепла уверенность, что Марыся уже знает о ее открытии: уж конечно, новый координатор, которому поручен сбор информации от агентов, первым делом поинтересуется, кем был его предшественник.

А значит, передавая Тею на попечение Каррис, Марыся тем самым сознательно вручила в ее руки и саму себя.

Каррис открыла дверь. Марыся сидела за своим столом у боковой стены. Ее перо тихо поскрипывало. Она подняла голову и аккуратно поместила перо на подставку. Она была абсолютно спокойна – идеальная леди, невзирая на разрезанные уши. Раздражающе прекрасная. Снаружи бушевала зимняя буря, на окна обрушивались каскады дождя, гром сотрясал башню.

Каррис двинулась прямиком к своему столу, чувствуя себя молодой гвардейкой, впервые явившейся на доклад к капитану – а вовсе не хозяйкой собственного имения, собирающейся поговорить со своей рабыней. «Она рабыня, Каррис!» Тем не менее ее колени подгибались.

– Белая уже давно сказала мне, – проговорила Марыся, – «тот, кто контролирует информацию, контролирует все».

Каррис чувствовала странное онемение. Она подошла к столу Марыси, придвинула себе стул и села напротив. Марыся спокойно наблюдала за ней. На ее лице было выражение, смысла которого Каррис не могла разгадать; оно словно бы порхало вокруг ее лица, словно мотылек, пытающийся вылететь из палатки.

– У моего отца был другой подход: «Тот, кто контролирует Призму, контролирует все», – сказала Каррис.

Долгое время они смотрели друг на друга. Только сейчас, впервые за все это время, Каррис увидела в Марысе женщину, впервые она игнорировала ее разрезанные уши и смотрела ей в глаза. Как она могла это упустить? Нет, разумеется, она знала, что Марыся компетентна – в Черной гвардии любили компетентных рабов, способных взять на себя все, что отвлекало от порученных заданий. Марыся превосходно управляла маленькой армией подчиненных ей рабов, следя за тем, чтобы все делалось в точности так, как надо, в точности тогда, когда надо. Такой контроль требовал серьезной работы – больше, чем можно ожидать от одной женщины, тем более рабыни.

«Тем более рабыни? Какая странная мысль». Вообще-то рабами могли стать выходцы из самых разных социальных слоев, из любых стран. Одно неверно принятое решение, слишком много долгов и отсутствие семьи, которая могла бы расплатиться за твою глупость; нападение бандитов или пиратов и отсутствие друзей, способных тебя выкупить… В любом случае, твоя ли это была вина или ты был совершенно ни при чем, рабство всегда находилось в одном крошечном шаге от тебя.

В детстве Каррис играла вместе с девочкой по имени Тайра Аппельтон – в те годы сходство характеров еще значило больше, чем разница в статусе. Однако во время войны Ложного Призмы лорд, вассалами которого были Аппельтоны, примкнул к Дазену Гайлу. Земли Аппельтонов располагались на границе Кровавого Леса и Аташа, как раз на пути армии Гэвина. Леди Аппельтон понимала, что, если она откликнется на призыв своего лорда, их поместье разорят, – но все равно сделала это. Верность победила в ней здравый смысл. Она решила, что вопрос в том, кто прав, а кто виноват, в то время как речь шла о выборе между умным поступком и глупостью. Каррис до сих пор не решила, считать ли ее действия достойными похвалы или порицания. Как бы там ни было, спустя неделю владения леди Аппельтон были захвачены, шестеро ее сыновей убиты, а четверым ее дочерям разрезали уши и продали их в рабство.

Марыся внимательно разглядывала Каррис, та отвечала не менее пристальным взглядом. Они сидели напротив друг друга, словно два безмолвных разбитых зеркала – волосы Марыси были от природы рыжими; волосы Каррис, также изначально рыжие, были теперь выкрашены в черный цвет.

«Где сейчас Тайра? Что сталось с ее сестрами?» Даже зная, насколько легко человеку попасть в рабство, Каррис почему-то всегда держала рабов на расстоянии, словно они все же чем-то отличались от нее. Так их было проще выносить.

Один неверный шаг – и она могла бы занять место Марыси. Обслуживала бы сейчас какого-нибудь лорда…

Вообще-то, если подумать… Если бы у ее ненавистного папочки не хватило осмотрительности примкнуть к Гэвину и Андроссу, вместе со всем кланом Белый Дуб… «О нет! Нет, нет, Орхолам, прошу тебя, нет!» Она никогда не думала об этом в таком ракурсе…

«Возможно, причиной его маневров была не одна лишь трусость? Ведь если бы он не…»

Каррис вспомнила лицо отца во время свадебного пира – когда настоящий Гэвин насмехался над ним и отпускал сальные шуточки насчет того, как собирается использовать его дочь в постели всякими необычными способами. «Отец выглядел совершенно убитым; он был жалок и слаб… Но что он мог сделать?»

После того как Дазен сжег их поместье на Большой Яшме, семейство Белых Дубов потеряло большую часть своего состояния, а также своих лучших людей. Они были по уши в долгах у других благородных семейств, принявших сторону Дазена, – долгах, которые они никогда не смогли бы выплатить. Однако в случае победы Гэвина об этих долгах можно было бы забыть… С точки зрения ее отца, единственной надеждой для их семьи было связать свою судьбу с настоящим Гэвином Гайлом и его отцом Андроссом.

Что, если ее отец подумал – в тот момент, когда жених увлекал молоденькую пьяную Каррис в спальню, чтобы подвергнуть ее… принуждению, – что, если он подумал: «Уж лучше ее принудят один раз, после чего она выйдет замуж за Призму, чем продадут в рабство, где ее будут насиловать все, кто пожелает, и этому не будет конца»?

Да, он был слаб. Отвратителен. Неправ. Но он не был себялюбцем – и не был лишен любви. И он покончил с собой, когда понял, что Каррис ненавидит его за то, что он сделал.

Она не пролила по отцу ни одной слезинки с тех пор, как отказалась принять абортивное средство.

Каррис вдруг стало дурно. Она чувствовала себя отвратительно, но постаралась взять себя в руки. «Никакой слабости, только не сейчас, не перед лицом этой женщины!»

Марыся открыла шкафчик, поколебалась, выбирая; потом вынула оттуда графин, наполненный янтарной жидкостью. Достала один, украшенный резьбой хрустальный бокал, налила в него более чем щедрую двойную порцию напитка и поставила точно в центре небольшого столика. Это была дань старой кроволесской традиции исконного гостеприимства, бросавшего вызов бедности: даже если семья могла себе позволить иметь лишь один хороший бокал, хозяин и гость делили его между собой. В некоторых домах эту традицию соблюдали даже в годы достатка; другие торопились ее отбросить, выдавая каждому собственный бокал, и это многое говорило о том, как в этих семействах относились к своим корням.

Марыся взяла бокал, наклонила его в сторону Каррис и отпила.

Хромерийские традиции, однако, не предусматривали совместного распития напитков между рабами и их хозяевами. Даже если двое, находящиеся на разных ступенях социальной лестницы, обедали или выпивали вместе, тот, кто стоял выше, должен был по крайней мере начать первым.

В глазах Марыси плясали искорки, как бы бросая Каррис вызов: «Кто я для тебя? Хозяйка дома, предлагающая тебе гостеприимство, или рабыня?»

«А, черт с ним со всем!» В конце концов, в этом деле Марыся действительно стояла выше Каррис – сколько она уже управляла шпионской сетью? Кроме того, кроволесцы обычно угощали гостей вином или бренди, но никогда виски. Может быть, настало время для новых традиций?

Каррис взяла бокал и решительно отхлебнула. Горло обожгло огнем, и эта боль была приятной, как никогда. Впрочем, она сочла победой уже то, что сумела не закашляться. Ощущая, как пламя распространяется до желудка, Каррис подняла бокал, как бы восхищаясь цветом напитка, – так всегда поступали настоящие знатоки.

– «Барренмур»? – поинтересовалась она.

Виски был нишевым продуктом, что еще больше усугублялось большим расстоянием, которое приходилось преодолевать бочонкам от перегонных заводов на краю Кровавого Леса, в горных районах выше Зеленой Гавани, и следующей из этого высокой ценой. На свое гвардейское жалованье Каррис не могла себе позволить подобной роскоши. «Барренмур» пришел ей в голову лишь потому, что это была одна из двух марок, считавшихся лучшими.

– «Крэг Туф», – отозвалась Марыся, в свою очередь погружая взгляд в бокал и отпивая еще один маленький глоточек.

– Угу, – промычала Каррис. Это была вторая марка. «Проклятие!»

– Их легко спутать. Это шестнадцатилетний. После шестнадцати лет выдержки его вкус смягчается, благодаря чему его становится легче пить, так же как и «Барренмур». Я предпочитаю «Крэг Туф», потому что при созревании он сохраняет свой огненный характер и сложность, но время удаляет все его шероховатости и импульсивность.

Каррис недоверчиво взглянула на Марысю. «Шестнадцать лет выдержки? Шероховатость и импульсивность?» В глазах рабыни снова заплясали искорки. «Черт побери! Она что, начинает мне нравиться?»

– А что будет, если выдерживать его еще дольше?

– «Крэг Туф» не так давно на рынке, но я уверена, что со временем этот напиток поставит все Цвета и сатрапов на колени.

Они продолжали отпивать по очереди, погруженные каждая в свои мысли. Буря по-прежнему бушевала над Хромерией; молнии били в верхушки башен, откуда их мощь передавалась к самой земле – уже рассеянная, безобидная. Дождь застилал окна таким толстым слоем воды, что в них было невозможно что-либо разглядеть; ветер свирепо налетал на башню, так что она содрогалась, хоть и продолжала стоять крепко. И Каррис – благодаря теплу от виски или от огня в камине или, как ни странно, благодаря компании ее собеседницы – обнаружила, что наслаждается грозой.

К тому времени как они прикончили второй бокал, дождь стал понемногу стихать, и на горизонте сквозь тучи начал просеиваться слабый свет. Каррис поставила бокал на стол, встала и, не говоря ни слова, прошла к двери. Она открыла ее и оглянулась. Женщина, буря, свет – глаз мог видеть все одновременно, но фокусировался только на чем-то одном. Тучи все еще выглядели темными, гневными.

– Ты знаешь, – начала она, – этот бокал, который мы выпили вместе…

«…Этот бокал – одно дело, но это не значит, что я собираюсь делить своего мужа с…»

Однако эти слова так и не оформились в законченную мысль и тем более не дошли до губ. В выпрямленной спине Марыси вдруг проявилось напряжение, в глазах затаился скорбный укор отвергшему ее миру. Если Каррис была воином в тех битвах, которые Хромерия вела открыто, то Марыся была точно таким же воином в тайных сражениях – и возможно, ни та ни другая больше не хотели сражаться в одиночку.

– Этот бокал, – снова начала Каррис, – был лучшим, что со мной случилось за последние месяцы.