– Яд души, – сказал Орхолам. – Ты не говорил мне про яд души! Почему ты не сказал мне про яд души?

– Прекрати, – устало отозвался Гэвин. – Ты повторяешь одно и то же.

– Разве тебе не говорили, что это смерть, что это зло, что это убийство! Он пожирает тебя, разрушает изнутри! – с жаром воскликнул Орхолам, сверкая глазами.

Прошлым вечером «Шальная кляча» добралась до входа в Ратскую гавань, где встала на якорь. После восхода солнца на борт должен был подняться начальник порта, чтобы определить размер пошлины и указать им причал для стоянки. Шансы Гэвина незаметно ускользнуть стремительно уменьшались.

Нет, не так: шансов почти не было с самого начала. После появления начальника порта Гэвину придется пойти с ним – либо сдаться на милость семейства Маларгосов, которые, без сомнения, будут рады принять его как «гостя». Лишенный способности извлекать, он будет беспомощен.

«Нагнать страху на какого-то начальника порта – что тут может быть сложного?»

Отойдя от Орхолама, Гэвин вспрыгнул на планширь. Нет, конечно, плавать он умел… Но в воде кишели акулы и крокодилы, привлекаемые падалью, неизбежной в прибрежных водах большого города. Немалую долю этих плавучих останков составляли трупы, от которых избавлялись старым излюбленным способом: выбрасывая их в реку. На акул и крокодилов, в свою очередь, охотились вооруженные гарпунами рыбаки, собирая урожай плавников, шкур и зубов. Естественный круговорот был здесь гораздо теснее, чем было по вкусу Гэвину. В условиях этой нескончаемой битвы между природой и человеком пытаться переплыть гавань значило бы делать слишком большую ставку на человеческие способности.

Кроме того, даже если бы он доплыл до берега – промокший до костей, грязный, перемазанный прибрежным илом, – ему еще нужно было куда-то скрыться. Без денег, без друзей, без способности извлекать… Гэвину случалось оказываться голым, но никогда он не чувствовал себя настолько голым, как сейчас.

Он поглядел на безмятежную грязную воду под своими ногами и впервые осознал, что может в ней утонуть. Уязвимость идет рука об руку со смертностью, и обе манили Гэвина к себе.

– Расскажи мне о черном люксине, – потребовал Орхолам вполголоса, напряженным тоном. Гэвин даже не заметил, как он подошел.

«Эка я вздрогнул! Теряю квалификацию».

– Это миф, которым пугают молодых извлекателей.

– Ты желаешь быть непоколебимо честным с самим собой. В отношении черного люксина, однако, ты не преуспел. Я думаю, он тебя ужасно напугал. До потери соображения. До мокрых штанов. Тебе хотелось бежать – но бежать было некуда, так ведь? Мир внезапно оказался не таким, как тебе представлялось. Ты ведь их видел?

– Кого? Я понятия не имею, о чем…

– Когда Пушкарь выудил тебя из воды, ты лгал убедительнее. Или я такой человек, которому лгать особенно трудно?

– Надо думать, что лгать Орхоламу должно быть труднее, чем кому-либо другому, ты так не считаешь? – заметил Гэвин с улыбкой.

– Согласно писаниям, первые слова человека, обращенные к Орхоламу, были ложью, так что нет, не считаю. Люди лгут Орхоламу с такой же готовностью, с какой лгут своим женам. Покажи мне свои руки.

Гэвин слез с планширя. Небо уже светлело, но большинство матросов еще спали. Они со стариком были наедине – не то чтобы Гэвину этого так уж хотелось. Он протянул к Орхоламу ладони.

– Поразительно, – проговорил тот. – Как наши рты способны произносить и благословения, и проклятия – чистая и грязная вода в одном источнике, – так же и твои руки. Ты извлекал и белый люксин тоже!

– Кровь и ад, о чем ты болтаешь? – раздраженно спросил Гэвин.

– Ого! Да ты воистину загадка! Ты помнишь, как извлекал черный, но не помнишь белого?

– Тише, черт подери!

Старик рухнул как подрубленный. Гэвину приходилось видеть, как людям перерезали поджилки на ногах, но и они не падали так стремительно.

Гэвин наклонился над ним. Старик смотрел на него снизу и моргал. Потом встал. Встряхнул головой. Его взгляд не отрывался от Гэвина. Стоя словно в остолбенении, он сглотнул, потом заговорил сдавленным голосом:

– Ты встретился лицом к лицу с истиной – и отказался ее увидеть. Ты избрал трусость, когда у тебя была возможность выбрать отвагу. Ты выбрал черное вместо белого. Ты потерпел поражение, Гайл!

– Я потерпел поражение?! Это ведь ты посылал мне сны, не так ли? С помощью какой-то неизвестной мне магии, каким-нибудь наложением воли – это сделал со мной ты! Вы с ним, вместе!

– Говори осторожнее, о сын Ама.

– Я буду говорить как пожелаю! Это не я – это бог потерпел поражение!

– Слова «бог» и «поражение» не могут стоять рядом ни в одном из возможных смыслов.

– Во всяком случае, он потерпел поражение во мне!

– Потому что на искреннюю молитву не может быть дан отрицательный ответ?

– Ложь! – прошипел Гэвин.

– В таком случае Орхолам выскажется более ясно: если ты и дальше продолжишь лгать, тебя поразит слепота.

Угроза была такой нелепой, что Гэвин даже растерялся.

– Я уже слеп!

– Возможно, – согласился Орхолам. – Тот, кто по собственной воле отказывается видеть, ничем не лучше слепого.

И он двинулся прочь, хромая и старательно обходя спящих на палубе матросов. «Должно быть, ударился ногой, когда падал… Скажи спасибо, что я не врезал тебе сам!»

* * *

В любой момент на палубе должен был появиться Антониус. После этого он примется всюду ходить за Гэвином, словно щенок. Хотя парень не был глуп – он доказал это, когда сумел убедить матросов плыть к Рату, – он знал слишком мало. Он понятия не имел, что его семейство ненавидит Гэвина. Не знал, что его дядя стал богом и что Гэвин его убил. Не знал, что Гэвин преградил его сестре Тизис путь в состав Спектра. Обо всем этом он либо не имел представления, либо его это просто не заботило.

«Однако глупо надеяться на то, что Айрин Маларгос разделит незаинтересованность своего племянника».

Можно ли как-то превратить Айрин в союзницу? Все знали, что она яростно отстаивает интересы своей семьи, легко поддается гневу и ревности, но скрупулезно честна в деловых отношениях. Ни разу она не нарушила данного ею слова – однако была готова на все, чтобы сокрушить тех, кто нарушил слово, данное ей, будь то в торговле или в постели. Она поддерживала свою семью в неудачных сделках, заключенных с другими, даже когда могла использовать свою растущую власть, чтобы их расторгнуть. Коротко говоря, эту женщину следовало бояться и восхищаться ею. Она была именно тем человеком, который мог напомнить Гэвину, что не всякая власть держится на магии. Если Гэвин переживет ее гнев…

«Нет. Я причинил слишком много вреда ее семейству. Если бы я по-прежнему был Призмой, тогда другое дело, но сейчас? Что я могу ей предложить со своей стороны?»

– Эй! – негромко окликнул его чей-то голос. – О чем вы там балабонили с этим богопродавцем?

Это был Пушкарь. Матросы отыскали в трюме клетку, которую когда-то использовали для перевозки гепарда с окраины Зеленых Равнин, привязали ее на палубе и запихнули в нее бывшего капитана, предварительно хорошенько отдубасив. Гэвин остановил их, боясь, что они могут его убить.

Заплывшие глаза пирата превратились в щелки.

– Не говори со мной, – взмолился Гэвин. – С меня на сегодня достаточно безумцев. А ведь солнце едва взошло!

– Пушкарь не безумен, – возразил тот. – Пушкарь спятил! Совсем другое дело.

Он тихонько захихикал, но было видно, что ему все еще больно.

Гэвин поглядел в сторону города, разгоравшегося в первых лучах восходящего солнца. Рат вырос вокруг массивной крепости на холме, возвышавшемся над дельтой реки Великой. Давным-давно крепость Дубовых Щитов на целое поколение стала замком Гайл, после чего, когда фамильное состояние иссякло, превратилась в замок Коринф, а затем в Ратскульд. Теперь ее называли просто Замок. Во времена Тайи Дубовый Щит от нее, словно две ноги, протянулись две высокие стены, подходившие с обеих сторон к гавани, чтобы крепость нельзя было отрезать от обеспечения припасами. Позднее, на протяжении многочисленных войн и затиший между войнами, были достроены новые стены, огораживавшие еще больше пространства; затем изначальные стены разобрали на строительный материал; потом внешние стены были разрушены кроволесской армией, а первоначальные восстановлены.

После того как Кровная война закончилась, городские власти принялись осаждать Спектр прошениями о восстановлении внешних стен, но их раз за разом отклоняли. Инициатором этих отказов был Андросс Гайл, в то время проповедовавший взаимную открытость как залог мира – как всегда, лишь в отношении других. Разумеется, с тех пор прошли годы, и теперь городу следовало беспокоиться не об армии кроволесцев, а о «кровавых плащах». Вынужденная уязвимость города была еще одной причиной, по которой любой представитель семейства Гайлов едва ли нашел бы теплый прием у Айрин Маларгос.

Еще больше Гэвина беспокоило отношение местных властей к тому, как он закончил Кровную войну: решительно, кроваво и эффективно. Для прежнего, молодого, Гэвина имело значение лишь то, что его метод сработал.

Нет, едва ли он найдет здесь союзников… Гэвин поглядел на корабль. «Шальная кляча», вот уж воистину.

– Дай мне мою винтовку, и я продырявлю для тебя этого начальника порта, – сказал Пушкарь. – Один выстрел, никаких фокусов. На таком расстоянии они даже не подумают на нас. Они решат, что стреляли с того корабля, с более удобной дистинкции.

– Дистанции, – поправил Гэвин. – И вообще, что значит «Винтовка»? Это прозвище? – Давать имена оружию было достаточно распространенной практикой, но Гэвин не был с ней близко знаком.

– «Винтовка» – не прозвище. Это от винтовой нарезки внутри ствола. Я знал одного кузнеца, который работал над этой контрапцией. Он был по-настоящему хороший мастер, но дело в том, что пули нужно делать идеально круглой формы, спиливать любые неровности, чтобы получился идеальный шарик… Правда, эта красавица не стреляет шариками. Тот кузнец отдал бы свою рабочую руку, чтобы на нее взглянуть.

Гэвин его не слушал – он смотрел вдаль. Начальник порта взошел на борт другой галеры, стоявшей на якоре в полулиге к западу от них. Берег был в полулиге к северу – плыть неблизко, да к тому же на последних сотнях шагов в воде плавала какая-то дрянь, скорее всего, из сточной канализации. Дело было не только в отвращении. Во время войны Гэвин знавал хороших пловцов, которым пришлось преодолеть подобную мерзость, возвращаясь из разведки. Спустя день они тряслись в лихорадке, через три дня – были мертвы.

– Здесь пол-лиги, – сказал Гэвин. – А для выстрела нужно подойти хотя бы на две тысячи шагов. Похоже, парни выбили у тебя последние мозги.

– Ну, может, придется пальнуть пару раз. Три – самое большее.

Надо отдать Пушкарю должное: он никогда не сомневался в себе. Когда-то эта черта была у них общей.

Гэвин мог даже не плыть до самого берега: дельту усеивали речные баржи и гребные галеры – наиболее распространенный транспорт на Великой реке. С учетом восходящего солнца, которое будет слепить глаза любому наблюдателю, может быть, его и не заметят. К тому же в воде водятся не только акулы и крокодилы, верно? Насколько помнилось Гэвину, кто-то рассказывал также о дружелюбных речных дельфинах – хотя, возможно, это были басни. Вроде бы говорили, что эти дельфины розовые.

«Дружелюбные розовые дельфины? Да уж, звучит правдоподобно».

– Эй! Математик! – окликнул Гэвин. Тот спал на палубе неподалеку, но уже начинал шевелиться. – И остальные, слышите?

Он не повысил голос. Наоборот, поднес палец к губам: не хотел, чтобы его услышал Антониус.

– Вот это мой мушкет. Как кое-кто из вас знает, я заплатил за него всей моей магией. Больше у меня ничего не осталось – только он. Прежде я мог бы потребовать от вас того, что мне нужно; теперь просто прошу. Если мне довелось когда-нибудь сослужить вам хорошую службу…

Эти слова сошли с его языка сами собой. «Сослужить хорошую службу?» Такая формулировка делала его больше похожим на них, позволяла влиться в их ряды. Притворство стало для него столь же естественным, как некогда цветомагия.

– Постерегите его для меня, хорошо? Больше мне от вас ничего не нужно. Я не требую своей доли. Вы все видели, я честно тянул свою лямку, когда это требовалось. И вы знаете, что, если бы я тогда не перерезал сети, мы все до сих пор сидели бы за веслами. Я не могу вынудить вас сделать это для меня и не стал бы вынуждать, если бы мог. – «Еще одна ложь… Впрочем, вполне безобидная». – Спрячьте этот мушкет, чтобы его не нашел ни парнишка, ни эта женщина Маларгос, ни мой отец. Ни этот вот, – он кивнул в сторону Пушкаря. – Придет время, и если я смогу, то отплачу вам сторицей! Сейчас мне нельзя взять его с собой.

– По-по-по… уф… почему? – спросил Математик.

– Потому что… – отозвался Гэвин с широкой бесшабашной улыбкой (он всегда так улыбался, когда чувствовал страх), – я недостаточно хороший пловец.

Он бросил мушкет в руки одобрительно матерящемуся Математику; Пушкарь разразился оскорбленными проклятиями, а у Гэвина перехватило горло от предвкушения.

Выбор был глупый, но простой: остаться и позволить произойти всему, что собиралось с ним произойти – или рискнуть встречей с крокодилами, акулами и сточными водами… Во время паводков стоки должны быть не такими уж грязными, верно? Или наоборот?

Гэвин снова запрыгнул на планширь, даже не удосужившись схватиться за ванты. Он повернулся к пророку, который по-прежнему смотрел на него горящими глазами с расстояния в несколько шагов.

– Орхолам! – позвал Гэвин. – Ты внимательно за мной следишь?

– Как всегда.

– Это хорошо. – Он с хрустом наклонил голову вправо, потом влево. – Тогда слушай… Катись к черту!

И он нырнул в воду.