– Я хочу, чтобы ты проткнул меня этим клинком, – сказал Гэвин.

Они с Антониусом Маларгосом стояли на палубе, залитые светом утреннего солнца.

– Что-о?! – воскликнул юноша.

– Меня уже протыкали им раньше. Может быть, даже дважды.

– В каком месте?

– Сперва под Гарристоном, потом возле Ру. Причем оба раза это тоже было на борту корабля.

– Я имел в виду, куда вонзился клинок?

– А-а. Один раз в спину, вот здесь, а второй раз вот сюда, в грудь.

С одеждой у них по-прежнему были проблемы, так что Гэвин, как и прочие бывшие рабы, ходил без рубашки. Это шокировало молодого лорда, который предложил ему собственную одежду, но Гэвин отказался ее принять и не стал объяснять почему.

В любом случае это означало, что сейчас он показывал места своего ранения прямо на голой коже. Антониус наклонился к нему вплотную.

– Но тут нет шрамов… Разве это возможно?

– Думаю, дело в том, что клинок магический. Другого объяснения я не нахожу.

Подняв меч, Антониус воткнул его в палубу. Острие глубоко ушло в полированное, закаленное огнем дерево. Юноша скептически посмотрел на Гэвина.

– Может быть, со мной это как-то по-другому работает, – объяснил тот.

За прошедший день – первый день своей свободы – он много думал. Прежде всего о Каррис: пока он пребывал в аду гребной палубы, думать о ней было слишком больно. Мысленно Гэвин рисовал перед собой ее улыбку, изгиб шеи, волосы – теперь они были светлыми – и слезы радости на ее лице, когда они вновь обнимут друг друга. Он представлял, как будет спать и внезапно ощутит прикосновение к своему лицу ее пальцев, желающих удостовериться, что он действительно реален. Он схватит ее за руку; Каррис сперва испугается, а потом они оба засмеются. Он представлял ее стройные ноги, обхватывающие его бедра, ее горячие объятия… но нет, это было все еще слишком больно. Его тело было опустошено, словно чаша невзгод, и воображать, как оно снова наполнится наслаждением, было мучительно.

Тогда он попытался представить, что она скажет, увидев его глаза. Она вышла замуж за Призму, согласившись платить цену брака с самым могущественным человеком в мире, но, несомненно, и ожидая определенных вознаграждений. Он больше не был этим человеком. Он не сможет ей дать того, что обещал. Что она скажет при виде высохшей скорлупы, которая от него осталась?

«Я не тот, кем был прежде. Какие благородные деяния еще могут быть мне по силам? Мне, калеке?»

Но эти размышления тоже были слишком мрачными, чтобы на них задерживаться, поэтому Гэвин перешел к мечу-мушкету. Больше всего его завораживали черные части. Они были похожи на обсидиан – но никто не смог бы свернуть обсидиан такими тонкими, изящными спиралями. Этот материал лишен пластичности, он раскалывается, образуя твердые, острые грани. Во время войны те, кто мог себе это позволить, делали себе из обсидиана наконечники для стрел, поскольку он резал люксин лучше, чем сталь. Однако лишь немногие обладали таким богатством. Впрочем, было известно, что этот материал влияет на цветоизвлечение – цветомаги называли его «адским камнем» и считали воплощением тьмы, отвергающей свет, а следовательно, орудием врага.

В конце войны Гэвин приказал своим людям – а точнее, людям настоящего Гэвина – собрать все оружие с обсидиановыми вставками, все украшения и декоративные детали, и сложить в несколько ящиков, после чего «потерял» эти ящики на обратном пути к Большой Яшме. Время было военное, вещи терялись часто. Собранные сокровища он использовал, чтобы выстлать «адским камнем» туннели, ведущие к темнице настоящего Гэвина в глубине земли под Хромерией.

С обсидианом Гэвин был знаком очень хорошо. И это точно был не он.

– Может быть, попробуем сперва понемножку, не будем протыкать вас сразу насквозь? – предложил Антониус. – А то вдруг в этот раз не получится?

– Знаешь, пожалуй, в том, что ты говоришь, есть определенный смысл, – признал Гэвин.

Скривившись, Антониус поднял меч и вытянул руку, наставив клинок в грудь Гэвина.

– Давайте я буду держать его вот так, а вы сами двигайтесь вперед, сколько вам захочется. Может быть, тогда ваша команда не станет протаскивать меня под килем, мстя за ваше убийство.

– Справедливо.

Гэвин приставил кончик черно-белого клинка к своей груди, налег на него…

…и с ругательством отскочил назад. По его груди стекала струйка крови. Антониус тоже отпрыгнул, выпучив глаза. В наступившей тишине Гэвин угрюмо потирал свой порез.

– Так что же… то есть прежде это было как-то по-другому? – наконец спросил юноша.

Гэвин принялся ругаться, все громче и громче, проклиная небеса. Нет, он никак не мог такое вообразить! По крайней мере, не во второй раз. Кинжал действительно был кинжалом в тот момент, когда он боролся за него со своим отцом, Гринвуди и Кипом, а потом стал мечом. Пушкарь сам признал, что вытащил его из груди Гэвина – что Гэвин был пронзен им насквозь.

Может быть, это действует только один раз? Клинок забирает у тебя магию, и на этом все заканчивается. Но обсидиан не способен на такое! Нет, конечно, он вытягивает люксин из крови извлекателя – но не лишает его начисто возможности извлекать! Да и забирать люксин способен не всякий обсидиан.

– Можно, я опробую его на тебе? – спросил Гэвин.

Антониус замялся.

– Вы сказали, что он отнял у вас способность извлекать…

Гэвин вовсе не хотел делиться с ним своей тайной, но избежать этого было невозможно: парень попросил его помощи в починке разбитой ядрами галеры, и Гэвин не сумел придумать достаточно убедительной лжи, чтобы отказаться.

– Верно, – ответил он. – Конечно, это только моя догадка, но время совпадает.

– То есть вы хотите, чтобы я пожертвовал своей магией, чтобы удовлетворить ваше любопытство? Нет, вы не думайте, что я не хочу вам помочь, но… Может быть, это можно сделать каким-то другим способом?

Гэвин вздохнул. Мальчика нельзя было винить.

– Уже почти первая стража. Время подходит к концу. Нужно что-то решать.

* * *

Вчера, охваченные возбуждением и страхом, они попросту принялись грести, чтобы оторваться от погони, и гребли до самой темноты. Никому не пришло в голову воспользоваться секстантом и компасом, чтобы определить положение, а небо было затянуто тучами. Антониус утверждал, что в этот момент они находились где-то между Ратом и Яшмами, в двух днях пути от Рата.

Команда собралась на палубе. Многие спали прямо здесь, не желая спускаться в трюм – боялись, что кто-нибудь может прийти и снова приковать их к веслам. Они расселись в разгорающихся лучах рассвета.

Первым заговорил Антониус:

– Сегодня мы должны решить, куда мы направляемся. Провизии и воды у нас хватит – на сколько, на пять дней? До меня доходили слухи о вашем гребном искусстве, и я не сомневаюсь, что за это время вы сумеете пройти вдоль половины кроволесского побережья – или вдоль половины рутгарского. Но по-настоящему у нас только два подходящих варианта: либо плыть к Большой Яшме, либо к Рату.

– Что мы забыли в Рате? – спросил кто-то.

– Есть еще третья возможность, – вставил другой. – Мы можем просто продолжать пиратствовать. Солнцедень на носу, так что в море сейчас можно наловить самой жирной рыбешки.

– Послушайте меня! – воскликнул Антониус.

Он был слишком молод и не уверен в себе. Он думал, что теряет внимание своей публики, однако это было не так. Моряки просто наслаждались выпавшим на их долю глотком свободы. А что может дать человеку большее ощущение свободы, нежели возможность безнаказанно перебить знатного лорда? Для людей, живших под ударами бича, это было все равно что крепкое вино.

– Я предлагаю вам нечто большее, чем просто свобода, – продолжал Антониус. – Моя двоюродная сестра, госпожа Айрин Маларгос, – благородная леди, богатая и со связями. Если вы высадитесь в неудачном месте, вас могут схватить как беглых рабов и снова продать первому попавшемуся хозяину. Хуже того, в вас могут увидеть бунтовщиков – и тогда вас повесят или протянут под килем. А моя кузина даст вам бумаги, которые вы сможете предъявлять в канцелярии любой из столиц! Вот это – свобода! Вам больше никогда не придется скрываться. Стоит ли говорить, что груз мы поделим поровну, каждый получит такую же долю, как и остальные. Я от своей доли отказываюсь, несмотря на то что я вас спас. Более того, я дам каждому из вас еще по пятьдесят данаров.

– Корабль мы тоже хотим оставить себе! – крикнул кто-то.

– «Клячу» мы продадим и поделим выручку вместе с остальным добром, это единственный способ разделить все поровну, – ответил Антониус. – Если кто-то из вас пожелает, вы можете потом собрать свои деньги и выкупить ее, это уже ваше дело.

Гэвин поднялся с места.

– Лорд Антониус! – провозгласил он, склоняя голову. – Я хочу, чтобы вы знали, насколько мы признательны вам за все, что вы для нас сделали. Мы постараемся сполна вас вознаградить. И тем не менее – я даже не вполне понимаю, зачем вы так стараетесь. Мы в любом случае отправляемся на Большую Яшму! Что бы вы ни предложили людям, я готов удвоить сумму.

Моряки разразились одобрительными возгласами, однако Антониус поднял руку, призывая их к тишине. Он подождал. Кто-то крикнул:

– Эй, шушера, а ну заткните глотки! Не мешайте светлейшему лорду поднимать ставки!

Это замечание было встречено новым раскатом хохота, однако понемногу люди угомонились.

– Примите во внимание две вещи, – продолжал Антониус. – Одна вам уже известна, вторая пока что нет. Прежде всего, вы все знаете, какая репутация у моей кузины. С ней непросто сторговаться, но если она даст слово, то сдержит его во что бы то ни стало. А во-вторых – в обычное время Гэвин Гайл, несомненно, смог бы удвоить все, что можем предложить вам мы с ней, вместе взятые. Я не сомневаюсь, что в обычное время Гэвин Гайл выполнил бы данное нам обещание, хотя всем известно, что Гайлы в каждом поколении тысячу раз подтверждают значение своей фамилии.

Последняя фраза была несколько замысловатой для простых моряков, не привыкших к таким сложностям, однако Гэвин не стал прерывать юношу. Пускай он разыграет свой гамбит. Гэвин вновь шел на подъем. Это была его игра. Он не собирался позволить, чтобы у него отняли команду, в рядах которой он трудился эти долгие месяцы. Не бывать этому!

Он заметил, что Орхолам смотрит на него. Взгляд пророка горел напряжением.

– Но сейчас не обычное время. Как я узнал от вас вчера вечером, люкслорд Андросс Гайл собственными руками пронзил своего сына мечом и вышвырнул его за борт. – Антониус помедлил. – А теперь я скажу вам, что за то время, пока его сына не было, люкслорд не бездельничал.

Взгляды людей обратились к Гэвину, и он ощутил, как в нем вздымается мертвящий ужас.

– Андросс Гайл был назначен промахосом. И он собрал вокруг себя такие силы, каких не смог собрать даже Гэвин Гайл во время войны Ложного Призмы. Едва ли он захочет, чтобы его сын – его враг, которого он считал убитым, – вернулся сейчас к нему. Интересы Гэвина и ваши собственные интересы подсказывают, что вам следует направляться куда угодно, только не на Большую Яшму!

У Гэвина перехватило дыхание. В этот момент он знал, что это правда.

Лишь слишком поздно до него дошло, что у них не было никаких свидетельств, кроме слов Антониуса. Однако этим морякам, не обученным тонкостям ораторского искусства – многие из них даже не умели читать, – было достаточно взглянуть на лицо Гэвина. Его неприкрытый ужас был для них достаточным подтверждением всего, что сообщил Антониус.

– Но ведь Гэвин – Призма! Это должно как-то повлиять…

– Должно ли? – парировал Антониус. – Я понимаю, вам хочется в это верить. Я тоже верю в то, что он Призма. Но если он явится на Большую Яшму и попадется людям своего отца и закричит: «Я Призма!» – что они скажут? «Если ты Призма, докажи это – извлеки люксин, сделай нам что-нибудь». Но он не может извлекать! Ему нечем доказать, кто он такой. Гэвин наш друг и наш Призма – да, я в это верю! Но сейчас, желая вернуться домой, он подобен пьяному, которому вздумалось переплыть море; хороший друг едва ли станет поддерживать его в такой затее. Так докажите Гэвину вашу дружбу и вашу преданность ему как Призме! Не позволяйте ему выбросить за борт свою жизнь!

Гэвину было нечем крыть, нечего отвечать. Его золотой язык чересчур отяжелел, чтобы выговаривать слова. Слишком занятый мыслями о посторонних вещах, он не продумал этот разговор заранее. И вот какой-то мальчишка обошел его!

«Я теряю хватку – а значит, плохи мои дела…»

– Как вы думаете, – подытожил Антониус, – что будет с простым матросом, если он вмешается в схватку двух великанов? Я могу вам сказать, чего ему точно не стоит ждать: двойной платы за свои труды. Вряд ли ему вообще заплатят. Просто прикончат – это скорее всего. Итак, кто за то, чтобы все-таки плыть к Рату?