– Парусная галера. Илитийская оснастка, – сообщил Леонус.

Гэвин ужаснулся этой новости, но рабы одобрительно забормотали, словно услышали что-то хорошее.

– Что это значит? – спросил Гэвин.

– Илитийская оснастка… уф… уф… – отозвался Математик. – Это значит илитийский корабль… уф… скорее всего. Мать-и-мать-и-мать…

И он разразился ругательствами.

– Но я думал, что у илитийцев самая лучшая артиллерия, – заметил Гэвин.

– А толку-то, – встрял Жучина, гребец, сидевший через проход от Гэвина. У него была какая-то болезнь, от которой глаза практически вылезали из головы. Даже в оттенках серого на него было тяжело смотреть. – Они обращаются со своими рабами хуже, чем с собаками. Морят голодом, избивают так, что у тех весла валятся из рук. Илитийская галера никогда не сможет уйти от нас или повернуть быстрее, чем мы. Куда им!

Пожалуй, в этом была своя логика. Илитийцы держали больше рабов, чем кто бы то ни было еще, отказываясь подчиняться ограничениям на количество рабов, которые Хромерия накладывала на остальные шесть сатрапий. А если рабы дешевы, нет необходимости слишком о них заботиться: мертвецов всегда можно с легкостью заменить.

«Да, илитийцы – ублюдки еще те. Вот Пушкарь, например, илитиец».

Прежде чем оказаться во власти этого человека, Гэвин находил Пушкаря забавным. Ему казалось весело дурить ему голову – например, обезвредив его мушкет вместо того, чтобы просто убить чертова пирата, когда они потопили его корабль возле Гарристона. «Если бы я убил его тогда, сейчас меня бы здесь не было».

«Забавно, как блуждают мысли, даже когда гребешь…» Кровоточащие ладони Гэвина были теперь завернуты в хлопковую ткань. Он с новым сочувствием вспомнил Кипа, который обжег себе левую ладонь, упав в костер перед Гарристонским сражением. Его собственные ладони ежедневно вопили от боли. Прежде он считал, что у него руки настоящего мужчины, грубые и мозолистые… Он был о себе слишком высокого мнения.

– Победа или смерть! – завопил Леонус.

Но гребцы не собирались ему отвечать. Леонуса ненавидели все.

– Ах вы бесполезные мешки с дерьмом! А ну, давайте отвечайте, или я протяну под килем всех до последнего! Эй, парень! – крикнул он юноше, которому досталось его прежнее место помощника надсмотрщика. – Давай-ка, не жалей стропы! Ну же!

Парень колебался.

– Бей, говорю тебе!

Парень хлобыстнул стропой по голым спинам сидевших в одном из нижних рядов. Раздались крики боли. «Перестарался», – подумал Гэвин; однако удар был все же не настолько сильным, как хотелось бы Леонусу.

– Победа или смерть! – выкрикнул Леонус.

– Греби в ад! – нестройно отозвались рабы.

– Рук не жалей!

– Греби в ад!

– Темный Джек будет рад! – надрывался Леонус.

– Греби в ад!

– Туда и назад!

Барабаны подхватили их темп, и Леонус скрылся на следующей гребной палубе.

– Сдается мне, не выйти мне живым из этой заварушки, – проворчал Девятый.

– Ты каждый раз так говоришь, Чесучка.

– Этот раз особенный. Я чувствую.

Как всегда, после того как несколько дюжин человек, обливаясь потом, взялись за работу, в тесных пределах гребной палубы очень быстро стало жарко. Снаружи стоял тихий солнечный день. Дорога к смерти будет недолгой и гладкой.

Барабаны выстукивали равномерный ритм. Гэвин все греб, и греб, и греб… Двадцать минут. Парнишка обошел ряды, раздавая воду. По крайней мере, он не пытался разбить им губы своей кружкой на длинной ручке – хотя это все равно случалось.

Тридцать минут… Наконец Леонус просунул свою уродливую башку в верхний люк:

– Барабаны, корсо!

Барабанщики ускорились, и Гэвин с удовольствием подхватил заданный темп. С удовольствием! Удивительно, да? Была какая-то странная свобода в том, чтобы не принимать никаких решений. Грести, когда скажут; отдыхать, когда скажут; есть, когда скажут. Избегать стропы. Лакомиться двойной порцией крепкого.

«Что я буду делать, даже если освобожусь, а, Каррис? Извлекать я больше не могу. Будешь ли ты любить меня по-прежнему, когда узнаешь, насколько я изменился?»

Он представлял себе взгляды людей, жалость в их глазах. Его почитали, любили и боялись во всех уголках Семи Сатрапий, однако его власть всегда основывалась на способности извлекать. Он умел это делать настолько лучше других, это давалось ему настолько легко, что он перестал быть кем-либо еще. Он больше не был человеком – он был цветомагом. Невозможно было помыслить о Гэвине иначе, чем как о Призме: лучшем среди извлекателей. Лучшем не только сейчас, но, возможно, и за сотню последних лет.

«А без этого… кто я такой? Что я такое? Самовлюбленный символический правитель, каждый год ритуально убивающий сотни извлекателей. Вспыльчивый самодур, сбрасывающий с балкона молодых женщин, которым случилось вызвать мое неудовольствие, – и избегающий заслуженного наказания…»

Другим извлекателям переход от магической власти к политической давался без проблем. Белая совершила его даже с изяществом, его отец – не особенно. Но Гэвин? Он вообще оказался на это не способен! К тому же одно дело – перестать извлекать, потому что ты веришь, что еще можешь послужить обществу чем-то другим, и совсем другое – когда ты просто больше не способен это делать. Человек может принять обет безбрачия, и все будут его уважать; кастрированный может рассчитывать в лучшем случае на жалость.

И ведь он никак не мог скрыть свою утрату! К этому Солнцедню все будет кончено, к добру или к худу. Либо он снова начнет извлекать, выполняя праздничные ритуалы, либо не сможет этого сделать – или, если ему не удастся к этому времени добраться до Хромерии, кто-нибудь другой будет назначен Призмой вместо него. Все просто. Сколько ему еще оставалось до этого времени? Четыре месяца?

«Каррис, через четыре месяца моя жизнь будет закончена. При любом раскладе. Мне очень жаль. Я потерял так много времени! Я хотел, чтобы у нас была с тобой какая-то жизнь, дети, хотел видеть, как ты держишь в руках новорожденного. Хотел быть с тобой – весь».

Внезапно Гэвин почувствовал, что его вот-вот вырвет, и дело было вовсе не в физическом усилии.

* * *

Барабаны вновь ускорили темп, но Гэвин не обращал внимания. Еще быстрее… Последний рывок… Тем не менее его ум оставался невовлеченным, непроницаемым; все происходило словно бы где-то далеко отсюда.

Выкрик надсмотрщика – и рабы с неторопливой точностью сложили весла. Судно содрогнулось, и Гэвина выкинуло из его оцепенения. Дерево заскрежетало о дерево, весла ломались словно щепки; люди вопили от боли, от ужаса, от ярости. Трещали мушкеты, грохотали пушки. Воняло черным порохом и страхом. Гребцов сбросило со скамей.

Гэвин обнаружил, что смотрит прямо в щербатое лицо моряка на вражеском судне. В руке моряк держал зажженный фитиль, а прямо перед ним была заряженная пушка. Не раздумывая, Гэвин выбросил вперед руку, чтобы пронзить его шипом синего люксина.

Ничего не произошло.

Моряк удивленно поглядел на него, и в этот момент ему в зубы врезалось весло. Он выронил фитиль, но его тут же перехватил кто-то еще.

Корабли продолжали скользить борт о борт. Грохнула пушка. Полетели щепки, посыпались ступени; помещение гребцов наполнилось обжигающим, ослепляющим дымом. В дымном облаке мимо скамьи Гэвина, шатаясь, проковылял корабельный юнга с торчащим из спины обломком металла.

Прогремела еще одна пушка, и в палубе над ними возникла дыра, через которую ворвался ослепительный солнечный свет, осветив клубящийся черный дым внутри. Казалось, пламенем охвачен самый воздух. Все рабы лежали и кашляли, позабыв о том, что они должны отпихивать своих противников веслами.

Гэвин услышал стук абордажных крючьев на концах сети, перекинутой через уже расширявшуюся щель между кораблями. Пираты вопили, их гвалт прорезал отчетливый треск капитанского мушкета, звучавший с частотой, которая казалась невероятной. Пушкарь выкрикнул новую команду, и по палубе над головами гребцов затопало множество ног: пираты перебирались на соседний корабль.

На «Шальной кляче» наступила внезапная тишина. Дым понемногу рассеивался от сквозняка, задувавшего через отверстия для весел и две большие пробоины от пушечных ядер. Рабы поднимались с пола, оценивая нанесенные повреждения, в то время как с соседнего корабля в нескольких шагах от них продолжали доноситься боевые вопли и мольбы о пощаде.

Юнга лежал посередине центрального прохода, то ли мертвый, то ли без сознания на полпути к смерти. Парнишка был некрасив и не обладал никакими особенными достоинствами, но все же он не заслуживал такой участи. Трап, ведущий на верхнюю палубу, был полуразрушен. Половина ряда гребцов была сметена пушечным выстрелом, палуба на задних рядах была скользкой от крови.

Прежде чем Гэвин успел закончить свой осмотр, какой-то человек, свесившись с абордажной сети, запрыгнул внутрь через отверстие, проделанное пушкой, и пошатнулся, на мгновение потеряв равновесие. Любой из находившихся рядом рабов мог бы вышвырнуть его в море, но все были скованы неожиданностью.

Человек этот был светлокожим и светловолосым, в богатой одежде. Гэвин не опознал в нем никого из моряков «Клячи», и хуже того: похоже, его не знал также никто из других рабов. Он не был членом команды!

В руке он держал меч.

– Я не причиню вам вреда, – сказал он. – Если вы согласитесь грести туда, куда я скажу, я дам вам свободу.

Подождав, пока все осознают сказанное, он продолжил:

– Я освобожу вас прямо сейчас, если вы поможете мне сбросить абордажную сеть. Но нам нужно поторопиться!

Услышав его голос, Гэвин сразу же понял, кто он такой. Этот юноша мог быть только Антониусом Маларгосом, кузеном Тизис Маларгос, которая ненадолго стала Зеленой, пока Гэвин ее не низложил, и племянником Дервани Маларгоса, ненадолго ставшего богом, пока Гэвин его не убил.

– Ну, кто со мной? – спросил Антониус.

Один из рабов поднял закованную в кандалы руку. Бледную кожу Антониуса залило красное сияние. Заполнив замок цепи красным люксином, юноша поджег его и выжег замок. Запястье раба тоже оказалось обожжено – но он был свободен.

– Быстрее! У нас всего несколько минут, – поторопил Антониус. – Большинство пиратов на том корабле. Мы перебьем оставшихся, перережем сети и оттолкнемся. Клянусь именем Орхолама, я освобожу вас всех!

План был достойный, хотя и отчаянный: на второй галере с их стороны не осталось ни одного целого весла. Если Антониусу удастся захватить «Клячу» и сбросить абордажную сеть, у него будет неплохой шанс. Главное – отойти на десяток шагов, после этого он, вероятно, сможет добраться и до ближайшего порта.

«Но он Маларгос. У него нет причин доставлять меня домой живым. Будь я на его месте, едва ли я бы так поступил, если бы мне в руки попал смертельный враг моей семьи…»

Сердце Гэвина сжалось от отчаяния.

Он увидел Леонуса, которого швырнуло между двумя скамьями: тот с трудом поднимался на четвереньки. Из раны на его черепе хлестала кровь. Скорее всего, ранение было не таким уж опасным: повреждения скальпа всегда обильно кровоточат. Тем не менее надсмотрщика явно покачивало. «Может быть, предупредить Антониуса?»

Раб, сидевший позади Гэвина, поднял вверх скованные руки. Облегченно вздохнув от того, что еще один раб принял его предложение, Антониус двинулся к нему. Его взгляд упал на Гэвина – и скользнул дальше.

Он его не узнал! Призма был мертв. Это бородатое существо в грязных лохмотьях не значило для него ничего.

Охваченный внезапной надеждой на спасение, Гэвин в то же время ощутил чувство глубочайшего рассоединения с самим собой. Антониусу доводилось встречаться с Гэвином лично, он видел его лицо на тысячах изображений, на гравюрах и мозаиках – и вот теперь просто не увидел! «Я – раб. Я считал себя неотделимым от своей власти, своего титула, своего положения в обществе – а оказалось, что я не так уж неотделим даже от собственного лица».

Внезапно Антониус остановился. Вновь с сомнением поглядел на Гэвина. Потом его глаза расширились. Гэвин не очень следил за тем, что происходило на его лице, поскольку смотрел главным образом на меч в руке юноши. «Вот оно, отмщение за семью Маларгосов – совсем рядом». Гэвин прекрасно знал, что такое смерть, и бестрепетно следил за ее приближением.

Антониус рухнул перед ним на колени:

– Ваше святейшество? Вы живы!

Взгляд Гэвина метнулся к лицу юноши: никакой жажды мести. Да что там, на его глазах блестели слезы! Слезы благоговения, восхищения, надежды.

«Дитя, не связанное узами ненависти своих родителей. Невинный младенец, возлагающий свои чаяния на человека, с которым он никогда не был знаком».

– Ваше святейшество, позвольте мне снять с вас оковы!

Как давно Гэвину не приходилось видеть таких добрых чувств! И как давно он не чувствовал их сам! «Слишком давно; а теперь уже слишком…»

…Слишком поздно Гэвин заметил движение позади Антониуса. Шатаясь, Леонус поднялся на ноги. Гэвин взметнул руку, чтобы перехватить надсмотрщика, но цепь натянулась, и его рука остановилась на полпути. Кандалы до крови врезались в запястье, но Гэвин видел только Леонуса с выставленным вперед клинком. Тот набросился на спину юноши и принялся тыкать в него своим оружием. Антониус рухнул на Гэвина, сбросив его со скамьи назад. Край скамьи ударил Гэвина под колени, но весло, к которому он был прикован, не дало ему упасть на пол. Его соседи, сперва захваченные врасплох, оттащили его в сторону, подальше от надсмотрщика.

Гэвин принялся стаскивать со своих рук бинты, разматывая их так быстро, как только мог. Он выбросил вперед колено, но не достал – его оттащили слишком далеко. Тогда он лягнул Леонуса босой ногой и каким-то образом умудрился попасть ему по горлу. Леонус откачнулся, хватая ртом воздух. Это дало Гэвину долю секунды, которой он воспользовался, чтобы накинуть свои бинты ему на шею. Одна петля, вторая, третья… и потом Гэвин дернул за свой конец. Леонуса мотнуло в его сторону.

Мгновенно отказавшись от первоначального плана задушить надсмотрщика, Гэвин вместо этого прижал его голову к своей груди. Из-за скрюченного позвоночника шея Леонуса обросла мышцами и стала толстой, как у быка, но Гэвин резко повернул его торс – вправо, потом влево, снова вправо, снова влево. Он не слышал хруста ломающейся шеи и ничего не почувствовал, поэтому просто продолжал крутить туда-сюда, пока не удостоверился, что Леонус не шевелится.

Звериный гнев овладел им, застлав все вокруг. «Не успел! Слишком поздно!»

Отпустив надсмотрщика, он размотал бинты и спихнул его мерзкое тело в проход. Потом поглядел на труп Антониуса. Тот лежал между скамьями… и моргал, глядя на Гэвина снизу!

– Кажется, мне следует принести извинения моей тетушке Айрин, – проговорил юноша, живее всех живых. Раскрыв пошире одну из дыр, прорезанных мечом Леонуса в его куртке, он показал им кольчугу из лучшей илитийской стали, надетую под ней. – Она подарила мне это на день рождения. А я-то жалел, что не получил скаковую лошадь!

– Мать-и-мать-и-мать… – потрясенно проговорил Математик.

Антониус вскочил на ноги, встряхнулся и принялся хлопать себя по карманам:

– Мои очки! Мои красные очки! Где они? Без них я не смогу освободить вас!

Рабы принялись отчаянно осматривать помещение. Свобода была совсем рядом – и теперь, когда Леонус был мертв, она вдруг оказалась более чем реальной.

– Нашел! – вскрикнул один.

Он поднял с пола изломанную оправу… Красные линзы были раздроблены, остались лишь крошечные осколки, сквозь которые было бы невозможно что-либо извлечь. «На палубе кровь – может быть, ее хватит? Нет, недостаточно света». Впрочем, Гэвину лужа крови казалась черной.

И тут с места поднялся Орхолам и протянул вперед руку. На его ладони лежал ключ от цепей.