Спустя три дня шторм начал утихать. Пушкарь велел экипажу «Шальной клячи» бросить якорь с подветренной стороны какого-то небольшого островка, чтобы переждать, пока небо расчистится и можно будет определиться с местонахождением. Пиратам хватило добросердечия покормить рабов перед сном: Пушкарь зорко следил за тем, чтобы его товар находился в наилучшей форме.

Гэвин спал каменным сном. Просыпался и засыпал снова. И снова он видел сны, понимая, что спит.

Он был ребенком, и рядом никого не было. Мать и отец отбыли в Хромерию: отец должен был проводить какую-то церемонию, а мать поехала, чтобы быть рядом с ним. Они взяли с собой Гэвина, поскольку он был старшим, а Дазен и Севастиан остались дома со слугами и домашними рабами. Дазен проснулся в своей постели один. Он хотел позвать няню. Ему было почти одиннадцать – он был уже слишком большим, чтобы бояться темноты. Не уверенный в том, что именно он услышал, Дазен лежал в кровати, вслушиваясь, едва осмеливаясь дышать.

«Мне одиннадцать лет! Я уже большой, я не могу быть таким трусишкой».

Сбросив с себя одеяло, он потянулся туда, куда вечером кинул свой детский меч, и попытался достать его, не слезая с кровати. «Нет, слишком далеко». Тогда он набросил на него одеяло, которое продолжал держать за край, и потянул к себе. Меч слегка сдвинулся. Еще три попытки – и оружие было у него в руках.

Сглотнув, он вытащил меч из ножен. Послышался звук бьющегося стекла. Казалось, будто звук донесся снаружи, но Дазен знал, что это эффект особой планировки дома Гайлов. Двери здесь были огромными и толстыми. Звон стекла мог значить только одно: кто-то разбил одно из окон дальше по коридору. «В комнате Севастиана!»

Забыв о своем страхе, Дазен выпрыгнул из постели. Рывком распахнул дверь и бросился бегом. Коридор перед ним все тянулся, никак не желая заканчиваться. Дазен несся изо всех сил, но стены искривлялись. Он становился все меньше… меньше… казалось, вот-вот – и исчезнет.

Вот и дверь Севастиана! Его рука прошла сквозь дверную ручку. Он не мог коснуться ничего, не мог ничего изменить. Дверное полотно тоже оказалось проницаемым: Дазен бросился на дверь – и провалился внутрь.

Синий выцветок, стоявший над кроватью Севастиана, зарычал на него – синяя кожа, красная кровь, – выпрыгнул в окно и скрылся в ночи. Но Дазен не видел ничего, кроме окровавленного, безжизненного тела младшего брата. Он завопил. Потом поднял Севастиана с кровати, и запах крови накрыл его с головой. Его брат был мертв. Малыша проткнули насквозь – то ли мечом, то ли копьем; удар пришелся прямо в середину груди. Маленький Дазен, сотрясаемый безутешными рыданиями, не мог думать ни о чем другом, но спящий смог увидеть больше, чем сохранилось в его памяти.

Оружие пронзило Севастиана в верхней части груди и вышло из середины спины: очевидно, мальчик поднялся навстречу незваному гостю и был убит на месте одним сильным, уверенным ударом. У доброго, доверчивого Севастиана не было даже времени, чтобы увернуться или отразить удар: он просто не верил, что кто-то мог прийти среди ночи, чтобы его убить.

Дазен рыдал, размазывая ладонями кровь по безупречному, ангельскому лицу младшего брата. Севастиан лежал с закрытыми глазами; казалось, будто он просто спит. Дазен принялся трясти его:

– Вставай! Вставай!

* * *

– Вставай!

Гэвин проснулся от того, что его тряс Орхолам. Прошло несколько долгих мгновений, прежде чем он начал ощущать размеренное покачивание корабля и жесткие доски под своей спиной. «Из одного кошмара в другой…»

– И это сны, которые Ты посылаешь мне, Орхолам? – воскликнул он. – Катись с ними в ад!