После бури Гэвин заснул, и ему приснился сон – но он знал, что это не сон. Это было воспоминание. Несколько коротких мгновений он пытался бороться. «Нет, только не это! Орхолам, смилуйся, только не…»

Был первый Солнцедень после того, как его избрали Призмой. Он находился в своих покоях на верхушке башни, которая теперь считалась его башней. Полдень миновал, и с утренними и дневными ритуалами было покончено. Ему оставалось только умертвить четыре сотни извлекателей.

В дверь постучали, и вошла его мать. У Гэвина едва хватило времени на то, чтобы вернуться домой, быстренько перекусить и принять ванну. Его комнатная рабыня Шала – женщина в возрасте его матери, которую та прислала взамен его прежней рабыни, очевидно пытаясь сохранить целомудрие своего второго сына до скончания его дней, – выбрила ему грудь, а двое верховных люксиатов, Дейрон Утарксис и Камилеа Маларгос, умастили все его тело маслом и миррой. Это было переживание, которое ему не хотелось бы повторить. Лишь с большим трудом смог он допустить к своему обнаженному телу сестру двоих людей, которых он предал. Умащать полагалось все тело целиком, а когда тебе предоставлен выбор, кому предстоит натирать маслом твой стержень и шарики, то кого ты предпочтешь – дряхлого старика или пожилую женщину, имеющую причины тебя ненавидеть, пусть даже она об этом не знает?

Призма не принадлежал себе – он принадлежал всем сатрапиям, а также Орхоламу, своему семейству, делу поддержания мира между народами, и лишь после того, как каждый откусит свой кусок, он мог насладиться теми крохами, которые еще оставались.

Его медно-рыжие волосы перевязали на затылке, после чего верховные люксиаты водрузили на его голову корону с единственным камнем величиной с яйцо малиновки. На нем была церемониальная рубаха красного шелка, тканная золотом, открытая спереди и с такими короткими рукавами, что они были почти не заметны. Его штаны, тоже из красного шелка, оказались настолько тесными, что Гэвин боялся их порвать первым же резким движением. Однако он был представителем Орхолама на земле, ему подобало выглядеть мужественно и даже сексуально. В конце концов, ведь Орхолам воплощает силу творения, и в том числе силу воспроизводства… Мнение о том, как именно Его творческий потенциал соотносится с репродуктивным, колебалось в зависимости от того, какие именно верховные люксиаты брали верх в данный период времени. В любом случае утверждалось, что творение должно отражать творца: что наверху, то и внизу.

То, что культ, возглавляемый Призмой, время от времени превращался в культ самого Призмы, по-видимому, никого не волновало. По крайней мере никого из тех, кто стоял у власти. Гэвину, согласно его пониманию теологии, это казалось сомнительным. Но, будучи самозванцем, он боялся, что слишком громкие протесты могут его разоблачить, и покорно делал то, что ему говорили.

Фелия Гайл отослала из комнаты Шалу и молодого хмурого Черного гвардейца по имени Железный Кулак. Когда они вышли, она тихо сказала:

– Сын мой, если ты сможешь пройти через это, то станешь таким Призмой, какого не было уже тысячу лет. Весь этот день ты держался великолепно, лучше, чем… чем прежде.

Она имела в виду – лучше, чем настоящий Гэвин.

– Четыреста человек – ничего особенного. За свою жизнь я убил больше.

Тут спящий Гэвин внезапно отделился от своего воспоминания. «Действительно ли я так считал или просто пытался произвести впечатление на мать?» Он так отчаянно желал не подвести ее! Она была великолепна; к тому же он примерно представлял, чем она должна была рисковать, чтобы сохранить ему жизнь.

– Эти даже не будут отбиваться, – добавил он с кривой усмешкой.

Но Фелия не улыбнулась.

– Сними рубашку, мне нужно тебя помазать.

– Меня уже помазали.

– Это кое-что другое.

Она достала маленькую скляночку с желтовато-оранжевым то ли кремом, то ли лосьоном и принялась осторожно втирать вещество ему в кожу, ограничиваясь лишь теми местами, которые не будут прикрыты одеждой, словно мазь представляла собой ужасную редкость.

– Что это? – спросил он.

Мать не ответила. Вместо этого она сказала:

– Гэвин, я знаю, что до сих пор ты не относился серьезно к своим обязанностям Высочайшего люксиата, но после этого вечера… Твое предводительство над сатрапиями, уравновешивание цветов во всем мире – все это необходимые задачи, но ты выполняешь их на расстоянии. Этот вечер – единственный кровавый столп, на котором покоится вся твоя власть. И неважно, что в комнате не будет никого, кроме тебя и присягнувшего, – если Призма относится к своим обязанностям слишком легко, или наслаждается ими, или напивается допьяна, чтобы набраться смелости для этого нелегкого дела, слух об этом всегда просачивается наружу. Такой Призма никогда не остается дольше первых семи лет, а многие даже и этого не выдерживают. Солнцедень – день смерти целого сообщества, всего благородного собрания. Это та точка, где наша религиозная практика встречается с самым страшным и окончательным личным испытанием веры.

– Я не имел в виду относиться к этому легко, мама. Просто пытался разрядить напряжение.

– У тебя будет по две минуты на каждого, – продолжала Фелия, игнорируя его реплику. – Было бы предпочтительнее дать им и тебе хотя бы по пять минут, но количество извлекателей, выгоревших на войне, слишком велико.

– Мы могли бы начать раньше.

– Верховный Магистериум и Спектр посчитали, что, растягивая это Освобождение на несколько дней, они лишь привлекут лишнее внимание к войне и нанесенным ею ранам. Они хотят двигаться дальше. Все извлекатели согласились; большинство уже получило отпущение у низших люксиатов. Некоторые, правда, опасаются, что люксиаты сохраняют списки их грехов, чтобы впоследствии использовать против их близких…

– Но это же строжайше запрещено!

«Боже, неужели я был таким молодым и наивным?»

– Строжайше. Однако все равно случается. Мы искореняем подобные вещи, стараясь не поднимать шума, однако при том, что многие люксиаты происходят из благородных семейств, искушение зачастую оказывается слишком велико; они просто не могут не поделиться тем или иным важным кусочком информации… Итак, как я говорила, некоторые из исповедавшихся предпочли оставить при себе самые серьезные свои грехи, чтобы открыть их одному Призме. Очень скоро ты станешь обладателем множества мрачных секретов. При твоей памяти они станут мощным орудием, и это нормально. Только не делись этими секретами ни с кем другим – ни со мной, ни с твоим отцом. Он станет давить на тебя, вынуждая к этому. Открывая такие вещи собственному влиятельному семейству, Призма подрывает устои своей власти в тысячу раз больше, чем обычный люксиат, не умеющий держать рот на замке.

– Разумеется, – отозвался Гэвин.

К нему пришло внезапное озарение – сейчас он даже удивился, откуда оно могло взяться у столь молодого человека.

– Но некоторые умирают, так и не смыв со своей души все грехи, просто потому, что не хотят, чтобы Призма о них знал, верно?

Он был молод, но не глуп.

– Несомненно. Призма Развесистый Дуб был ни на что не годен, но Призма Айрин Маларгос, которая была до него, нашла способ проявлять милосердие к таким людям. Отпуская грехи тем, кто прежде был ее врагом, она спрашивала, имеются ли у них тайные грехи, которые они могли бы молча исповедать перед Орхоламом, чтобы вместе с ней попросить Его о прощении. Следует понимать, что это никак не соответствует писаниям, ведь оглашать свои грехи – значит позволять свету проникнуть к ним, теологически это необходимо. Однако ее подход был проявлением великого милосердия. И ты сам понимаешь, что такие вещи не остаются в тайне. Люди ее очень любили.

– Пожалуй, это действительно хорошая идея.

– Призма Маларгос продержалась два срока, но, вероятно, лишь потому, что у Спектра не было причин ее бояться. Она никогда не пыталась продвигать свою семью или идеи, которые были ей близки. Она была всего лишь номинальной фигурой, не более. Подумай хорошенько, нужна ли тебе такая судьба.

Гэвин повернулся, чтобы посмотреть на эту кроткую женщину, столь часто и с такой заботой опекавшую его. Какая сталь у нее внутри! Было ли это ее естественным состоянием, просто скрытым от глаз, или так проявилась ее готовность сделать все возможное для защиты своего последнего оставшегося в живых сына?

– Я дал сатрапиям множество причин бояться меня, мама. Немного любви сейчас не помешает.

Она наклонила голову:

– Как тебе будет угодно, отче.

Оранжевая во всем, Фелия Гайл обычно не упускала возможности оттенить это почтительное обращение лукавой усмешкой. Но на этот раз она не смеялась – она отдавала ему дань уважения, которого Гэвин, совсем юноша, все еще страстно жаждал от своей матери. Почтение десятков тысяч других людей стимулировалось извне, оно не было естественным; нечто подобное могла дать ему только мать.

Разумеется, он не мог и надеяться на уважение со стороны отца.

Фелия закрыла склянку.

– Мазь, которую я на тебя нанесла, будет предохраняться до рассвета другими маслами, которыми тебя умастили. Это смесь крошечных частиц незапечатанного желтого люксина со сверхфиолетовым. Тебе будет достаточно извлечь немного сверхфиолетового, чтобы твое тело начало светиться, даже в затемненной комнате. Весьма впечатляющее зрелище. Используй эту мазь бережно и не подходи слишком близко к факелам, иначе люксин разрушится. Изготовление такой мази требует от желтых невероятного труда, и весь процесс держат в строжайшем секрете. При желании ты можешь заставить светиться также золотые нити, вплетенные в ткань твоей одежды. Для извлекателей это будет последний и священнейший момент их жизни. Сделай его особенным, Гэвин.

«Как всегда, никакого давления».

– Серьезно? Безделушки и магические фокусы?

Его мать глубоко вздохнула:

– Кажется, я припоминаю, что Дазен после битвы на Кровавом Хребте удостоил высочайшей награды командира, который разгромил противника при помощи иллюзии, при том что, если бы его враги успели подумать рационально, эта иллюзия не обманула бы их даже на мгновение.

Она подождала, но он не желал пойти ей навстречу, признав ее правоту.

– «Бывают моменты, когда в одном мгновении заключена вечность», – продолжала Фелия, цитируя его самого. – Я бы предложила, чтобы в тот момент, когда ты нанесешь удар, твое тело начало светиться и светилось все ярче по мере того, как извлекатель будет умирать – как символ вознаграждения, ждущего его в вечности. Впрочем… ты Призма, отче, так что решать тебе.

Порой она бывала невероятно циничной, его дорогая матушка.

– Я самозванец… – прошептал он.

Фелия дала ему пощечину. Маска ее спокойствия была настолько совершенной, что он не мог даже заподозрить кипящей под ней страсти, пока та не прорвалась наружу. Потом, в одно мгновение, Фелия снова успокоилась. Она смазала лосьоном его горящую от удара щеку. Ее голос прозвучал тихо, но каждое слово было выверенным, отточенным, как кинжал:

– Мы все здесь самозванцы. И все стараемся из последних сил, чтобы поддерживать башню иллюзий и неуместных надежд. Не подведи нас, мой любимый сын.

* * *

После этого сон Гэвина перескочил вперед, к его долгому пути через площадь, сквозь ликующие возгласы, восхваления и молитвы других верховных люксиатов, благословляющих Призму и его работу. Были выставлены изысканнейшие яства и редчайшие вина. В некоторых случаях целые общины устраивали паломничество на Малую Яшму, чтобы попрощаться с любимым цветомагом, особенно хорошо послужившим их городу. В этом году это означало в первую очередь извлекателей, проявивших особый героизм на войне.

Несмотря на праздничное настроение, Черные гвардейцы прохаживались среди толпы, приглядывая за теми извлекателями, кто был близок к выцветанию. Инциденты случались каждые несколько лет, а сейчас, по окончании жестокой войны, страже, несомненно, следовало быть начеку.

А потом Гэвина пригласили в какое-то помещение, где в его руку вложили длинный тонкий кинжал. Тяжелые двери закрылись, полностью отрезав веселый гомон пирующих. Ему следовало переходить из одной комнаты в другую и так по окружности всего основания Башни Призмы. Каждая из этих комнат была крошечной, с минимумом украшений; в каждой стоял кувшин с вином и еще один, поменьше, – с отваром для слабых духом. Здесь же располагалась скамеечка для коленопреклонений и подушки: некоторые извлекатели предпочитали проводить последнюю ночь в молитвенном бдении. Другие отдыхали за разговором с близкими и друзьями в соседних, более просторных помещениях или снаружи, ожидая, пока за ними придут люксиаты. Согласно воле Орхолама, вначале Призма принимал женщин.

Первой была изможденная извлекательница лет сорока пяти. Она бережно опустилась на колени на скамеечке в передней части комнаты, спиной к маленькой дверце, через которую люксиаты потом вынесут ее тело, лицом к вошедшему Гэвину.

– Приветствую тебя, дочь моя. Да пребудет на тебе благословение света! – проговорил он.

Та не отвечала, молча глядя на Гэвина. Он прошел вперед и уселся перед коленопреклоненной женщиной.

– Я пришел, чтобы отпустить тебе грехи.

Молчание. Как правило, перед дверью один из люксиатов должен был предупреждать Призму в случае, если имелись какие-либо особые обстоятельства – если извлекатель был немым или мог проявить агрессию или что-либо еще. На этот раз ему не сообщили ничего, кроме имени женщины.

– Вэл Паршам, ты желаешь мне что-нибудь сказать? – спросил Гэвин, чувствуя себя неловко.

– То, что вы делаете, – наконец отозвалась она. – Это все неправильно. Это не то, чего желает Орхолам, это жалкая пародия. Для меня это явственно говорит о людях, которые до последнего цепляются за власть, заставляя платить других.

– Бояться – это нормально, – успокаивающе произнес Гэвин.

– О, я не боюсь за свою жизнь! Твоя душа – вот что меня страшит, верховный лорд Призма! Да простит тебя Орхолам, ибо этой ночью ты совершаешь убийство!

Она оттянула низкий вырез своей блузы, открывая ему доступ к своему сердцу.

– Убей меня сейчас, лорд Призма, но пусть настанет день, когда ты покончишь со всем этим – или с тобой самим будет покончено! Трепещи, ибо Орхолам справедлив!

Гэвин встал, смочил языком губы – они совсем пересохли. Сморгнул, приближаясь к ней словно в тумане.

– Благословляю тебя, дочь моя.

Поглядев женщине прямо в лицо, он вонзил ей в сердце кинжал. Он не отрывал взгляда от ее глаз, в которых не было гнева, до тех пор, пока в них не угас свет. Затем потянул за веревочку, вделанную в ее скамейку. Звякнул колокольчик, в комнату вошли двое люксиатов и подхватили коленопреклоненное тело прежде, чем оно коснулось пола. Отворилась боковая дверь.

– Вы прекрасно уложились во время, лорд Призма. После следующей комнаты вас будут ждать вода и фрукты. Имя – Далила Тэй, под-красная.

Спустя несколько мгновений он был уже в следующей комнате.

Женщине, преклонившей колени на скамеечке, не могло быть больше двадцати пяти лет. Она плакала.

– Дочь моя, да пребудет с тобой благословение света!

Она разразилась рыданиями. Гэвин уселся.

– Я пришел тебя исповедать, чтобы ты могла войти в свет чистой и непорочной, не зная стыда.

– Верховный лорд Призма, у меня есть дочка. Ей три года. Пожалуйста, скажите, что я не делаю ничего плохого, оставляя ее! Я ведь и сама понимаю, что больше не могу контролировать под-красный. Я… Мне не следовало извлекать так много во время войны. Надо было быть умнее.

– Как имя твоей дочери?

– Эссель.

– Эссель. О ней позаботятся, Далила Тэй. Я лично прослежу за этим.

– После войны у нас не осталось никого из близких… Понимаете, я выросла рядом с сиротским приютом. Нет, некоторые из люксиатов были вполне благонамеренны, но… Пообещайте мне, что она не попадет туда, верховный лорд, умоляю вас! Я не заслужила просить вас об одолжении, но все же…

– Я позабочусь о ней, обещаю.

Прозвенел колокольчик, оповещая Гэвина, что он исчерпал свое время. Женщина нервно сглотнула.

– Я должна сказать кое-что еще… Простите, я знаю, что заставляю других ждать…

– Я здесь, я никуда не уйду, – успокоил ее Гэвин. – Говори то, что считаешь нужным.

– Это была моя идея… В Гарристоне. Мой муж был красным. Мы с ним проделывали такой фокус: он выпускал в воздух струю, а я поджигала. Мы показали это нашему командиру, и он перехватил у нас эту идею и выдал за свою. Но придумала это я… Поллос предупреждал меня, чтобы я никому не рассказывала, что это будет использовано во зло, а я взяла и рассказала. Столько людей… Ведь целый город сожгли! Говорят, только в одном этом городе погибло восемьдесят тысяч…

И она снова разразилась рыданиями, не в силах продолжать. «Это была не твоя вина, – хотелось сказать Гэвину. – Виноват был я. Точнее, мой брат. Это мы отдавали приказы. Мы знали обо всем. Мы знали – и возложили бремя ответственности на таких, как ты».

Колокольчик прозвонил вновь, более настойчиво. Охваченный молчаливой яростью, Гэвин выстрелил нитку синего люксина и сорвал колокольчик со стены. Он опустился на колени напротив Далилы и взял ее руки в свои.

– О Владыка Света, Орхолам, Боже наш, воззри на Твоего смиренного слугу! Молим Тебя, проникни в нас и познай наши сердца! Пусть Твой целительный свет очистит нас от грехов содеянного и несодеянного! В горниле войны мы совершали неизреченные вещи. Пусть люксиаты говорят, что бремя этих преступлений лежит на наших командирах, но… Орхолам, Отче наш, это бремя гнетет наши души! Мы раскаиваемся в нашем гневе и безрассудстве и в том, что не исполнили свой долг. Прости Свою дочь, Орхолам, отними от нее вину и стыд и позволь ей вовеки идти рядом с Тобой!

Говоря, Гэвин заставил свое лицо тихо светиться – сверхфиолетовый и желтый люксин в совокупности с волей инициировали незавершенные кристаллы мази, так что создалось впечатление, будто он сам сияет Орхоламовым светом. Далила воззрилась на него большими влажными глазами, полными изумления, но также и умиротворения. Гэвин улыбнулся ей и дождался на ее лице ответной улыбки. Лишь тогда он вонзил в ее сердце кинжал.

И его собственное сердце пронизало холодом.

(Впоследствии он сдержал данное ей слово. Фелия помогла ему отыскать подходящую семью, чтобы отдать туда девочку на воспитание. Теперь Эссель была Черной гвардейкой.)

Верховный люксиат Джорвис открыл дверь:

– Лорд Призма, мы отстаем от графика. Нам придется отложить ваш отдых до…

– Нет.

– Очень хорошо. Следующая исповедница уже ожидает вас. Ее имя…

– Нет!

Стоило ему повысить голос, как рядом тут же возник командующий Черной гвардией Анамар. Он держался угрожающе, его пристальный взгляд был направлен на Гэвина. «Я это запомню. Это будет стоить тебе карьеры».

– Слишком мало времени, – сказал Гэвин.

– Тут ничего нельзя сделать. Церемония должна быть завершена к восходу солнца. Мы ведь согласились…

Пылая гневом, Гэвин двинулся по коридору, который вел во двор, к пирующим. Анамар шагнул вперед, преградив ему путь к двери.

– Если вы хотите, чтобы ваши колени вам еще послужили, – сказал ему Гэвин, – вы сейчас же преклоните их и уберетесь с моей дороги к чертовой матери!

Командующий бросил взгляд на верховного люксиата и отступил в сторону. Вставать на колени, однако, он не стал. Гэвин прошел мимо него и взошел на подиум, перешагивая через две ступеньки. Он выпустил в вечерний воздух две струи пламени, привлекая всеобщее внимание.

Позже он не мог вспомнить, какие в точности слова использовал: произнесение речей стало для него второй натурой. Что-то насчет того, что этот год является судьбоносным и в то же время принес им всем суровые испытания. Что скорбь об уходящих извлекателях станет украшением Орхоламовых небес. Что особые обстоятельства требуют нетривиальных действий. Капелька лживого смирения и откровенного обмана.

– Для меня, исполняющего обязанности вашего Призмы, драгоценна каждая минута, проведенная с каждым кающимся перед лицом Орхолама. Эти минуты – самое священное, что я знаю. Поэтому ради самого себя я вознес Орхоламу молитву, прося Его не быть для меня слишком суровым господином. И Орхолам явил свою милость! Он даровал мне особое произволение! В этот раз я буду пребывать с кающимися и исповедовать каждого из тех, кто ожидает Освобождения, так долго, как в этом будет необходимость, пусть даже это займет три дня! Праздник будет продолжаться – за мой личный счет – до тех пор, пока мы не уделим подобающее внимание каждому из наших дорогих извлекателей!

Его заявление было встречено приветственным ревом толпы. Две минуты на исповедь? Для тех, кто отдал жизнь на службе сатрапий? Конечно, это никого не устраивало, даже самих люксиатов, настаивавших на этой необходимости! Объявив это особым произволением в ответ на его собственную слабость, Гэвин выказал свое смирение. Все присутствующие понимали – или поймут на протяжении следующих двух дней, – что, увеличивая время аудиенций, он удваивает, если не утраивает, собственное бремя.

Однако если уж пытаешься быть самозванцем, надо хотя бы делать это как следует.

Гэвин спрыгнул с возвышения и пошел обратно внутрь, мимо разинувших рты распорядителей, надсмотрщиков над рабами и люксиатов, только что осознавших, что их собственные труды также удваиваются – кошмар снабженца, долгие часы, которыми им придется пожертвовать, чтобы Гэвин мог показать себя.

– Обеспечьте мне это, – сказал им Гэвин. – Как угодно, но делайте!

Войдя в башню, он прошагал мимо Анамара, направляясь к следующей комнате. Возле двери он приостановился и повернулся к начальнику гвардейцев, который угрюмо хмурил брови.

– Ах да, командующий, я едва не забыл!

Проходя мимо, Гэвин обмотал ноги гвардейца невидимой сверхфиолетовой сетью и теперь выстрелил вдоль этих нитей щупальцами зеленого люксина. Прежде чем командующий успел понять, что происходит, они обвились вокруг его коленей. Гэвин сжал кулак – и зеленый люксин раздробил Анамару коленные чашечки.

Тот как подкошенный рухнул на пол – удержавшись от крика, что само по себе было достойно восхищения.

Видит Орхолам, разумеется, Гэвин действовал опрометчиво – но ведь это сработало! Нет, конечно же, он мог сперва мысленно перебрать всех друзей командующего и прикинуть, кто из них сочтет себя оскорбленным, кто затаит мысль о мести, – но за это время возможность действия была бы упущена. Гэвину уже доводилось выбираться из множества ситуаций благодаря своей харизме и откровенной наглости.

– По окончании церемонии я хочу видеть вашего преемника, – сказал Гэвин.

Однако сон на этом не закончился.

Гэвин прошел в следующую комнатушку, где исповедал аташийку-зеленую, Прайян Навайед. Она созналась в том, что обманывала своего нанимателя, была ленива в несении службы, часто не повиновалась приказам, а также избивала других рабов с неоправданной жестокостью.

За ней была Джалех Родрес, красная – похоть, гордыня, гнев.

Талия, синяя – гнев, зависть. Чинила препятствия свадьбе своей сестры.

Кхордад Крузан, синяя-зеленая – гордыня. Ненависть к большинству членов своей семьи, ненависть к своему нанимателю, ненависть даже к Самому Орхоламу.

Эстефания Камаэль, красная – горечь и злоба.

Наири Патель, зеленая – выцвела настолько, что уже не могла выговаривать слова.

Белит Бераэнс, синяя – гордыня.

Билит Бераэнс, ее сестра-близнец – тоже синяя, тоже гордыня. Она гордилась даже тем, что ей довелось прожить дольше своей старшей сестры, пусть даже на несколько минут. Гэвин не стал указывать ей, что, поскольку Белит родилась на несколько минут раньше, это означало, что, по сути, они сравнялись.

Алондра Патель, сверхфиолетовая – выцвела настолько, что ее пришлось держать.

Ада Хан – зависть, страх. Бедная женщина была вся в слезах и не могла найти в себе смелости, как Гэвин ни пытался ее воодушевить. Люксиатам тоже пришлось ее держать.

Махназ, красная – уже исповедалась.

Амеретет, синяя – уже исповедалась.

Пелагия Флораэнс – ересь. Ранее отвергла свои убеждения, но втайне продолжала их исповедовать.

Иссан-Портниха – обманывала своих покупателей, заявляя, будто использует магию, хотя в действительности делала это крайне редко.

Нига Роу – шпионила за своим нанимателем, проявившим к ней доброту.

Нин-Ки-Гал Дэй, зеленая – уже исповедалась.

Йиска Тьюз, зеленая-желтая, одна из нескольких извлекательниц ангарского происхождения в этой группе, – зависть, гордыня, неверие.

Дальше был короткий перерыв на обед. Молитвы, которых Гэвин почти не слышал. Не чувствовал вкуса еды у себя во рту. Поев, вернулся к работе.

Хагнес, зеленая – во время церемонии напилась до остолбенения, так что была не способна что-либо выговорить на исповеди. Прежде чем убить ее, Гэвин постарался перечислить в молитве все основные грехи, надеясь, что это ей поможет.

Фиделия Дор, сверхфиолетовая – объявила, что не имеет грехов. Тем не менее за ней тянулся шлейф разрушенных отношений, и она так и не смогла увидеть, даже после мягкого подталкивания со стороны Гэвина, что общим звеном во всех них была она сама.

Ли-Лит Оуареа, красная-оранжевая-желтая – тайно пыталась сделаться выцветком; призналась, что не сумела учесть всех последствий.

Милитта Али, красная – женщина-воин, была захвачена в плен отрядом «Синеглазых демонов» на службе Дазена, которые вырвали ей язык. Она была неграмотной, поэтому Гэвину пришлось прибегнуть к языку жестов и задавать вопросы, на которые можно было отвечать «да» или «нет». Было видно, что исповедь доставила ей облегчение: никто из люксиатов, которых она посещала прежде, не додумался или просто не взял на себя труд попытаться ее понять. Кретины.

Гхила-Каменщица, под-красная. Тихая женщина. Улучив момент, напала на Гэвина, когда ей показалось, что он отвлекся.

(«Прошу, позволь мне проснуться!»)

Эльпида Бауэр, желтая – призналась, что любит своих детей больше, чем Орхолама. На полном серьезе, она считала это настоящим грехом! Ей пришлось сказать Гэвину несколько ободряющих слов, прежде чем он нашел в себе силы ее убить.

Нюкиммут Роза, синяя – промолчала всю исповедь, не спуская с Гэвина глаз, наполненных ненавистью. Он ждал нападения, но она так и не решилась.

Зенана Зенамус, красная – потратила все отведенное ей время, до последней секунды, горделиво перечисляя свои грехи. Среди них была жестокость, шокирующие откровения касательно животных, пытки, каннибализм, многочисленные убийства, богохульство, осквернение алтарей с участием совращенных ею люксиатов – все, что только можно было придумать, чтобы сеять ужас и хаос. «Но теперь, – провозгласила она со смехом, – поскольку мне таки удалось перед смертью получить отпущение грехов, я буду с Орхоламом в раю!»

Тагирит, желтая – всего-навсего убила своего мужа, который регулярно ее избивал. После Зенаны это был словно глоток свежего воздуха.

Кирьяка Киреус, синяя из знатного семейства. Присоединилась к повстанцам Дазена, а когда они проиграли войну, подкупила работорговцев, чтобы те забрали всех ее слуг, но оставили ее на свободе. С тех пор повсюду разыскивала своих людей, чтобы выкупить их обратно, но времени не хватило.

Луада, красная – покаялась, что во время войны участвовала в резне, устроенной в небольшой аташийской деревушке, однако не чувствовала себя виноватой в том, что распыляла красный люксин над Гарристоном.

Цул, под-красная – созналась в тысяче мелких жестокостей, которые, как она лишь теперь поняла, происходили из ненависти, наполнявшей ее жизнь. Множество вещей вызывали в ней злобу и зависть, и хотя эти чувства так и не нашли выражения и не вылились в действие, тем не менее она потратила на них все отпущенные ей годы и таланты. По ее словам, больше всего она согрешила против Орхолама, разбазарив впустую его величайший дар – жизнь.

Сар-Рат Бибиана, под-красная – сделала попытку выцвести, и ее пришлось накачать успокоительными до такой степени, что она не смогла исповедаться.

Шала Смит, красная – перебрала алкоголя, не смогла исповедаться.

Тасмитаф, оранжевая – призналась, что всю жизнь лгала и манипулировала людьми. Когда-то давно она уже исповедовалась люксиату в том, что изменяла мужу, но до сих пор чувствовала вину и за это тоже.

Эдна, синяя – сказала, что не может говорить о своих грехах даже с Призмой, настолько они черны. Никакие уговоры не сумели ее поколебать.

Илли Патель, желтая – напала на Гэвина. Каким-то образом ей удалось скрыть, насколько далеко зашло ее превращение в выцветка.

Лемта, красная – выцветок. Когда Гэвин вошел в комнату, она была прикована к скамеечке для коленопреклонений. Говорить не смогла.

Меджигда, синяя – выцветок. Тоже была в цепях. Говорить могла, но ее было невозможно понять.

Тамайюрт, сверхфиолетовая – получила на войне такие тяжелые ранения, что не смогла разговаривать. Все ее тело покрывали ожоги и сочащиеся язвы. Тем не менее она была в полном сознании, улыбалась Гэвину, отказалась от отвара и была полностью готова к Освобождению. После нее Гэвину пришлось целую минуту собираться с духом, прежде чем перейти в следующую комнату.

Парвин, красная – воровка.

Тамаццальт, синяя – еще одна обладательница длинного списка грехов, настолько невероятных, что Гэвин заподозрил, что она их выдумала, будучи не в себе.

Дульсеана Хавид, молодая под-красная, знатная рутгарка аташийского происхождения. Изменяла мужу. Эту информацию следовало запомнить. Впервые за эту ночь Гэвин использовал свое положение в корыстных целях.

Таммент Тейлор, синяя – коротко перечислила: «Зависть, похоть, ненависть, жадность, лень. У вас сегодня еще много работы, так что не будем затягивать, да?»

Тацеллойт, синяя… Здесь Гэвин обнаружил настоящую причину того, зачем его тело намазали маслом: так гораздо проще оттирать кожу после того, как твоя кашляющая кровью жертва забрызгала тебя с головы до ног. Быстренько сполоснуться в умывальнике – они стояли в переходах между каждыми двумя комнатами, – быстренько переодеться в чистое – люксиаты держали наготове смену церемониальных облачений, – и ты входишь в следующую комнату так, словно ничего не произошло.

Тинзин Хан… Ее он впоследствии так и не смог вспомнить, хотя даже специально посмотрел записи. Тинзин Хан, зеленая, из Плывущего Города в Кровавом Лесу, состояла на службе у управляющего кроволесского сатрапа. Никакого воспоминания! Что-то сломалось в нем в тот момент, когда люксиаты смывали кровь с его лица и облачали его в новую одежду, так, словно это было в порядке вещей. Что-то сломалось в самой его памяти, которой он так гордился.

И теперь, хотя он и мог при желании вспомнить их цвета, их истории, их грехи и манеру вести себя, он смотрел на этих извлекательниц по-другому; он отталкивал их от себя, не давал к себе приближаться. Они превратились просто в имена и грехи, которые он должен был отпустить.

Илли Александер – сплетница.

Луида Мосс – отравительница.

Тинзин – бунтовщица.

Талия – завистница.

Белл Ласточка – соблазнительница.

Ли-Ли Соленс – выцвела.

Хения Делаэн – выцвела.

Майла Лорос – выцвела.

Пелагия Бриз – шпионка.

Меджида Талор – ненависть.

Тахирит Хан – алчность.

Эдна Вуд – лень.

Тасмитев – похоть… Возможно ли, чтобы у женщины, оставшейся девственницей до самой смерти, главным грехом была похоть? Оказывается, да… Но после этого открытия Гэвин снова погрузился в апатию.

Джалех Смиф – подстрекательство к убийству.

Наири Множество Вод – похоть.

Лемта – ненависть.

Потом даже сами грехи стали казаться ему одинаковыми. «Мой муж никогда меня не понимал», «Если бы у меня было столько же богатства, сколько у моего соседа», «Судьба обошлась со мной несправедливо»… Гэвин мог изобразить на лице внимание, сочувствие, произносить те же избитые фразы, те же заезженные слова стандартных молитв. Он мог заставить свой голос звучать искренне, убедительно – но сам слышал его словно с другого конца туннеля. Даже при всей его великолепной памяти от каждой кающейся оставалось лишь имя с одной прикрепленной к нему деталью. Словно их грехи не стоили того, чтобы освобождать для них место, разве что в них имелось что-либо действительно выдающееся.

Титрит – толстуха…

В глубине души он сам был в ужасе от себя. «Толстуха?! Да нет же, она… она синяя извлекательница! Благочестивая, честная женщина. Исполненная страха, но решительная». Дрожащий голос, трясущиеся жирные щеки, и… скука. Не скука – смертная тоска!

Але Арибар – пыталась его соблазнить, чтобы избегнуть Освобождения. Впрочем, ее привлекательности не хватило даже не то, чтобы вызвать в нем искушение.

Дайанте Нолль – великолепные золотистые волосы.

Титайя Кокс – какие-то непонятные бородавки по всему телу. После нее Гэвин дважды вымыл руки.

Хёбё Али – заявила, что имела сотню любовников. Страшная, как смертный грех.

Мелита Мелаэнс – большие руки… Очень большие руки.

Агата Мэйсон – как она вообще могла что-то делать с такими буферами?

Лейла Три – любительница строить гримасы.

Нурит Хекс – родимое пятно на лице.

Бьюла Блю – безбровая.

Ливна Смит – верхние передние зубы торчат, как у бобра.

Наамии – все время откашливалась. Орхоламовы яйца, когда эта женщина наконец перестанет откашливаться?

Ора Орестес – седые волосы. Похожа на милую старушку.

Пенина Дураэнс – отчаянно трусила.

Майну – была пьяна.

Эрсилия – выцвела.

Джильберта Гонцала – ругалась крепче любого из знакомых ему солдат или моряков.

Нева – ужасно тощая; должно быть, у нее были проблемы с питанием.

Зения – уродина.

Сар-Ра Хеш – дезертирка.

Байли Дуб – коренастая.

Кхордад Али – роскошная женщина, но очень подавленная. От нее постоянно пахло дерьмом из-за того, что с ней сделали в плену во время войны.

Титайя Браун – крестьянка.

Эльпида – от этой пахло недавним соитием.

Дианте… как ее там? Все время плакала.

Хагнес – тоже плакала.

Хёбё Браун – болтала без умолку.

Подэрдж. Странное имя.

Парвин Ниссани – Гэвин свернул себе запястье из-за того, что лезвие наткнулось на ребро.

Ада Гил – издала смешное тихое «йип», когда кинжал вошел в ее тело.

Ливна Эло – обильно обмочилась, умирая. Проклятие! Разве их не должны водить в туалет за несколько минут до церемонии, чтобы этого избежать?

Наамии Патель – эту стошнило кровью.

Ора Йон – неудачная попытка нападения.

Йиска – болтунья.

Амеретет Али – невероятно красивая. Пыталась его соблазнить. Гэвин даже чуть было не поддался, но потом понял, что она просто боится и готова на что угодно ради нескольких дополнительных минут жизни. Даже изменить мужу в последний момент, вместо того чтобы отойти к Орхоламу чистой.

Ихсан – посредственность. И как извлекательница, и как женщина, и как грешница.

Эрцилия. Умерла с достоинством.

Эви Черная. Красивое имя; что еще?

Дульчина Дульчеана… Гэвин не хотел ее помнить, но и не мог забыть. К тому времени, как до нее дошла очередь, он убивал уже почти девять часов. Извлекательница ждала его посреди комнаты, положив руку на спинку скамьи. Ей было, наверное, не больше шестнадцати лет. Черноволосая красавица с радужками, готовыми взорваться красным, оранжевым, желтым и зеленым. Она улыбнулась ему – широко и искренне, без попытки соблазнить, без капельки страха. Кажется, она была просто рада его видеть. Гэвин немедленно потерял голову.

– Приветствую тебя, дочь моя. Да сияет над тобой свет во веки веков! Дульчина, если ты хочешь…

– Тс-с, – проговорила она, приложив палец к губам. – Я уже исповедалась.

– В таком случае, может быть, ты хотела бы вместе со мной вознести какие-либо молитвы или песнопения?

Девушка покачала головой.

– Милорд Призма, вы весь день были заняты Орхоламовой работой и продолжите выполнять ее всю ночь и завтрашний день. Позвольте мне сделать вам подарок. Это единственное, что я могу вам подарить: мои пять минут. Если хотите, можете поговорить со мной, или давайте вместе помолчим. Если вы предпочитаете одиночество, можете Освободить меня сразу – или в конце, если вам приятнее компания. Поступайте, как вам больше нравится.

Сперва Гэвин не понял. Наверняка за этим что-то стоит, какая-то выгода. У нее ведь больше ничего нет! Это ее последние пять минут, в то время как для него они – лишь еще одна песчинка в переполненных песочных часах.

Но никакой выгоды не было. В ее ясных глазах не было обмана. Он смотрел на нее десять, двадцать, тридцать секунд… А потом ощутил ярость, причины которой сам не мог понять.

А потом его прорвало.

Гэвин зарыдал. Извлекательница заключила его в объятия. И они заплакали вместе.

И прошло пять минут, и прозвонил треклятый колокольчик.

Гэвин встал. Попросил у девушки прощения. Поцеловал в губы. И убил.

…И вместе с ней умерла его вера в Орхолама. Вера, пережившая войну и одиночество, бойни и предательства, но не сумевшая пережить святейшую ночь в году.

Была полночь. Гэвин убил сотню извлекательниц. Оставалось еще триста двадцать семь.

Тридцать часов спустя, как раз перед восходом солнца, Гэвин убил последнего человека. После этого он отправился в свои покои – и впервые с тех пор, как он низверг на землю ад, извлек черный люксин.