– Одолжи мне свою собаку, – потребовал Цзян Чэн.

Цзинь Лин сбросил оцепенение – и тут же замялся, но дядя стрельнул в него грозным взглядом, и он в конце концов свистнул. Духовный зверь примчался в три прыжка. Вэй Усянь весь окаменел и безропотно позволил утащить себя за шкирку в глубь лавки.

Цзян Чэн занял пустую комнату и бросил своего пленника на пол, а собака вошла следом и села у входа. Дверь за ними закрылась. Вэй Усянь не сводил глаз с духовного зверя, опасаясь, что тот накинется на него.

Цзян Чэн в два счёта уложил Вэй Усяня на лопатки – очевидно, по-прежнему хорошо помнил все его слабые места. Он неторопливо сел за стол и налил себе чая.

Долгое время оба молчали. Над чашкой поднимался пар; Цзян Чэн, так и не сделав ни одного глотка, вдруг яростно швырнул её о пол и попытался натянуть улыбку.

– Ничего… сказать не хочешь?

Они выросли вместе, и Цзян Чэн, поди, сам не знал, сколько раз видел, как Вэй Усянь в ужасе улепётывает от собак. Отпираться можно было перед кем угодно, но только не перед главой клана Цзян. Иметь дело с Цзыдянем и то проще, чем с ним.

Вэй Усянь ответил как есть:

– Не знаю я, что тебе сказать.

– Ты всё такой же: ни стыда, ни раскаяния, – тихо произнёс Цзян Чэн.

В прежние времена они часто обменивались колкостями, и Вэй Усянь не задумываясь брякнул:

– Это ты топчешься на одном месте.

Цзян Чэн язвительно рассмеялся.

– Что ж, давай проверим, кто из нас топчется на одном месте.

Всё ещё неподвижно сидя за столом, он отдал приказ собаке, и та сразу же поднялась.

Вэй Усянь обливался холодным потом уже от того, что в одной комнате с ним оказалась огромная зубастая псина, а тут она ещё и подошла вплотную, насторожив уши в ожидании новой команды. Стоило Вэй Усяню услышать её тихое рычание у самого лица, как он оцепенел с головы до пят. Может, он и позабыл те дни, когда ребёнком ему приходилось в одиночку выживать на городских улицах, но как забыть непреодолимый ужас, когда собачья свора преследует тебя по пятам и рвёт зубами и когтями? Страх этот пустил в сердце глубокие корни – ни вытравить его, ни пересилить.

Цзян Чэн отвёл глаза и спросил:

– Кого-кого ты сейчас позвал?

С перепугу Вэй Усянь чуть не растерял все свои души разом. Он и сам не понял, что кого-то зовёт. Только когда собака, повинуясь приказу, отошла, Вэй Усянь кое-как вернул себе самообладание, поднял голову – и с изумлением застыл: Цзян Чэн теперь стоял прямо напротив него.

На поясе Цзян Чэна висел кнут; он положил на него руку, склонился над Вэй Усянем и заглянул ему в лицо. Потом, помедлив, снова выпрямился.

– Кстати, совсем забыл спросить: когда вы с Лань Ванцзи так славно спелись?

И тут до Вэй Усяня дошло, кого он только что звал на помощь.

Цзян Чэн мрачно усмехнулся.

– На горе Дафань он из кожи вон лез, чтобы тебя защитить. Мне всё было любопытно, с чего бы это… – Цзян Чэн сразу же поправился: – Хотя кто знает – может, Лань Ванцзи защищал вовсе и не тебя. Клан Гусу Лань вряд ли забыл, что ты творил вместе со своим верным псом. Человек вроде Лань Ванцзи, которого все превозносят за безупречность и праведность, вряд ли стал бы терпеть рядом кого-то вроде тебя. Возможно, он вступился за своего дружка, чьё тело ты украл.

Слова Цзян Чэна звучали резко и ехидно, а похвала в его устах казалась издёвкой, да ещё и приправленной грязными намёками.

– Следи за языком! – не сдержался Вэй Усянь.

– Никогда не считал нужным, или ты запамятовал?

– И то правда, – хмыкнул Вэй Усянь.

Цзян Чэн тем временем продолжал:

– Следи за языком… Кто бы говорил! Сам-то на горе Дафань следил за языком, когда отчитывал Цзинь Лина?

Вэй Усянь остолбенел. Цзян Чэн, захватив преимущество, перешёл в наступление. Он холодно улыбнулся.

– «Мать родила, а манерам не научила». Умеешь ведь ударить по больному! Цзинь Лина постоянно поливают грязью за спиной – и всё благодаря тебе! Хотя о чём это я? У птиц высокого полёта память коротка! Может, ты и забыл все свои клятвы и слова, но вот забывать, как погибли его родители, не смей!

– Ничего я не забыл! – вскинулся Вэй Усянь. – Только… – Он запнулся, сам не зная, как продолжить.

– «Только» что? Слов подобрать не можешь? Ничего, вернёшься в Лотосовую Пристань, встанешь на колени перед поминальными табличками моих родителей и не спеша всё расскажешь!

Вэй Усянь взял себя в руки. Его мысли лихорадочно заметались в поисках пути к бегству. Он, конечно, мечтал вернуться в Лотосовую Пристань, но не в ту, где сейчас заправляет Цзян Чэн!

Вдруг раздались торопливые шаги, и в дверь громко застучали.

– Дядя! – позвал Цзинь Лин.

Цзян Чэн повысил голос:

– Где я сказал меня ждать? Чего ты сюда примчался?

– Дядя, у меня важная новость!

– Когда я тебя бранил, ты ни о чём таком даже не заикнулся, а тут тебя внезапно осенило?!

– Потому и не заикнулся, что ты меня бранил! – сердито буркнул Цзинь Лин. – Так будешь слушать или нет? Если нет, то я вообще ничего рассказывать не стану!

Кипя от гнева, Цзян Чэн всё-таки распахнул дверь.

– Говори и катись отсюда!

Как только дверь открылась, Цзинь Лин шагнул в комнату. Он уже успел переодеться.

– Случилось кое-что серьёзное. Думаю, я видел Вэнь Нина!

Цзян Чэн нахмурился, помрачнел и опустил ладонь на рукоять меча.

– Когда? Где?

– Сегодня днём. В нескольких десятках ли к югу от города стоит ветхая лачуга. По слухам, там творятся странные дела. Я решил разведать, но оказалось, что в ней прячется свирепый мертвец.

Цзинь Лин говорил так, словно тревожился всерьёз, но Вэй Усянь-то понимал, что он лжёт. Кому, как не ему, знать, где Цзинь Лин пропадал целый день! К тому же, если Вэй Усянь сам не позовёт Вэнь Нина, тот никогда и никому не даст себя обнаружить.

– Что ж ты раньше молчал?! – гаркнул Цзян Чэн.

– Не был уверен. Он двигался слишком быстро; сбежал сразу, как я вошёл. Но на нём точно звенели цепи, прямо как на горе Дафань. Если бы ты не принялся меня распекать, я бы давно всё рассказал. Так что, если он улизнёт у тебя из-под носа, вини в этом свой дурной нрав, а не меня!

Цзинь Лин вытянул шею – посмотреть, что происходит в глубине комнаты, – но Цзян Чэн с грохотом захлопнул перед ним дверь.

– Разберусь с тобой позже, – пообещал он. – А теперь иди отсюда!

Цзинь Лин ойкнул и, судя по топоту, умчался прочь. Едва Цзян Чэн обернулся, Вэй Усянь изобразил на лице все оттенки паники: «О ужас!», «Моя тайна раскрыта!», «Вэнь Нина обнаружили, что делать?». Сочинив такую складную небылицу, Цзинь Лин поступил умно: он прекрасно понимал, что его дядя ненавидит Вэнь Нина больше всех на свете. Кроме того, Цзян Чэн не мог не помнить, что Старейшина Илина и Призрачный Генерал везде появлялись вместе и вместе же творили бесчинства. Он с самого начала подозревал, что Вэнь Нин прячется где-то неподалёку, и теперь, после слов Цзинь Лина, у него не осталось никаких сомнений, а испуганный вид Вэй Усяня только подкрепил его уверенность. Более того, стоило Цзян Чэну услышать имя Вэнь Нина, как его разум заволокла пелена гнева, и рассуждать здраво он был уже не в состоянии.

Задыхаясь от ярости, он хлестнул кнутом по полу рядом с Вэй Усянем и рявкнул:

– А слухи-то не врут: куда бы ни пошёл, везде таскаешь за собой верного пса!

– Он уже умер, да и мне доводилось. Чего ты ещё от нас хочешь?

– Чего я хочу? – Цзян Чэн указал на него рукоятью кнута. – Пусть его убьют хоть сотню тысяч раз, моя ненависть всё равно не утихнет! В своё время его не уничтожили – что ж, славно! Сегодня я это исправлю! Сожгу его, а кости сотру в порошок и развею по ветру у тебя на глазах!

Цзян Чэн хлопнул дверью и ушёл.

– Следи за тем типом в оба, – велел он Цзинь Лину, ожидавшему в передней. – Не верь ни единому слову, да и вообще его не слушай! Если начнёт свистеть или играть на флейте, заставь замолчать. А не выйдет – отруби ему руки или отрежь язык!

Вэй Усянь понимал, что все эти угрозы предназначены для его ушей: чтобы не посмел ничего выкинуть. Цзян Чэн, вероятно, был бы не прочь взять Вэй Усяня с собой, да только опасался, что тот с помощью Вэнь Нина ухитрится сбежать.

– Хорошо, – сухо согласился Цзинь Лин. – Надо присмотреть, значит, присмотрю. Но, дядя, зачем ты заперся с этим обрезанным рукавом? Что он опять натворил?

– Твоё дело – следить за ним, а не совать нос, куда не следует. Если я вернусь, а его здесь не будет, – ноги тебе переломаю!

Цзян Чэн задал ещё парочку вопросов, узнал, куда нужно идти, прихватил половину своих людей и ушёл охотиться на Вэнь Нина… которого там и близко не было.

Выждав немного, Цзинь Лин принялся раздавать приказы:

– Ты иди туда. Ты охраняй с той стороны. Ты встань у главного входа. Я буду стеречь его внутри.

Возражать никто не осмелился, и подчинённые Цзян Чэна один за другим послушно разошлись по местам. В следующий миг дверь отворилась, и Цзинь Лин быстро оглядел комнату.

Вэй Усянь выпрямился. Цзинь Лин прижал палец к губам, бесшумно проскользнул внутрь, взялся за рукоять Цзыдяня и что-то шепнул. Кнут признал в нём хозяина – должно быть, так велел Цзян Чэн – и вспыхнул, а затем обернулся серебряным кольцом с фиолетовым аметистом и упал Цзинь Лину на ладонь.

– Идём, – тихо сказал тот.

По указаниям Цзинь Лина последователи клана Цзян разбрелись кто куда, так что Вэй Усянь и его юный сообщник беспрепятственно вылезли в окно и удрали. Они бежали со всех ног и уже добрались до леса, когда Вэй Усянь вдруг услышал за спиной странный звук, обернулся – и чуть не отдал небесам душу.

– Почему она преследует нас?! Вели ей уйти!

Цзинь Лин дважды коротко свистнул. Духовная собака заскулила, высунула длинный язык, поводила ушами, потом уныло повернулась и засеменила прочь.

– Жалкий трус, – презрительно фыркнул Цзинь Лин. – Фея лишь с виду страшная, но на людей не бросается – только на нечисть. Думаешь, это обычный пёс?

– Погоди-ка. Как ты назвал собаку?

– Фея. Это её имя.

– Что за имя такое? – опешил Вэй Усянь.

– А что плохого? – возразил Цзинь Лин. – Когда она была щенком, я звал её Феечкой, но взрослой собаке это уже не подходит.

– Нет-нет-нет, дело не в том, взрослая она или щенок! От кого ты вообще набрался таких имён?

Вэй Усянь мог побиться об заклад, что от своего дяди. Когда-то у Цзян Чэна тоже были щеночки, которых он назвал Жасминка, Любимка и Принцесса – прямо как певичек из дорогущего дома развлечений.

– Настоящий мужчина не должен обращать внимания на такие мелочи, – отмахнулся Цзинь Лин. – И вообще, чего ты к имени привязался? А хотя ладно, не отвечай. Ты задел моего дядю и теперь наполовину покойник. Сегодня я тебя отпущу, и будем считать, что мы квиты.

– Ты разве не знаешь, почему твой дядя хочет меня поймать?

– Знаю. Он подозревает, что ты Вэй Усянь.

«В этот раз не просто подозревает – он попал в точку», – мысленно признал Вэй Усянь, а вслух спросил:

– А ты нет?

– Дядя не впервые так делает. Он лучше схватит невиновного, чем отпустит того, кто вызывает хоть малейшее подозрение. Но Цзыдянь не смог выбить твою душу из тела, так что пока буду считать, что ты ни при чём. К тому же этот Вэй не был обрезанным рукавом, а ты посмел приставать даже к…

Цзинь Лин прикусил язык. Его лицо презрительно скривилось, и он отмахнулся от Вэй Усяня, как от прокажённого.

– В любом случае ты больше не имеешь отношения к клану Цзинь, так что держись подальше, а то в следующий раз мало не покажется! – С этими словами Цзинь Лин пошёл прочь, но, сделав пару шагов, обернулся. – Чего стоишь? Хочешь, чтобы дядя снова тебя схватил? Пусть ты меня и спас, благодарностей не услышишь. Даже не жди всяких слащавых речей.

Заложив руки за спину, Вэй Усянь приблизился к Цзинь Лину.

– Юноша, в этой жизни есть два «слащавых» слова, которые каждый должен уметь говорить.

– Это какие?

– «Спасибо» и «прости».

Цзинь Лин фыркнул.

– А я не стану. Что мне за это будет?

– Тогда в один прекрасный день ты произнесёшь их в слезах.

Мальчишка только сплюнул.

– Прости, – вдруг добавил Вэй Усянь.

– Что?

– Прости за то, что я сказал тебе на горе Дафань.

Цзинь Лина не раз тыкали носом в то, что ему не хватает материнского воспитания, но ещё никто не извинялся перед ним всерьёз. Он был настолько потрясён, что растерялся и смущённо замахал руками.

– Ерунда! Ты всё равно не первый, от кого я такое слышу. Да, меня и правда мать не воспитывала, но это не значит, что я хуже других! Наоборот, вы все ещё увидите, что я гораздо лучше!

Вэй Усянь слабо улыбнулся и уже собирался что-то ответить, как вдруг его лицо перекосилось и он в ужасе ахнул:

– Цзян Чэн?!

Цзинь Лин стащил дядин Цзыдянь и помог сбежать пленнику – разумеется, он с виноватым видом обернулся. В тот же миг Вэй Усянь ударил его по шее ребром ладони, опустил обмякшее тело на землю, закатал штанину и осмотрел след проклятия. Какие способы он только ни перепробовал, но избавиться от метки не получалось. Вэй Усянь вздохнул: похоже, задачка не из лёгких. С другой стороны, хотя снять проклятие и не вышло, можно было перенести его след на собственную ногу.

Цзинь Лин тем временем пришёл в себя. Он осторожно коснулся шеи – та отозвалась болью, – а потом вскочил на ноги и схватился за меч.

– Как ты посмел меня ударить? Меня даже дядя никогда не бил!

– Да? – удивился Вэй Усянь. – Он же вечно обещает переломать тебе ноги.

– Это просто слова! – огрызнулся Цзинь Лин. – А ты что задумал, проклятый обрезанный рукав? Да я…

Вэй Усянь схватился за голову и, глядя ему за спину, крикнул:

– Ханьгуан-цзюнь!

Этого человека Цзинь Лин боялся даже больше, чем Цзян Чэна. В конце концов, с дядей-то они одна семья, а Лань Ванцзи ему чужой. От страха юноша бросился наутёк, грозясь на бегу:

– Проклятый обрезанный рукав! Полоумный! Я это запомню, ясно тебе?! Погоди, ещё сведу с тобой счёты!

Вэй Усянь чуть не умер со смеху. Цзинь Лин уже скрылся из виду, а он всё хохотал, пока в горле не запершило и смех не перешёл в кашель. Мало-помалу веселье сошло на нет. Вэй Усянь задумался. Цзян Фэнмянь принёс его в Лотосовую Пристань, когда ему было девять. Сам он давно позабыл те времена, но Цзян Яньли, мать Цзинь Лина, помнила их хорошо и однажды поделилась воспоминаниями с Вэй Усянем.

По её словам, Цзян Фэнмянь, едва услышав о гибели старых друзей, отправился на поиски их сына. Спустя долгое время он нашёл мальчика в Илине. Когда Цзян Фэнмянь впервые увидел его, Вэй Усянь ползал на коленях посреди улицы и подбирал кожурки овощей и фруктов. Зимой и весной в Илине стоят холода, но он был одет лишь в тонкую рубашку да потёртые штаны, а на ногах сидели два разных башмака – и оба не по размеру.

Вэй Усянь увлечённо копался в очистках. Цзян Фэнмянь окликнул его, и тот поднял голову – ещё помнил, что у него в имени был слог «ин». Обветренные щёки горели румянцем от мороза, но на губах играла широкая улыбка.

Цзян Яньли как-то сказала, что Вэй Усянь, должно быть, и родился с этой улыбкой. Что бы ни случилось, он никогда не унывал и умел радоваться жизни, несмотря ни на что. Кому-то он мог показаться легкомысленным, но на деле это было не так уж и плохо.

Цзян Фэнмянь угостил Вэй Усяня кусочком дыни, и мальчик согласился пойти с ним в Лотосовую Пристань. Цзян Чэну в то время тоже сравнялось лет восемь или девять, и он души не чаял в своих щенках. Цзян Фэнмянь, заметив, что Вэй Усянь боится собак, мягко попросил сына отослать их. Тот раскричался и разрыдался, переломал всё, что подвернулось под руку, однако щенков всё равно забрали. Из-за этого Цзян Чэн поначалу взъелся на Вэй Усяня, но потом они мало-помалу сдружились и начали целыми днями озорничать и носиться тут и там, вместе наводя суматоху. Если им попадалась собака, Цзян Чэн отгонял её, а потом хохотал до упаду, пока Вэй Усянь трясся от страха на ближайшем дереве.

Когда-то он не сомневался, что Цзян Чэн всегда будет на его стороне, а Лань Ванцзи – против него. Кто бы мог предположить, что всё перевернётся с ног на голову.

Вэй Усянь неторопливо шагал к условленному месту встречи. Почти во всех окнах погасли огни, и вокруг не было ни души. Когда он добрался, Ханьгуан-цзюня даже искать не пришлось: высокий человек в белом ждал в конце улицы, неподвижно застыв с опущенной головой. Но не успел Вэй Усянь его окликнуть, как тот поднял взгляд. Какое-то время они молча смотрели друг на друга, потом Лань Ванцзи медленно двинулся навстречу.

Сам не зная почему, Вэй Усянь попятился. Ему привиделось, что глаза Лань Ванцзи налились кровью. Вид у него был жуткий, как никогда.