Так Вэй Усянь и пролежал ничком ночь напролёт. Добрые полночи он провёл в размышлениях о том, что случилось с Лань Ванцзи за все эти годы, и только ближе к утру кое-как забылся сном.

Когда он открыл глаза в следующий раз, Лань Ванцзи уже и след простыл, а сам Вэй Усянь остался смиренно лежать в кровати – в благопристойной позе, с вытянутыми вдоль тела руками.

Он тотчас скинул с себя одеяло и всей пятернёй зарылся в волосы. Необъяснимое чувство ужаса и нелепости произошедшего никак не покидало его душу.

В это время в деревянную дверь Тихой комнаты два раза негромко постучали.

Снаружи послышался голос Лань Сычжуя:

– Молодой господин Мо, проснулись?

– Зачем я тебе в такую рань? – спросил Вэй Усянь.

– Р-рань?.. Так уже час Змеи.

Клан Лань жил по давно устоявшемуся распорядку: все ученики вставали в час Кролика, а ложились спать в час Свиньи.

У Вэй Усяня же был свой распорядок: он просыпался в час Змеи, а в кровать шёл не раньше часа Быка – в общем, аккурат на две стражи позже, чем заведено в клане Лань.

– Я встать не могу, – признался Вэй Усянь и не слукавил: после того, как он полночи провёл в одной позе, ужасно ломило поясницу.

– Эм… Что случилось?

– А что могло случиться? Ваш Ханьгуан-цзюнь устроил мне бессонную ночку, вот что!

За дверью раздался угрожающий голос Лань Цзинъи:

– Будешь и дальше пороть чушь – пощады не жди! Выходи давай!

– Вовсе это не чушь! – возмутился несправедливо обиженный Вэй Усянь. – Он мне такую ночку устроил, что теперь не встать! Не выйду! Мне людям в глаза посмотреть стыдно!

Младшие беспомощно переглянулись. Посторонним вход в Тихую комнату был недозволителен, так что вломиться внутрь и вытащить Вэй Усяня ученики не могли. Вот уж правда: не знаешь, смеяться или плакать.

– И впрямь ни стыда ни совести! Ханьгуан-цзюнь не обрезанный рукав! И это он устроил тебе бессонную ночку? Да нужно воздать хвалу Небесам, что не ты ему! – продолжал негодовать Лань Цзинъи. – Вставай! Живо утихомирь своего осла! От него столько шума!

Услышав о своём благородном скакуне, Вэй Усянь кубарем скатился с постели.

– Что ты сделал с моим Яблочком?! Не приставай к нему: лягнёт – мало не покажется!

– Что ещё за яблочко? – не понял Лань Цзинъи.

– Мой ослик! – ответил Вэй Усянь и, выйдя из Тихой комнаты, поторопил малышню проводить его к ослу.

Скоро они оказались на широкой зелёной поляне. Пегий скакун и впрямь надрывно голосил: ему хотелось мирно пощипать травку, но на поляну откуда ни возьмись хлынуло целое море белых клубков. Пушистики сбивались в кучки, толклись тут и там, и несчастной животине некуда было морду приткнуть.

– Сколько кроликов! – обрадовался Вэй Усянь. – Скорее, скорее, давайте насадим их на вертел и зажарим!

У Лань Цзинъи чуть дым не повалил из носа, рта, ушей и глаз одновременно.

– В Облачных Глубинах убивать живых существ запрещено! Сейчас же уйми этого крикуна! Ученики с утренних занятий уже не раз приходили с жалобами! Ещё немного – и нас просто заругают до смерти!

Между тем Вэй Усянь скормил ослику яблочко, которое получил на завтрак. Разумеется, откусив немного, животное сразу успокоилось и с аппетитом захрустело угощением. Вэй Усянь задумчиво погладил его по загривку. У этих учеников ведь должны быть при себе нефритовые бирки…

– Значит, их совсем никак нельзя зажарить? – будто невзначай спросил он, указав на резвящихся кроликов. – А если я попытаюсь, меня прогонят из Облачных Глубин?

Лань Цзинъи поспешил широко раскинуть руки и преградил путь Вэй Усяню, словно оказался перед лицом злейшего врага.

– Это кролики Ханьгуан-цзюня. Мы иногда за ними присматриваем. Только посмей тронуть!

Вэй Усянь чуть на землю от хохота не повалился.

«Ну что за человек этот Лань Чжань? – удивлялся он про себя. – В прошлом и задаром их брать не хотел, а теперь втихаря развёл целую кучу. Ещё говорил, что они ему не нужны! Кого только обманывал? Помилуйте, ему, выходит, нравятся эти белые пушистики! Как представлю: Ханьгуан-цзюнь с каменным лицом обнимает кролика! Ай-я, мать моя, сейчас помру…»

Но тут он вспомнил, как сам лежал на Лань Ванцзи прошлой ночью, и ему резко стало не до смеха.

Как раз в этот миг с западной стороны Облачных Глубин донёсся колокольный звон.

Этот звон совсем не походил на тот, который сообщал время. Он был частым и яростным, точно какой-то безумец бил в колокол что есть мочи. Внезапно изменившись в лице, Лань Цзинъи и Лань Сычжуй пропустили мимо ушей фразочки Вэй Усяня и, оставив его за спиной, бросились на звук. Вэй Усянь понял, что что-то случилось, и поспешил за ними.

Звон доносился с угловой башни.

В башне находилась комната Духов. Стены её были выстроены из особого материала и испещрены знаками заклинаний: клан Лань использовал это место для призыва всевозможных духов. Когда колокол звонил сам по себе, это означало только одно: с теми, кто проводил ритуал, случилась беда.

Возле башни росла толпа учеников и последователей клана Лань, но просто взять и войти – на такое безрассудство никто не отваживался. Чёрная деревянная дверь в комнату Духов была плотно заперта и открывалась только изнутри. Чтобы выломать её снаружи, придётся потрудиться, к тому же это строго запрещено: несчастный случай во время ритуала призыва – дело опасное; никому не известно, какая тварь откликнулась на зов и что она может натворить, если бездумно вломиться внутрь. Однако после возведения комнаты Духов не было почти ни одного случая, когда призыв проходил неудачно. Теперь же у многих зародились страшные опасения.

Ханьгуан-цзюнь не появлялся, и Вэй Усяня охватило дурное предчувствие. Будь Лань Ванцзи в Облачных Глубинах, он, заслышав тревожный звон колокола, непременно поспешил бы сюда. Если только он не… Внезапно чёрная дверь с грохотом распахнулась, а наружу, шатаясь и спотыкаясь, выбежал ученик.

Ноги подкашивались, и, оказавшись за порогом, юноша покатился вниз по лестнице. Дверь комнаты Духов мгновенно закрылась сама собой, словно кто-то в гневе захлопнул её изнутри.

Зеваки спешно помогли ученику подняться. Стоило поставить его на ноги – он снова бухнулся наземь, не в силах сдержать слёзы.

Цепляясь за тех, кто стоял рядом, он повторял:

– Не следовало… Не следовало призывать…

Вэй Усянь тут же схватил его за руку и тихо спросил:

– Чей дух явился? Кто ещё внутри? Где Ханьгуан-цзюнь?!

– Ханьгуан-цзюнь… велел мне бежать… – тяжело дыша, ответил ученик.

В то же мгновение из его носа и рта хлынула тёмно-алая кровь. Вэй Усянь подтолкнул беднягу к Лань Сычжую, а сам, с бамбуковой флейтой за поясом, в два шага взлетел по лестнице, пнул дверь комнаты Духов и сурово приказал:

– Откройся!

Дверь распахнулась, точно чёрный рот в приступе дикого хохота. Вэй Усянь нырнул внутрь, и она тут же закрылась за его спиной. Некоторые в изумлении рванули за ним, но дверь больше не поддавалась.

Один из приглашённых учеников в страхе и гневе бросился к ней, а с языка сорвалось:

– Да кто он, в конце концов, такой?!

Лань Сычжуй, не отпуская пострадавшего, проговорил сквозь стиснутые зубы:

– Лучше помогите мне: он истекает кровью!

Как только Вэй Усянь оказался в комнате Духов, на него начала давить тёмная энергия.

В этой силе будто смешались обида, гнев и неистовство, почти видимые невооружённым глазом; грудь под её гнётом охватывала щемящая боль. Внутри комната Духов была квадратной, шагов пятнадцать в длину и столько же в ширину. В углах как попало лежали без чувств ученики, а в центре нарисованного на полу круга находился объект призыва – отсечённая рука.

Та самая, которую принесли из деревни Мо!

Она стояла на полу прямая как палка, пальцами кверху. Четыре из них были сжаты в кулак, а указательный обращён к небу, словно тыча в кого-то. От руки этой и исходила тёмная энергия, окутавшая всё вокруг.

Те, кто участвовал в ритуале призыва, либо убежали, либо впали в беспамятство, и только Лань Ванцзи чинно восседал на главной позиции с восточной стороны.

На его коленях лежал гуцинь. Хоть руки Лань Ванцзи не касались струн, те дрожали и гудели без остановки. Казалось, он о чём-то задумался или к чему-то прислушивался; голову Ханьгуан-цзюнь поднял, только когда почувствовал чужое присутствие.

Поскольку лицо Лань Ванцзи всегда было непроницаемым, Вэй Усянь никак не мог разгадать, что у того на уме. Лань Цижэнь, который во время ритуала отвечал за западную сторону комнаты Духов, теперь завалился на бок и лежал без сознания; из его носа, рта, глаз и ушей лилась кровь. Вэй Усянь занял его место, развернулся лицом к Лань Ванцзи и, выудив из-за пояса бамбуковую флейту, поднёс её к губам.

Той ночью в деревне Мо сначала Вэй Усянь свистом отвлёк руку, а затем Лань Ванцзи атаковал её издалека звуками циня. Они не сговариваясь действовали сообща и только так смогли подавить эту тварь. Теперь же Лань Ванцзи встретился с ним взглядом и, поняв всё без слов, занёс правую руку над струнами. Из-под пальцев полилась мелодия, и тут же к ней присоединилась флейта Вэй Усяня.

Мелодия, которую они играли, называлась «Призыв души». Она использовала всё тело, его часть или любимую вещь умершего в качестве посредника, чтобы дух с помощью музыки мог ответить на зов. Обычно для того, чтобы он появился в магическом круге, хватало короткого отрывка. Тем не менее их дуэт почти подошёл к концу, но дух перед ними так и не предстал.

Рука, казалось, исходила яростью; даже вены на ней заметно вздулись. Давящее чувство усилилось. Окажись на западной стороне кто-нибудь другой, он бы уже давно упал без чувств, истекая кровью, – совсем как Лань Цижэнь. Дурной знак. Чтобы дух не явился на их с Лань Ванцзи совместный «Призыв души» – такое представить было невозможно. Если только… Если только душу мертвеца не расчленили вместе с трупом!

По-видимому, участь этого разлюбезного господина оказалась даже печальнее той, что постигла Вэй Усяня: хоть в прошлом его собственный труп разодрали на мелкие кусочки, душа всё-таки осталась цела.

Поскольку «Призыв души» не сработал, мелодия гуциня сменилась другой.

Она отличалась от первой, сумрачной и настойчивой, и звалась «Упокоение». Последователями сокровенного учения широко использовались обе, так что играть их умел каждый второй. Само собой, флейта Вэй Усяня непринуждённо влилась и в новый мелодичный строй.

О призрачной флейте Старейшины Илина, Чэньцин[38], знал каждый. Однако сейчас Вэй Усянь намеренно допускал ошибку за ошибкой и притворялся, что ему не хватает дыхания. Звуки выходили настолько душераздирающими, что без боли не послушаешь. Лань Ванцзи, верно, ещё никогда в жизни не приходилось играть с таким неумелым партнёром. Когда терпеть стало невозможно, он поднял голову и с каменным выражением лица воззрился на Вэй Усяня.

Сам Вэй Усянь без зазрения совести прикинулся, что ничего не замечает, и чем дольше играл, тем сильнее фальшивил. Когда он отвернулся, готовый продолжать как ни в чём не бывало, позади раздался странный шум. Вэй Усянь оглянулся – и перепугался чуть ли не до смерти: Лань Цижэнь, который до этого лежал в беспамятстве, весь подобрался и вновь сидел прямо. Казалось, из него сейчас не только кровь польётся, но и повалит дым праведной ярости. Голос, рука, даже его бородка – всё затряслось, когда он указал на Вэй Усяня.

– Прекрати играть! Вон! – надрывно прокричал Лань Цижэнь. – Вон с глаз моих сейчас же! Запрещено…

Так и не уточнив, что именно «запрещено», он закашлял кровью и снова упал без чувств, едва дыша.

Лань Ванцзи молчал.

Вэй Усянь вытаращил глаза и разинул рот.

Он сразу понял, что должно было последовать за этим «запрещено». Запрещено играть дуэтом! Запрещено осквернять мелодию его любимого ученика Лань Ванцзи!

Дуэт гуциня и флейты так разгневал Лань Цижэня, что он пришёл в себя, разозлился пуще прежнего и снова свалился в обморок – настолько оскорбляло слух их совместное исполнение…

Как бы то ни было, под дружным напором призрачная рука всё же начала потихоньку опускаться. Вэй Усянь, ни капли не смущаясь, подумал: «Звучит, конечно, хуже некуда, зато работает. А раз так, то и сгодится».

Затихли последние звуки, и в тот же миг дверь комнаты Духов распахнулась, впуская поток солнечного света. Должно быть, колокол уже смолк.

Ученики, толпившиеся у башни, бросились внутрь, на все лады восклицая:

– Ханьгуан-цзюнь!

Лань Ванцзи опустил руку на гуцинь, заглушая последние отзвуки струн, поднялся и подошёл к Лань Цижэню проверить пульс. Под его руководством ученики быстро успокоились. Старейшины принялись помогать лежащим без сознания истекающим кровью совершенствующимся, пуская в ход все средства: от иглоукалывания до пилюль. Другая группа учеников принесла большой медный колокол, намереваясь заточить в нём руку. Вокруг стояла суматоха, но действовали все слаженно и чётко. Голоса упали почти до шёпота – громких звуков никто не издавал.

– Ханьгуан-цзюнь, ни эликсиры, ни иглоукалывание не помогают. Как же нам поступить? – с беспокойством вопрошали старейшины.

Лань Ванцзи хмурил брови и молча держал три пальца на запястье Лань Цижэня. Тот провёл если не тысячу, то точно не меньше восьми сотен подобных ритуалов, и среди призванных духов было немало злых и свирепых. Если даже он не устоял перед такой тёмной энергией… Поистине пугающая сила скрывалась в той руке, прямо-таки небывалый случай.

Вэй Усянь заткнул бамбуковую флейту обратно за пояс и присел на корточки рядом с бронзовым колоколом, поглаживая выбитые на нём надписи.

Думая о своём, он вдруг заметил удручённого Лань Сычжуя и спросил:

– Что случилось?

Лань Сычжуй уже давно понял, что человек перед ним не какой-то простак.

Поколебавшись, он тихо произнёс:

– Немного стыдно, вот и всё.

– Стыдно за что? – удивился Вэй Усянь.

– Эта призрачная рука ведь появилась из-за нас, – пояснил Лань Сычжуй.

– С чего ты это решил? – улыбнулся Вэй Усянь.

– У флагов призыва нечисти разных уровней разное начертание заклинаний и разная сила воздействия. Те, что мы использовали в деревне Мо, привлекали нечисть на расстоянии лишь пяти ли. Эта призрачная рука жаждет убивать, поглощает человеческую плоть, кровь и жизненную силу. Если бы она изначально находилась в пределах пяти ли от деревни Мо, округа давно бы потонула в реках крови. Однако рука внезапно появилась уже после нашего прибытия… а значит, кто-то с недобрыми намерениями подбросил её в нужное место в нужное время.

– А ты прилежный ученик: умеешь разобраться в происходящем, – похвалил Вэй Усянь.

Лань Сычжуй повесил голову:

– Если это так, то за жизни, погубленные в деревне Мо, мы, наверное… тоже должны нести ответственность… К тому же мы впутали в это наставника Ланя и остальных – теперь они лежат без чувств и никак не приходят в себя…

После недолгого молчания Вэй Усянь похлопал его по плечу:

– Ответственность должны нести не вы, а те, кто подбросил призрачную руку. В этом мире есть то, над чем мы не властны.

Лань Ванцзи наконец убрал пальцы с пульса дяди.

Люди клана Лань поспешили с расспросами:

– Ханьгуан-цзюнь, как он?

– Необходимо найти первопричину, – ответил тот.

– Верно, – согласился Вэй Усянь. – Если обнаружим первопричину и отыщем остальные части тела, поймём, чья это рука, и придумаем, как спасти пострадавших.

Хоть Лань Цзинъи давно догадался, что Вэй Усянь никакой не дурачок, удержаться от выговора не смог:

– Тебя послушать, так ничего сложного. «Призыв души» не сработал, и вот чем всё обернулось. Куда идти искать-то?

– На северо-запад, – ответил Лань Ванцзи.

– Северо-запад? – изумился Лань Сычжуй. – Ханьгуанцзюнь, почему именно туда?

– А разве вам не показали направление? – спросил Вэй Усянь.

– Показал? Кто? Ханьгуан-цзюнь же ничего такого не показывал? – сыпал вопросами озадаченный Лань Цзинъи.

– Она и показала, – хмыкнул Вэй Усянь.

И юноши поняли, что он имел в виду призрачную руку!

Та уверенно вытянулась в одном направлении. Кто-то пытался повернуть её в другую сторону, но рука упрямо снова возвращалась в прежнее положение. Подобного никто раньше не видел. Ученики все как один замерли в растерянности.

– Она? Она… А на что она показывает? – спросил Лань Цзинъи.

– Как на что? Либо на другие части тела, либо на своего убийцу, – ответил Вэй Усянь.

Услышав это, юноши, которые стояли как раз в северо-западной стороне, быстро отступили вбок.

Лань Ванцзи бросил взгляд на Вэй Усяня, медленно поднялся и обратился к остальным:

– Позаботьтесь о дяде.

– Хорошо! – закивали они. – Вы теперь собираетесь спуститься с гор?

Лань Ванцзи едва заметно кивнул.

Вэй Усянь украдкой пробрался к нему за спину и самозабвенно предавался ликованию:

– Славненько, славненько! Наконец-то я покину это место и сбегу с Ханьгуан-цзюнем!

У всех был такой вид, словно они узрели нечто чудовищное. Старшие трепетали от ужаса, а те, что помладше, к подобным сценам уже более-менее привыкли. И только лицо лежащего без сознания Лань Цижэня будто судорогой свело. В головах учеников пронеслась одна и та же мысль: «Если он скажет ещё хоть слово, учитель Лань снова страшно разгневается и тогда уж точно очнётся…»