Клеймо всецело завладело вниманием Вэй Усяня; он даже усомнился, не обманывает ли его зрение. Дыхание тут же сбилось, а на лицо человека в источнике и глянуть было недосуг. Перед глазами вдруг побелело, словно упала снежная пелена – и тут же разлетелась в клочья. Вэй Усяня обдало порывом ледяного ветра. В него нацелилось голубоватое остриё меча.

Кто же не знает Бичэнь, прославленный клинок Ханьгуанцзюня! Вот ужас-то: выходит, здесь Лань Ванцзи!

Спасаться бегством Вэй Усяню было не впервой. Умелым движением он откатился в сторону, уходя от опасности, а когда оказался от источника подальше, даже нашёл время стряхнуть приставший к волосам листок.

Как безголовая муха, он метался туда-сюда, пока в конце концов не наткнулся на вечерний дозор. Тут же его и схватили.

– Чего ты здесь носишься? В Облачных Глубинах бегать запрещено!

Узнав Лань Цзинъи и его товарищей, Вэй Усянь про себя возликовал: если обернуть весь этот кавардак в свою пользу, его непременно выдворят отсюда вон!

– Я не видел! Ничего не видел! Я пришёл к источнику вовсе не затем, чтобы подглядывать за омовением Ханьгуанцзюня! – поспешил он выдать себя с головой.

Юноши, услышав его признание, лишились дара речи да глаза выпучили от такой наглости. На Ханьгуан-цзюня они всегда взирали с трепетом, как на сияющую вершину; к нему не подобало относиться с пренебрежением, и именно его, человека высоких моральных качеств, младшие ученики клана особенно чтили. Подглядывать, когда Ханьгуан-цзюнь совершает омовение! Как на это дело ни посмотри, оно будет тягчайшим преступлением, которому нет ни прощения, ни оправдания!

– Ханьгуан-цзюнь? В источнике Ханьгуан-цзюнь? – с перепугу не своим голосом вопросил Лань Сычжуй.

Лань Цзинъи в приступе ярости вцепился в Вэй Усяня:

– Ах ты, никчёмный обрезанный рукав! Как… Как посмел за ним подглядывать?!

Вэй Усянь решил ковать железо, пока горячо, и с готовностью подтвердил свою вину:

– Не видел я его без одежды – даже одним глазком!

– Ври, да не завирайся! – вне себя от гнева воскликнул Лань Цзинъи. – Хочешь сказать, ты ничем… ничем тут тайком не занимался? Полюбуйся на себя! И не совестно людям в глаза смотреть?

Вэй Усянь спрятал лицо в ладонях:

– Да не кричи ты: в Облачных Глубинах шуметь запрещено.

В разгар суматохи из-за пышных зарослей выступил и сам предмет спора в белом одеянии и с распущенными длинными волосами. Пока Вэй Усянь препирался с учениками, Лань Ванцзи, на удивление, успел аккуратно одеться, но убирать меч не спешил. Младшие немедленно поприветствовали его поклоном.

– Ханьгуан-цзюнь, этот Мо Сюаньюй и впрямь доброго слова не стоит! – зачастил Лань Цзинъи. – Вы узнали, как он помог нам в деревне Мо, и привели его с собой, а он… он…

Вэй Усянь наивно полагал, что уж на этот раз терпение Лань Ванцзи лопнет и его наконец выставят за ворота. Но, к всеобщему недоумению, Ханьгуан-цзюнь только скользнул по нему взглядом, со звоном вложил Бичэнь в ножны и коротко произнёс:

– Расходитесь.

Одно простое слово, но настолько весомое, что все мигом, без единого возражения, исчезли. Лань Ванцзи неторопливо ухватил Вэй Усяня за шиворот и потащил за собой в Тихую комнату.

В прошлом они были примерно одного роста – оба на редкость высокие. Вэй Усянь лишь самую малость уступал Лань Ванцзи, а когда они стояли рядом, разница почти не замечалась. Теперь же, в новом теле, он по-прежнему мог считаться высоким в сравнении с обычными людьми, но всё-таки оказался ниже Лань Ванцзи на целых полголовы и болтался в его руках, не в силах даже сопротивляться.

Мотаясь из стороны в сторону, он надумал было закричать, но Лань Ванцзи ледяным тоном напомнил:

– Для тех, кто шумит, есть заклятие молчания.

Вышвырнули бы его прочь, Вэй Усянь бы только порадовался, но заклятие молчания – нет уж, увольте. Он всё не мог взять в толк: с каких это пор в клане Лань спускают с рук такие бесстыдные выходки? Как будто подглядывать за омовением столь высокочтимого человека самое обычное дело!

Лань Ванцзи дотащил его прямиком до Тихой комнаты, завёл внутрь и с грохотом швырнул на кровать. Вэй Усянь вскрикнул и поначалу даже подняться не мог. Потом сел, кокетливо изогнулся и, надув губы, уже собирался выдать что-нибудь эдакое, чтобы Лань Ванцзи пробрало до печёнок, но запрокинул голову – и увидел, что тот взирает на него сверху вниз, сжимая в руке Бичэнь.

Вэй Усянь привык, что Лань Ванцзи всегда носил налобную ленту и его длинные чёрные пряди были тщательно уложены, волосок к волоску. Такого Ханьгуан-цзюня, слегка растрёпанного, в простой одежде, он никогда прежде не видел, а потому не удержался и уставился в оба глаза. После того как Лань Ванцзи протащил Вэй Усяня за собой и швырнул на кровать, его собственный, плотно запахнутый, воротник немного разошёлся, открывая ключицу, а под ней – то самое багряное клеймо.

И вновь оно приковало к себе внимание Вэй Усяня: у него самого было такое – ещё до того, как он стал Старейшиной Илина. Точно такое же клеймо на точно таком же месте – как Вэй Усянь мог не узнать его и не удивиться?

Удивляло не только клеймо, но и три десятка шрамов, оставленных кнутом вразумления на спине Лань Ванцзи.

Ещё в юные годы он снискал себе славу и почёт, прослыл строгим приверженцем правил. Его величали одним из Двух Нефритов, гордостью семьи Лань. Каждое его слово, каждое его дело старейшины всех прочих кланов ставили младшим в пример. За какой же проступок его подвергли такому суровому наказанию?

Тридцать с лишним ударов кнута вразумления – всё равно что верная смерть. А если на теле остался шрам, он не сойдёт никогда – чтобы виновный всю жизнь помнил ошибку и не оступался впредь.

Проследив за взглядом Вэй Усяня, Лань Ванцзи слегка опустил глаза и поправил воротник, прикрыв ключицы, а с ними – клеймо… и снова превратился в глыбу льда по имени Ханьгуан-цзюнь. В этот миг вдали раздался глубокий колокольный звон.

В клане Гусу Лань следовали жёстким правилам, даже время для работы и отдыха было тщательно отмерено: в час Свиньи полагалось ложиться, в час Кролика[24] – вставать; об этом звон колокола и извещал.

Лань Ванцзи сосредоточенно вслушался в удары и объявил:

– Ты спишь здесь.

Не дожидаясь ответа, он удалился в отгороженную ширмой часть Тихой комнаты, а Вэй Усянь остался лежать на кровати и недоумевать в одиночестве.

Он, конечно, заподозрил, что Лань Чжань догадался, кто он такой. Только вот и чувства, и разум твердили обратное. Ритуал «Добровольного пожертвования» относился к запретным искусствам, знали о нём немногие. Сохранившиеся свитки по большей части представляли собой жалкие обрывки, толку от них было мало, а если и дальше так пойдёт, сведущих людей скоро почти не останется. Мо Сюаньюй думать не думал, что с помощью тайного свитка, который он ещё непонятно где раздобыл, удастся призвать Старейшину Илина.

Ну а Лань Ванцзи никак не мог узнать его только по игре на дрянной флейте.

Вэй Усянь спрашивал себя, были ли они с Лань Чжанем друзьями в той, прошлой, жизни. Хотя им и довелось вместе учиться, попадать в приключения, даже сражаться плечом к плечу, дни те опали лепестками цветов, умчались потоком воды, промелькнули и минули без следа. Лань Ванцзи, юное дарование из клана Гусу Лань, а значит, по определению изящный и праведный, ничего общего с Вэй Усянем не имел, да и иметь не мог. Нельзя утверждать, что они были в плохих отношениях, рассуждал Вэй Усянь, но и постесняешься сказать, что в хороших. Лань Ванцзи, скорее всего, оценивал его так же, как и другие: разгул пороков и недостаток праведности, которые однажды обернутся великим бедствием. После того как Вэй Усянь пошёл против клана Юньмэн Цзян и стал Старейшиной Илина, между ним и кланом Гусу Лань, как говорится, выросла высокая стена, особенно в последние месяцы его жизни. Признай Лань Ванцзи в нём Вэй Усяня, они бы уж наверняка передрались так, что только пыль стояла бы столбом.

Теперь же он оказался в таком положении, что не знал, плакать ему или смеяться. Прежде Лань Ванцзи даже самых безобидных выходок не терпел, зато тут Вэй Усянь из кожи вон лезет – творит все возможные и невозможные безобразия и непотребства, – а Ханьгуан-цзюнь и бровью не ведёт. Пора его, что ли, поздравить с достижением?

Какое-то время Вэй Усянь таращился в пустоту, потом поднялся с постели и тихонько зашёл за ширму.

Лань Ванцзи лежал на боку и, казалось, погрузился в глубокий сон. Вэй Усянь бесшумно подобрался ближе.

Он ещё не сдался и решил пошарить в одеждах спящего – в надежде наткнуться на эту неуловимую нефритовую бирку. Откуда ему было знать, что, как только он протянет руку, длинные ресницы Лань Ванцзи дрогнут и тот откроет глаза.

Тогда Вэй Усянь собрался с духом и прыгнул к нему в постель.

Насколько он помнил, Лань Ванцзи не выносил, когда его касались: только тронь – полетишь куда подальше. Но если он и такое вытерпит, то это уж точно будет не Лань Ванцзи. Появятся все основания подозревать, что его тело захватили тёмные силы!

Вэй Усянь навис прямо над Лань Ванцзи, перекинув через него одну ногу, расставив колени и опираясь руками о кровать.

– Слезай, – помолчав, сказал тот.

– Не слезу, – нагло заявил Вэй Усянь.

Пара светлых глаз смотрела в упор.

– …Слезай, – повторил Лань Ванцзи, не сводя с него пристального взгляда.

– Не-а.

– Уверен?

Вэй Усянь промолчал. Почему-то у него возникло чувство, что ответ стоит хорошенько обдумать.

Только он собрался усмехнуться, как поясница онемела, ноги стали ватными – и всё тело обмякло и шлёпнулось вниз.

Полуулыбка так и замерла на губах. Вэй Усянь застыл от макушки до пят, не в силах шевельнуть даже пальцем.

– Изволь, у тебя вся ночь.

Подобного поворота Вэй Усянь никак не ожидал. Он хотел было сдвинуться, но поясницу сковала такая слабость, что оставалось только лежать в неловкой во всех смыслах позе.

Да что случилось с Лань Ванцзи за эти годы? Как он мог превратиться в такого человека?

Это всё тот же, прежний, Лань Чжань?!

Должно быть, в его тело кто-то вселился!

В душе Вэй Усяня бушевала настоящая буря.

Вдруг Лань Ванцзи приподнялся. Вэй Усянь решил, что терпение его наконец-таки иссякло, и воспрянул духом. Но он не ожидал, что Лань Ванцзи просто взмахнёт рукой… и погасит свет.