Обитель клана Лань лежала в глуши, среди гор, неподалёку от города Гусу.

Укромные сады, разбросанные в живописном беспорядке павильоны на воде, белые стены и иссиня-чёрные черепичные крыши утопали в тумане, словно в море облаков царства бессмертных. Когда на рассвете поднималось солнце, его лучи из самых глубин пробивались сквозь мглистые волны.

Так и называлась обитель – Облачные Глубины.

Покой здесь был во всём: и в склонах гор, и в сердце человека. Лишь с колокольни доносился мерный звон. Хоть место это и не буддийский монастырь, оно напоминало удалённый от суетного мира храм Ханьшань[21].

И вдруг эту безмятежную тишину нарушил громогласный вопль. Все ученики, будь они в учебных комнатах или на тренировочных площадках, вздрогнули и невольно глянули в сторону главных ворот.

У входа, вцепившись в пегого осла, голосил Вэй Усянь.

– Чего рыдаешь? – осадил его Лань Цзинъи. – Сам же сказал, что тебе нравится Ханьгуан-цзюнь. Он забрал тебя с собой, так к чему теперь эти вопли?

Вэй Усянь напустил на себя страдальческий вид.

После событий на горе Дафань вновь призвать Вэнь Нина не получилось: Лань Ванцзи увёл Вэй Усяня прежде, чем тот успел разузнать, почему Призрачный Генерал утратил разум и как он вообще вернулся в мир живых.

Так случилось, что в юные годы Вэй Усяня уже отсылали на три месяца в клан Лань: постигать науки вместе с другими учениками. Тогда-то он на собственной шкуре испытал, какая тоска царит в этом унылом месте. Он и сейчас с содроганием вспоминал три тысячи – или около того – клановых правил, которые сплошь покрывали одну из каменных плит. Когда его тащили в гору, на пути попалась та самая отвесная Стена Наставлений, и он заметил, что правил там прибавилось на добрую тысячу. Больше четырёх тысяч!

– Ну-ка! – шикнул Лань Цзинъи. – Хватит шуметь. В Облачных Глубинах это запрещено.

Да он и скандалил потому, что не хотел в эти Облачные Глубины!

Если его затащат внутрь, попробуй потом выберись обратно. Когда Вэй Усянь приехал на обучение, всем выдали нефритовые бирки, которые позволяли свободно войти в обитель и покинуть её; без такой бирки защитный барьер попросту никого не пропускал. За десять с лишком лет охрана могла только усилиться, но уж никак не ослабнуть!

Ханьгуан-цзюнь стоял перед входом и молча наблюдал; к отчаянным стенаниям он оставался глух.

Когда страдалец слегка выдохся, Лань Ванцзи произнёс:

– Пусть себе плачет. Устанет – втащите внутрь.

Вэй Усянь обнял осла, уткнулся в него головой и заголосил пуще прежнего.

Ну что за напасть! Он-то думал, удар Цзыдяня развеет все подозрения на его счёт. Внезапная радость вскружила голову, на языке вертелось столько глупых шуточек, и Вэй Усянь не подумав ляпнул те самые пошлые слова. Кто же знал, что Лань Ванцзи так изменился? Как это вообще понимать? Или за прошедшие годы не только его мастерство возросло, но и сам он стал не таким узколобым, как прежде?

– Я ведь очень падок на красивые мордашки, – захныкал Вэй Усянь. – А в семье Лань их столько, что я боюсь не сдержаться.

– Молодой господин Мо, Ханьгуан-цзюнь привёл вас сюда ради вашего же блага, – попытался убедить его Лань Сычжуй. – Не последуй вы за нами, глава Цзян не оставил бы вас в покое. Не счесть, скольких он увёл в Лотосовую Пристань, чтобы допросить с пристрастием. И ведь никто из них не вернулся.

– Верно! – поддакнул Лань Цзинъи. – Ты же видел его в деле? Он очень жесток. – Тут он осёкся, снова вспомнив, что обсуждать других за их спиной запрещено, и украдкой взглянул на Лань Ванцзи. Заметив, что Ханьгуан-цзюнь не спешит с наказанием, Лань Цзинъи набрался смелости и зашептал: – А всё из-за дурного влияния Старейшины Илина: по его примеру многие свернули на порочный путь. Глава Цзян теперь подозревает каждого встречного и поперечного, да разве всех на свете переловишь? Что уж говорить о тебе и твоей бездарной игре на флейте… хе.

Это «хе» сказало больше, чем целая тирада. Вэй Усяня так и подмывало ответить хоть что-нибудь в свою защиту.

– Вы, ребятки, не поверите, но я играю вполне сносно…

Не успел он закончить с оправданиями, как в воротах показалась группа совершенствующихся.

Замыкающие носили клановые одеяния, расшитые родовыми узорами семьи Лань; свободные пояса развевались на ветру, а верхние накидки белели, точно чистый снег. Во главе шёл высокий и статный, полный достоинства мужчина. За поясом его, рядом с мечом, виднелась флейта сяо из белого нефрита[22]. Лань Ванцзи в знак уважения смиренно склонил голову, и мужчина ответил ему тем же.

Взглянув на Вэй Усяня, он с улыбкой произнёс:

– Ванцзи раньше не приводил гостей. Это?..

Когда мужчина стоял напротив Лань Ванцзи, казалось, оба смотрятся в зеркало. Но если светлые глаза Лань Ванцзи напоминали горный хрусталь, то у его отражения они отливали мягким тёмным оттенком.

Это был Лань Хуань, или Лань Сичэнь, глава клана и семьи Лань, также именуемый почётным титулом Цзэу-цзюнь.

Как правило, люди с одинаковыми корнями имеют много общего. Клан Гусу Лань всегда славился тем, что взрастил множество прекрасных мужчин, но даже среди них особенно выделялись Два Нефрита нынешнего поколения. Не являясь близнецами, братья походили друг на друга как две капли воды, и было трудно определить, кто из них превосходил другого. Но несмотря на внешнее сходство, по натуре они заметно различались. Лань Сичэнь был мягким, любезным и сердечным, а Лань Ванцзи, напротив, холодным и суровым, сдержанным и лишённым всякой теплоты. Вот почему по красоте и душевным качествам среди молодых господ влиятельных кланов Ханьгуан-цзюнь стоял на втором месте, а его брат – на первом.

Лань Сичэнь по достоинству занимал пост главы великого клана. Даже увидев, как странный гость жмётся к ослу, он и бровью не повёл. Вэй Усянь отпустил животину и с улыбкой до ушей приблизился к Цзэу-цзюню. Гусу Лань всегда придавал большое значение порядку старшинства, так что, если начать нести околесицу прямо перед главой, возмущённые члены его семьи наверняка погонят невежу взашей. Но только Вэй Усянь собрался показать себя во всей красе, как Лань Ванцзи бросил на него взгляд. Губы тут же плотно сомкнулись.

Лань Ванцзи отвернулся и с невозмутимым видом продолжил разговор с Лань Сичэнем:

– Брат, ты снова собираешься к Ляньфан-цзуню?

Лань Сичэнь кивнул:

– Нужно обсудить следующий совет кланов.

Вэй Усянь так и не смог раскрыть рот, а потому с сердитым видом поплёлся обратно, к ослу.

Ляньфан-цзунь, или Цзинь Гуанъяо, был главой клана Ланьлин Цзинь, единственным незаконнорождённым сыном Цзинь Гуаншаня, которого тот всё же признал. Цзинь Лину он приходился младшим дядей, а его покойному отцу, Цзинь Цзысюаню, как и Мо Сюаньюю, – единокровным братом. И Мо Сюаньюй, и Цзинь Гуанъяо были внебрачными детьми, но между ними пролегала глубокая пропасть: первый жил в деревне Мо, спал на полу и довольствовался объедками, второй же стоял на вершине мира бессмертных – что называется, повелевал ветрами и дождями. Захочет поговорить с Лань Сичэнем – пригласит его к себе, задумает созвать совет кланов – все тут же откликнутся. Впрочем, неудивительно, что главы Лань и Цзинь состояли в добрых отношениях: в конце концов, они были побратимами.

– Дядя изучил то, что ты принёс из деревни Мо, – сказал Лань Сичэнь.

Услышав это, Вэй Усянь поневоле насторожился. В следующий миг он почувствовал, как его губы разомкнулись.

Лань Сичэнь снял заклятие молчания и обратился к брату:

– Редкий случай: ты с такой радостью приводишь кого-то домой. Будь добр, отнесись к своему гостю с должным вниманием.

С радостью? Вэй Усянь всмотрелся в лицо Лань Ванцзи. Где он там радость-то увидел?!

Проводив брата глазами, Лань Ванцзи распорядился:

– Тащите внутрь.

И Вэй Усяня мигом втащили как раз туда, куда он поклялся никогда не заходить.

Раньше в обитель клана Лань наведывались только выдающиеся деятели, так что подобных гостей здесь ещё не видывали. Вокруг тут же столпились младшие ученики, заинтригованные необычным поворотом событий. Если бы не строгие правила, в сторону Вэй Усяня так бы и сыпались смешки.

– Куда нам его доставить? – спросил Лань Цзинъи.

– В Тихую комнату[23], – ответил Лань Ванцзи.

– …В Тихую комнату?!

Вэй Усянь ничего не понял, зато знающие юноши растерянно переглянулись, не осмеливаясь подать голос.

А то! Ведь Тихая комната служила спальней и по совместительству кабинетом Ханьгуан-цзюня, куда он никогда никого не впускал.

Обстановка была простой, без излишеств: складная ширма с узором плывущих облаков, расписанная рукой искусного художника, стол для гуциня да треножник с ажурной курильницей из белого нефрита, что испускала мягкие струйки дыма, наполнявшие всю комнату прохладным ароматом сандалового дерева.

Ханьгуан-цзюнь поспешил к дяде, чтобы обсудить какой-то важный вопрос, а Вэй Усяня впихнули в комнату. Однако сидеть на месте он не собирался и, едва след Лань Ванцзи растаял, стрелой вылетел за порог. Покружив по Облачным Глубинам, Вэй Усянь убедился, что без нефритовой бирки на волю не выбраться: даже если залезть на высоченную белую стену, невидимое защитное поле отбросит его назад, что тут же всполошит дозорных.

Делать нечего – пришлось вернуться в Тихую комнату.

С какими бы трудностями Вэй Усянь ни сталкивался, он никогда не падал духом. Даже теперь, потерпев неудачу, медленно расхаживал взад-вперёд, твёрдо убеждённый, что рано или поздно выход найдётся. В воздухе разливался свежий и чистый аромат благовоний. Не то чтобы этот запах был навязчивым, но он задевал в душе какие-то струны и навевал разные мысли. Например, что Лань Чжань пах точно так же. Его одежда, вероятно, пропиталась ароматом сандала, когда он играл здесь на гуцине или медитировал.

Вэй Усянь не удержался и подошёл к курильнице поближе, как вдруг почувствовал под ногой неровные доски. Тогда он наклонился и начал из любопытства простукивать пол. В прошлой жизни ему не раз доводилось копать ямы, даже могилы, и порой в земле обнаруживались разные тайники. Вот и сейчас он вытащил одну из досок.

Отыскать в покоях Лань Ванцзи тайник – само по себе дело неслыханное. Увидев, что внутри, Вэй Усянь и вовсе дар речи потерял.

Стоило приподнять доску, как воздух наполнился мягким ароматом, который тотчас смешался с холодным запахом сандала. В небольшом погребке оказались семь или восемь чёрных как смоль пузатых сосудов. Лань Ванцзи и впрямь изменился: он даже начал прятать выпивку!

В Облачных Глубинах крепкие напитки были запрещены, из-за чего Вэй Усянь с Лань Ванцзи слегка повздорили в свою первую встречу. Кончилось тем, что сосуд с «Улыбкой императора», который Вэй Усянь добыл в городке у подножия гор, Лань Ванцзи безжалостно разбил.

По возвращении в Юньмэн вновь испробовать «Улыбку императора» Вэй Усяню так и не довелось, ведь её умели готовить только мастера из Гусу. Он помнил о ней всю жизнь и твердил, что обязательно вернётся и снова отведает этот напиток, если представится возможность. Но она так и не представилась. Здесь же, в тайнике, было спрятано то самое вино. Вэй Усяню даже не требовалось открывать и пробовать его на вкус: он узнал «Улыбку императора» по одному только запаху. Кто бы мог подумать, что в комнате Лань Ванцзи – приверженца традиций и правил, человека, который и капли в рот не брал, – сыщется винный погребок. Да, на этот раз колесо бытия повернулось особенно удачно!

Тяжело вздохнув, Вэй Усянь залпом прикончил один сосуд. Выпить он всегда любил, да и вино с ног не валило, а потому, поразмыслив, рассудил, что Лань Ванцзи задолжал ему «Улыбку императора», да ещё с надбавкой за столько лет, и следом уговорил второй сосуд. Когда Вэй Усянь уже явно хлебнул лишнего, его внезапно осенила идея.

Что, если как-нибудь исхитриться и раздобыть эту нефритовую бирку?

В Облачных Глубинах бил холодный источник с чудодейственными свойствами, куда для совершенствования приходили мужчины клана. Считалось, что воды его, кроме прочего, успокаивают сердце, очищают разум и гасят огонь плоти. Чтобы окунуться, нужно было снять одежду. Бирку, разумеется, тоже приходилось оставлять – не в зубах же её держать.

Вэй Усянь хлопнул в ладоши и допил вино до дна. Окинув комнату взглядом, он понял, что выбросить пустые сосуды некуда, а потому просто наполнил их чистой водой, закупорил в точности как было, вернул в погребок и пристроил доску на прежнее место. Как только с делом было покончено, он отправился добывать нефритовую бирку.

Однажды, ещё до «Низвержения солнца», Облачные Глубины сожгли едва не до основания, но позже их отстроили в том же виде, что и до пожара. Вэй Усянь по памяти шагал извилистыми тропами и вскоре вышел к уединённому источнику.

Вдалеке маячил дозорный. Женщины обитали в другой части Облачных Глубин, так что сюда они не забредали. В клане Лань вообще не нашлось бы такого бесстыдника, кто посмел бы явиться к холодному источнику с целью подглядывать за другими, поэтому стерегли это место не так уж и бдительно. Чем и воспользовался Вэй Усянь, бесстыдник по натуре. К его удаче, за кустиками орхидей, на светлых камнях, лежали белые одежды – значит, кто-то в источнике да был.

Одежды эти, сложенные с вопиющей аккуратностью, напоминали ровный кусочек тофу; даже свёрнутую налобную ленту не портила ни единая складочка. У Вэй Усяня внутри всё сжималось от жалости к плодам такого усердия, пока он пытался нашарить в слоях ткани нефритовую бирку. На миг он поднял голову, скользнул взглядом по округе – и замер.

В отличие от горячего источника в этом ледяном озерке пар не застилал глаза, поэтому рассмотреть стоявшего по пояс в воде мужчину оказалось несложно.

Он был высок, с белоснежной кожей и чёрными как ночь волосами, перекинутыми на одно плечо. Хотя линии его спины и талии были плавными, даже изящными, в них чувствовалась затаённая сила. Короче говоря, настоящий красавец.

Но не красота притягивала взгляд – как бы ни был он хорош, Вэй Усяня к мужчинам не тянуло, – а его спина, крест-накрест исполосованная шрамами.

Подобные шрамы мог оставить только кнут вразумления. Такой кнут использовали в каждом клане, чтобы наказывать учеников за серьёзные проступки, и отметины от него оставались на теле провинившегося до конца его дней. Прежде Вэй Усяню удавалось избегать подобной участи, а вот Цзян Чэну не повезло. Как бы отчаянно тот ни пытался избавиться от меток позора, они так и не исчезли. Поэтому Вэй Усянь никогда бы не спутал эти шрамы ни с чем другим.

Обычно хватало одного-двух ударов кнута вразумления, чтобы наказанный усвоил урок на всю оставшуюся жизнь. Однако на спине стоявшего перед ним мужчины шрамов насчитывалось не менее тридцати. За какое же злодеяние ему досталось так жестоко? Если он совершил тяжкое преступление, почему его просто не убили, чтобы очистить клан от позорного пятна?

И тут человек в источнике обернулся. Под ключицей, над самым сердцем, виднелся чёткий узор клейма, который потряс Вэй Усяня до глубины души.