Вэнь Нин склонил голову и безвольно свесил руки, точно кукла в ожидании приказа кукловода.

Лицо у него было изящным, но безжизненным, и казалось, что красоту его оттеняла лёгкая печаль. Однако белёсые глаза, лишённые зрачков, и чёрные трещины, змеившиеся по шее к щекам, превращали этот печальный лик в жутковатую маску. Истрёпанные до лохмотьев подол и рукава обнажали такие же бледные, как лицо, лодыжки и запястья. Руки и ноги были закованы в чёрные железные кандалы с длинными цепями – именно они при каждом движении издавали зловещий звон. Как только Вэнь Нин замер, повисла гробовая тишина.

Нетрудно догадаться, отчего все так перепугались. Даже у Вэй Усяня в душе поднялась неистовая буря.

Вэнь Нина здесь быть никак не должно – не только в этом месте, но и в этом мире. Его же обратили в прах и развеяли по ветру ещё до карательного похода на Могильные холмы!

Услышав, как со всех сторон зазвучало имя Вэнь Нина, Цзинь Лин невольно отвёл меч, прежде нацеленный на богиню.

Стоило ему отвлечься, пожирательница душ вытянула руку и, схватив добычу, с радостной улыбкой подняла её в воздух.

Когда богиня уже поднесла Цзинь Лина к разинутому рту, с Вэй Усяня наконец спало оцепенение, и он вновь склонился к флейте. Руки его чуть тряслись, мелодия тоже дрожала, да ещё инструмент был сделан кое-как, так что звук выходил хриплым и резким. Но для приказа хватило и этих трелей.

Вэнь Нин в одно мгновение оказался перед пожирательницей душ, замахнулся и ударил ребром ладони. Шея богини хрустнула, тело застыло, а голова вывернулась так, что лицо теперь смотрело назад. Вэнь Нин рубанул ладонью ещё раз – и отсёк правую руку, которая держала Цзинь Лина.

Богиня глянула на идеально ровный срез запястья, но вместо того, чтобы повернуть голову как положено, попросту развернулась всем телом; теперь перед Вэнь Нином оказались и лицо, и спина. Вэй Усянь вдохнул поглубже, поднёс к губам флейту и приказал продолжать бой. Однако на сердце у него становилось всё тяжелее.

Обычные ходячие мертвецы умом не блистали, да и свирепые, с сильной жаждой убийства, зачастую тоже оказывались бестолковыми, поэтому их всех приходилось направлять. Но Вэнь Нин стал исключением из правил: его сознание Вэй Усянь пробудил сам, и без преувеличения его можно было считать сильнейшим свирепым мертвецом, который к тому же обладал собственным разумом и желаниями. Он не боялся ни ран, ни огня, ни холода, ни ядов, ни всего прочего, что внушало страх простым людям, но в остальном ничем не отличался от живого человека.

Однако сейчас Вэнь Нин совершенно не осознавал себя!

Растерянная толпа разразилась тревожными криками. Сначала Вэнь Нин избивал богиню руками и ногами, потом повалил её наземь, поднял огромный, выше человеческого роста, валун и принялся колотить пожирательницу душ что есть силы. Удары, как раскаты грома, сыпались и сыпались на каменное тело, пока оно наконец не превратилось в мелкое крошево!

Из груды белоснежных обломков выкатилась сияющая жемчужина. В шарик этот сжались десять с лишним душ, только что поглощённых богиней, и если бы их осторожно извлекли и разделили, то жертв ещё можно было бы спасти. Но в этот самый миг не нашлось никого, кто бы позаботился о судьбе несчастных и поднял жемчужину. Мечи, недавно нацеленные на богиню, развернулись к новому врагу.

– Окружай его! – завопил кто-то из толпы.

Некоторые робко откликнулись на призыв, но остальные колебались и начали медленно отступать назад.

Тогда тот же голос выкрикнул:

– Братья! Перекроем ему путь, чтобы не сбежал! Это в самом деле Вэнь Нин!

Толпа воодушевилась. Многого ли стоит какая-то там пожирательница душ, если речь идёт о самом Призрачном Генерале? Непонятно, конечно, откуда он взялся, но что с того? Даже тысяча богинь не сравнится с одним Вэнь Нином! Это цепной пёс Старейшины Илина, который мог по мановению руки хозяина разорвать кого угодно! Для совершенствующихся настало время свершить великое деяние и добыть себе славу. Ведь для того они и торопились на гору Дафань: поохотиться на свирепых тварей и украсить свой послужной список. Судя по выкрикам, подобной возможностью соблазнились уже многие. Однако совершенствующиеся постарше – те, кто в прошлом собственными глазами видел, каким неистовым мог быть Вэнь Нин, – остерегались действовать опрометчиво.

– Чего бояться-то? Старейшины Илина здесь нет! – вновь раздался уже знакомый голос.

Охотники ещё разок пораскинули мозгами и решили: а и правда, чего бояться-то? Хозяина этого пса уже давным-давно разорвали на куски!

Кольцо мечей начало сужаться. Призрачный Генерал взмахнул руками, и тяжёлые чёрные цепи взметнулись в воздух, отбивая парящие клинки. Вэнь Нин шагнул вперёд, схватил ближайшего противника за шею и с лёгкостью приподнял над землёй. Вэй Усянь быстро сообразил, что последние ноты вышли слишком резкими и пробудили свирепую натуру мертвеца. Нужно было подавить её, успокоить разум Вэнь Нина, наиграть ему другую мелодию.

Эта мелодия, ласковая и спокойная, сама собой всплыла в памяти сердца и зазвучала мягким напевом. Вэнь Нин медленно повернулся. Вэй Усянь, не двигаясь с места, заглянул в белёсые, лишённые зрачков глаза.

Спустя мгновение Призрачный Генерал разжал пальцы и уронил добычу на землю, потом опустил руки и шаг за шагом двинулся на звук. Склонив голову и волоча железные цепи, Вэнь Нин печально брёл вперёд, а Вэй Усянь, продолжая играть на флейте, потихоньку пятился и уводил его за собой. Когда они добрались до леса, он вдруг ощутил освежающий запах сандала… и тут же наткнулся на кого-то спиной.

Запястье пронзила боль, звук флейты оборвался. Вэй Усянь, нутром почуяв беду, повернулся – и встретился взглядом со светлыми, холодными как лёд глазами Лань Ванцзи.

Дело дрянь! В прошлом он этими самыми глазами видел, как Вэй Усянь управлял мертвецами игрой на флейте.

Стоило Лань Ванцзи схватить Вэй Усяня, Вэнь Нин бездумно замер шагах в десяти и начал медленно озираться, будто искал внезапно затихшую флейту. Вдалеке замелькали огни, послышались голоса, и сумятица в голове Вэй Усяня быстро улеглась. Даже если Лань Ванцзи и видел, как он в прошлом играл на флейте, что с того? Таких умельцев тысячи, а тех, кто, подражая Старейшине Илина, поднимает мертвецов, на свете столько, что они могли бы собственный клан основать. Нет, он не признается – пусть хоть до смерти забьют!

Вэй Усянь продолжил играть как ни в чём не бывало. В этот раз звуки торопились, словно прогоняя Призрачного Генерала; дыхание сбивалось, и ноты выходили надрывными и пронзительными. Внезапно он почувствовал, что Лань Ванцзи усилил хватку, да так, что ещё немного – и запястье переломится. Не стерпев боли, Вэй Усянь разжал пальцы, и флейта упала на землю.

К счастью, он успел отдать достаточно чёткий приказ. Вэнь Нин отступил назад и в мгновение ока растворился в лесном сумраке. Опасаясь, что Лань Ванцзи пустится следом, Вэй Усянь сам вцепился в него свободной рукой. Откуда ему было знать, что за всё это время Лань Ванцзи не удостоил Вэнь Нина даже взглядом – лишь твёрдо и неотрывно смотрел на него, Вэй Усяня. Так они и стояли, держась один за другого и глядя друг другу в глаза.

В этот самый миг явился Цзян Чэн.

Вооружившись нешуточным терпением, он дожидался итогов охоты в городе, но не успел допить и чашку чая, как примчались перепуганные подчинённые с вестями о том, что случилась ужасная беда. Когда Цзян Чэн услышал их рассказ, его сердце ухнуло вниз, и он вновь ринулся на гору.

– А-Лин!

Цзинь Лин, чью душу только что едва не поглотили, уже пришёл в себя и твёрдо стоял на земле.

– Дядя! – отозвался он.

Убедившись, что тот невредим, Цзян Чэн вздохнул с облегчением и сразу же обрушился на племянника с упрёками:

– Ты что, не взял с собой сигнальные огни? Столкнулся с такой опасной тварью и даже не подумал знак подать? Перед кем ты тут рисовался? А ну, подойди!

Цзинь Лин, который так и не смог изловить пожирательницу душ, теперь кипел от гнева не меньше дяди.

– Разве не ты велел во что бы то ни стало поймать эту тварь?! И не показываться тебе на глаза, если не поймаю?!

Цзян Чэну захотелось так врезать мелкому засранцу, чтобы тот влетел обратно в утробу матери. Да, он и в самом деле сказал нечто подобное, но не мог же он признать свою ошибку перед целым сборищем народа и потерять лицо. Только и оставалось повернуться к еле стоявшим на ногах охотникам и ехидно спросить:

– И что здесь случилось? Кто это вас так отделал?

В разношёрстную толпу затесалось несколько переодетых людей из клана Цзян. По приказу Цзян Чэна они тайком присматривали за Цзинь Лином на случай, если тот не справится в одиночку, ведь даже старшему поколению охота давалась с немалым трудом.

– Гла… глава, это был… это был Вэнь Нин… – промямлил один из них, ошалело таращась в никуда.

Цзян Чэну показалось, что он ослышался.

– Что ты сказал?

– Вэнь Нин вернулся!

На лице Цзян Чэна отразилась смесь страха, ненависти, ярости и недоверия.

Он долго молчал и наконец холодно произнёс:

– Эту тварь уже давно стёрли в порошок и у всех на глазах развеяли по ветру. Как он мог вернуться?

– Но это правда Вэнь Нин! – настаивал его подчинённый. – Ошибки быть не может, я хорошо рассмотрел!.. – Он вдруг указал в сторону. – Это вон тот его призвал!

Вэй Усянь, намертво сцепившийся руками с Лань Ванцзи, тут же приковал к себе всеобщее внимание. Цзян Чэн, чьи глаза метали молнии, тоже медленно перевёл на него взгляд.

Спустя целую вечность уголки его губ приподнялись в кривой ухмылке, а левая рука вновь принялась поглаживать кольцо.

– Славно. Вернулся, значит? – тихо сказал Цзян Чэн.

Он опустил левую руку, а с правой тотчас свесился тонкий кнут.

Цзыдянь недаром носил своё имя: от него с треском исходили фиолетовые всполохи, словно вспышки молний, что с грохотом бьют из чёрных туч. Цзян Чэн крепко держал кнут, а когда взмахнул рукой, с неё точно грозовой разряд сорвался!

Вэй Усянь и дёрнуться не успел, как Лань Ванцзи уже вскинул свой гуцинь. В одно мгновение, будто брошенный в пруд камень, звуки струн заставили воздух пойти рябью, и волны эти столкнулись с Цзыдянем, подавляя его силу.

Все мысли Цзян Чэна о том, что «не стоит необдуманно ввязываться в схватку» и «лучше не враждовать с кланом Лань», как собака языком слизнула. Ночные сумерки на горе Дафань то полыхали фиолетовыми вспышками, то словно озарялись светом дня; в воздухе то грохотали громовые раскаты, то раздавался струнный звон. Прочие охотники поспешно удалились на безопасное расстояние и теперь наблюдали со стороны; они дрожали от страха и в то же время глаз не могли оторвать от невероятного зрелища. В конце концов, когда ещё выпадет случай посмотреть на поединок совершенствующихся из столь именитых кланов? Все волей-неволей ожидали, что схватка станет ещё более свирепой и яростной. Кое-кто втайне питал и другие надежды: что два великих клана разорвут отношения – вот было бы занятно.

Вэй Усянь, улучив случай, бросился наутёк.

Все остолбенели. Он ещё не получил кнутом только потому, что Лань Ванцзи прикрывал его собой. Разве бегство не самый верный путь к смерти?

И в самом деле, Цзян Чэн – словно у него глаза и на затылке были – упускать возможность не стал. Увидев, что беглец выскочил из-под защиты Лань Ванцзи, глава клана Цзян наискось замахнулся кнутом, и тот, будто яростный дракон, резво рванулся вперёд и хлестнул Вэй Усяня прямо по спине!

Удар едва не отправил его в полёт. Если бы ослик не заступил дорогу, Вэй Усянь бы так и врезался в дерево. И Лань Ванцзи, и Цзян Чэн застыли в изумлении.

Потирая поясницу и опираясь на пегого осла, Вэй Усянь встал, потом спрятался за животное и прокричал:

– Ну и ну! Раз клан большой и сильный, значит, всё позволено? Можно избить человека ни за что ни про что? Ай-ай-ай!

И Лань Ванцзи, и Цзян Чэн потрясённо молчали.

– Да что за дела?! – наконец воскликнул Цзян Чэн.

Цзыдянь обладал ещё одним особенным свойством: если он бил по телу, которым завладела чужая душа, они в мгновение ока разъединялись. Кнут вышибал вон обе части души[18] захватчика – без исключений.

Но Вэй Усянь продолжал резвиться как ни в чём не бывало – и это после удара Цзыдянем! Объяснение могло быть только одно: никто это тело не захватывал.

Вэй Усянь же подумал: «Ерунда! Само собой, Цзыдянь не смог бы выбить мою душу: я ведь не захватывал это тело – мне его пожертвовали! И между прочим, против моей воли!»

Цзян Чэн недоумевал. Он вознамерился ещё разок ударить кнутом, но тут раздался крик Лань Цзинъи:

– Глава Цзян, хватит вам! Это всё-таки Цзыдянь!

Цзыдянь был особым духовным оружием, с ним отговорка «с первого раза не вышло – выйдет со второго» не работала. Не разделил тело и душу – значит, не разделил; тело никто не захватывал – значит, не захватывал. Если упорствовать, можно и косые взгляды на себя навлечь. После слов Лань Цзинъи глава клана Цзян, вынужденный сохранять лицо, уже не решился поднять руку вновь.

Но если не Вэй Усянь, то кто ещё мог призвать Вэнь Нина?!

Цзян Чэн пораскинул мозгами, но ни к чему не пришёл.

– И кто же ты, интересно, такой? – спросил он, ткнув пальцем в Вэй Усяня.

Кто-то из толпы откашлялся и заговорил:

– Глава Цзян, вы, вероятно, подобным не интересуетесь, потому и не знаете. Это Мо Сюаньюй, тот самый, из клана Ланьлин… Кхм… Когда-то он был приглашённым учеником семьи Цзинь. Правда, духовных сил ему не хватало, учился он без должного старания, к тому же… ну, это… досаждал другим ученикам. В общем, из клана его выгнали. Поговаривают, после такого он ещё умом тронулся. На мой взгляд, из-за неудач на праведной стезе совершенствования душа его озлобилась, вот он и свернул на тёмную дорожку. Вряд ли Старейшина Илина переродился бы в теле этого, который…

– Который что? – спросил Цзян Чэн.

– Который… ну, то самое…

– Обрезанный рукав! – выкрикнул кто-то, не удержавшись.

Брови Цзян Чэна поползли вверх. Теперь он смотрел на Вэй Усяня с ещё большим отвращением. Если у кого и было что добавить к вышесказанному, открыть рот при главе клана Цзян не осмелился ни один.

Да, слава о Старейшине Илина ходила дурная, но следовало признать, что до того, как пойти против клана Юньмэн Цзян, он слыл известным красавцем и образованным человеком, безупречно владеющим шестью искусствами[19]. Среди молодых господ всех кланов он считался четвёртым по красоте и благородству. Выдающийся талант – так про него говорили. А вот нынешний глава клана Цзян со своим не в меру вспыльчивым характером шёл в списке только пятым, что совсем его не радовало, и сейчас никто не посмел бы ему об этом напомнить.

Вэй Ин сходился с людьми легко и непринуждённо; особенно ему нравилось проводить время с хорошенькими девицами. Кто знает, сколько прелестниц успело настрадаться из-за этого коварного обольстителя. Но чтобы ему нравились… кхм… Такого не слышал никто и никогда. Если бы он в самом деле восстал из мёртвых и занял чужое тело, то, верный своим вкусам, ни за что бы не выбрал разъезжающего на осле, грызущего яблоки и тем более размалёванного, как удавленник, сумасшедшего обрезанного рукава!

– Как ни посмотри, это не может быть он… – послышался нерешительный шепоток. – На флейте играет хуже некуда, в учёбе тоже безнадёжен. Жалкий подражатель, не более.

Во времена военного похода, названного «Низвержением солнца»[20], флейта Старейшины Илина поднимала целые армии мертвецов. Подобно неудержимой волне, они сметали всё на своём пути и убивали живых без разбора. Встал бы на их пути человек – они убили бы человека, встал бы Будда – убили бы Будду.

В мелодиях Старейшины Илина звучало само совершенство. Как можно ставить их в один ряд с жалким свистом приёмыша из клана Цзинь? Пусть Вэй Усянь был человеком скверным, но уж точно не таким, как этот подражатель. Для него подобное сравнение стало бы оскорбительным.

Вэй Усянь обиженно подумал: «Попробуйте-ка сами с десяток лет не брать в руки флейту, потом наспех вырезать из бамбука что-нибудь подходящее и сыграть – а я послушаю! Если мелодия выйдет приличная, я перед вами на колени встану!»

Только-только Цзян Чэн уверился, что перед ним Вэй Усянь, только-только вскипела его стылая кровь, как Цзыдянь дал ясно понять: это не он. Кнут не стал бы обманывать хозяина, да и ошибиться никак не мог. Тогда Цзян Чэн быстро взял себя в руки и подумал: «Ничего страшного. Сперва найду предлог забрать этого человека с собой, потом он у меня получит. Тут уж во всём признается, а если нет – чем-нибудь себя да выдаст. Разве прежде я не поступал так же?»

Рассудив подобным образом, Цзян Чэн сделал знак рукой. Подчинённые поняли его без слов и принялись окружать Вэй Усяня.

Тот как раз тащил за собой ослика и, почуяв опасность, юркнул за спину Лань Ванцзи.

– Эй, что это вы задумали? – испуганно спросил он, прижав руки к сердцу.

Лань Ванцзи одарил его немым взглядом, но бесцеремонную выходку всё же стерпел. Цзян Чэн сразу понял: отступать тот не намерен.

– Второй молодой господин Лань, ты умышленно чинишь препятствия клану Цзян? – мрачно спросил он.

Кто не знал, что в своих опасениях насчёт Вэй Усяня глава Цзян был близок к помешательству: для него лучше поймать не того, чем упустить Старейшину Илина. Стоило Цзян Чэну увидеть человека, похожего на Вэй Усяня, он забирал его в Юньмэн и жестоко истязал. Любой, кто попадал к нему в руки, в лучшем случае возвращался полуживым.

– Глава Цзян, все мы видели неоспоримые доказательства того, что тело молодого господина Мо никто не захватывал.

Стоит ли ваших трудов этот человек без славы и имени? – спросил Лань Сычжуй.

– Отчего же второй молодой господин Лань, как только появился, кинулся защищать этого человека без славы и имени? – вопросом на вопрос ответил Цзян Чэн.

Вэй Усянь насмешливо фыркнул:

– Глава Цзян, ваша настойчивость ставит меня в неловкое положение.

Цзян Чэн нахмурился. Внутренний голос подсказывал, что едва ли он услышит что-то приятное.

– Мне льстит ваше внимание, – продолжал Вэй Усянь, – только, боюсь, вы надумали себе лишнего. Да, я охоч до красивых мордашек, но не до всех же подряд. И уж точно я не побегу за первым, кто меня поманит. А такие, как вы, и вовсе не в моём вкусе.

Вэй Усянь намеренно выводил его из себя. Больше всего Цзян Чэн ненавидел проигрывать, сколь бы бессмысленным ни был предмет спора. Как только находился человек, который заявлял, что Цзян Чэн кому-то в чём-то уступает, тот в гневе не мог ни пить, ни есть – только и думал, как бы превзойти соперника.

И в самом деле: лицо Цзян Чэна позеленело.

– Вот как? Тогда позволь спросить: кто же в твоём вкусе?

– Ну, кто-то вроде Ханьгуан-цзюня! – выпалил Вэй Усянь.

Лань Ванцзи был не из тех, кто стерпел бы подобные легкомысленные и вздорные шуточки. Он, скорее, счёл бы их мерзостью и сам предпочёл бы держаться от Вэй Усяня подальше. Одной фразой отвратить сразу двоих – не об этом ли говорят «убить двух зайцев одним выстрелом»?

Кто же мог предположить, что Лань Ванцзи, заслышав такие слова, развернётся к Вэй Усяню и, не меняясь в лице, скажет:

– Ты сам это сказал.

– Э-э?.. – не понял Вэй Усянь.

Лань Ванцзи повернул голову к Цзян Чэну и безупречно вежливым, но непререкаемым тоном заявил:

– Я забираю этого человека в клан Лань.

– Э-э… – повторил Вэй Усянь.

Повисла гробовая тишина.