Всякий раз, когда Беатрикс закрывала за собой дверь в кабинет, она чувствовала облегчение. Комната едва ли была больше кладовой, к тому же была до потолка забита книгами и блокнотами, так что Беатрикс не могла раскинуть руки, не задев стопку бумаг. Но это было единственно место в доме, полностью принадлежавшее ей. В парадной гостиной она теряла дар речи, а на кухне становилась настоящей катастрофой, но за столом с пером в руке она могла быть самой собой.

Впрочем, глядя на дневник матери, она уже не ощущала себя одинокой. Казалось, напротив нее сидел живой, дышащий человек, терпеливо ожидавший начала разговора.

Проблема – как это часто бывало с Беатрикс – заключалась в том, что она сомневалась.

Именно здесь, за этим самым столом, ей предстоит расшифровать слова матери, которые только этого и ждут. Об этом подарке она втайне мечтала – шансе еще раз поговорить с ней, протянуть руку сквозь границу жизни и смерти и вновь коснуться родной души. Но когда пальцы Беатрикс опустились на уголки дневника, она начала сомневаться, что готова к этому.

Что, если дневник матери разбередит раны, которые Беатрикс все еще пыталась залечить своими собственными словами?

Прерывисто вздохнув, Беатрикс сунула руку в карман фартука и извлекла открытый конверт. Хотя уведомление о визите Совета, разумеется, стало самой шокирующей новостью, это был не единственный сюрприз, ожидавший в почтовом ящике в тот день.

Беатрикс уже открыла конверт и прочла листок, лежавший внутри, но она хотела взглянуть на него еще раз, чтобы убедиться – то, что отпечаталось в памяти, было реальностью, а не одной из ее фантазий. Развернув листок и разгладив его на столе, она позволила себе впитать каждую букву, набранную на печатной машинке:

Дорогая мисс Беатрикс Куигли,

У нас была возможность прочесть ваш рассказ, и мы рады сообщить, что будем счастливы опубликовать его в ближайшее время. Не могли бы вы при первой же возможности написать ответ и дать нам знать, когда вы сможете приехать в наш офис? Мы верим, что ваша работа привлечет внимание наших читателей, и хотели бы обсудить дальнейшее сотрудничество.

Вот оно, наконец, – подтверждение, что ее труд чего-то стоит. От удовлетворения у нее заколотилось сердце, и дом попытался сделать все возможное, чтобы увеличить пространство комнаты и впустить больше воздуха, хотя ее расположение делало задачу затруднительной.

Но когда первая волна радостного возбуждения схлынула, Беатрикс вновь столкнулась с горькой правдой. Какое право она имела идти на встречу с издателем для обсуждения своего рассказа, если они с сестрами только что узнали, что прокляты? Да, у них еще оставалось несколько месяцев, прежде чем проклятие войдет в полную силу, но разве могла она мечтать о том, чтобы увидеть свою работу изданной, когда ей грозила разлука с Энн и Вайолет? Ее щеки залила краска от чувства вины при мысли о том, что она испытывала радость, когда на горизонте отчетливо надвигалась беда.

Нет, Беатрикс отлично знала, что лучше всего подождать и не спеша разобраться с вопросом. И когда ей удастся помочь сестрам разрушить проклятие, она вновь вернется к теме публикации своих работ. Конечно, маловероятно, что «Донохью & Компания» проявят великодушие и все же согласятся напечатать ее труд, учитывая, что она не будет выходить на связь долгое время. Но, вероятно, это было к лучшему. В конце концов, наверное, приятнее оставаться в мире возможностей, а не загонять мечту в рамки реальности?

И все же Беатрикс осторожно сложила письмо пополам и спрятала его обратно в карман передника с намерением когда-нибудь переступить порог издательского дома.

Как только ее рука выпустила конверт, дневник на столе сдвинулся, и Беатрикс подпрыгнула. Она ударилась затылком о коробку, полную рецептов. Тетрадь едва заметно, всего на несколько миллиметров, придвинулась к ее вытянутой руке, но этого хватило, чтобы она вздрогнула от неожиданности.

Беатрикс осторожно потянулась к обложке и открыла дневник. И снова она увидела пустую страницу, но после нескольких секунд концентрации смогла разглядеть нечто, танцующее на поверхности, будто золотые рыбки, переливающиеся в залитом лунным светом пруду. Уловив это проявление магии, Беатрикс ощутила любопытство, которое подтолкнуло ее продолжить.

Ранее она уже слышала, что книги и бумага плохо отзываются на грубую силу. Их нужно уговаривать, убеждать раскрыть свои секреты, так что она начала болтать с дневником, в основном произнося обычные фразы и комплименты, хотя порой вплетала в речь одно или два заклинания.

Ибо зачарованные предметы, как и люди, предпочитают принимать яд с ложечкой сахара.

Вскоре терпение Беатрикс было награждено: уговаривая слова проявиться, она наблюдала, как они выползают на страницу, становясь все четче и четче по мере того, как темп ее речи выравнивался. И наконец они сложились в целый абзац:

Сегодня дом удивил нас всех и открыл комнату на первом этаже, которая была заперта последние пять лет. Я думаю, что раньше это был кабинет экономки, в котором она сводила бюджет, но когда родились девочки, дверь внезапно запечаталась. Видимо, дом посмотрел на детей и решил, что ему нужно сохранить за собой хотя бы одно личное место. Но сегодня после полудня Беатрикс решила подергать ручку, и дверь открылась. Я пока не решила, что делать с этой комнатой, но подозреваю, что у дома есть на нее свои планы. И подумать только, именно Беатрикс ее нашла! Наверное, она самая тихая из тройняшек, но в этих карих глазах таится целый мир, полный чудес. И я считаю, что эта самая прекрасная часть ее натуры, которую она еще не раскрыла миру.

Беатрикс замерла, когда с ее щеки скатилась слеза и упала на страницу. Бумага увлажнилась, слова закружились, а затем исчезли в капле, будто кто-то выдернул пробку из стока. Она отчаянно пролистывала дневник в надежде увидеть, что слова просочились на другие страницы, но все они оказались пусты.

Откинувшись на спинку стула, Беатрикс позволила себе насладиться тем, что успела прочесть, и приятным чувством оттого, что мать ею гордилась. Одним из самых больших сожалений девушки оставалось то, что она начала писать только после смерти родителей. Будучи ребенком, она проводила бесчисленное количество часов, свернувшись в уголке чердака с книгой в руках, и хотя она чувствовала, что чтение чужих историй помогает ей построить что-то важное, Беатрикс не поняла, что именно, пока родители не ушли. И теперь мать и отец никогда не узнают, что их дочь наконец осознала – ей есть что сказать.

Ее рука снова нырнула в карман, вытащив письмо и развернув его рядом с пустым дневником.

Ее мать не хотела, чтобы Беатрикс чего-то ждала. В этом она была уверена.

Не колеблясь больше ни минуты, Беатрикс вытащила чистый лист бумаги и начала писать письмо, адресованное «Донохью & Компании».

* * *

Двумя этажами выше Вайолет, откидывая выбившиеся пряди волос, бродила среди разбросанных по чердаку затерянных сокровищ. Дом пытался заманить ее обратно на кухню и разжег огонь в очаге, разливая по коридору ароматы карамельного попкорна, но все его усилия были напрасны.

Когда Энн была встревожена, ей удавалось успокоиться обжигающим чаем и разговором с сестрами. К концу разговора все узлы, завязавшиеся в ее груди, распускались, и она могла двигаться дальше. А Беатрикс никогда не могла выразить словами то, что ее беспокоило, но после пары часов, проведенных с блокнотом и пером в руке, ее плечи обычно расслаблялись, а печаль отчасти исчезала из ее сердца.

Но Вайолет была человеком действия, и ей никогда не удавалось разобраться с собственными чувствами без сожженного с краев пирога или разбившейся вдребезги чашки. Стены, казалось, смыкались вокруг Вайолет, если она слишком надолго задерживалась в одной комнате, и хотя дом делал все возможное, чтобы угодить ей, втайне от сестер добавляя то тут, то там пару-тройку сантиметров, казалось, этого было недостаточно, чтобы сдержать ее.

– Медузовы кудри! – выругалась Вайолет, пытаясь вытащить стопку бархатных занавесок из горы разных диковинок, сваленных до самых стропил. Вся груда вещей обрушилась на пол. Большинство людей начали бы сверху и дошли бы до самого низа, но Вайолет была склонна залезать в эпицентр беспорядка и смотреть, что из этого выйдет.

Отступив на шаг, чтобы не попасть под обвал, Вайолет зацепилась ботинком за ножку детской колыбели и рухнула на пол. Мгновение она полежала, пытаясь понять, не получила ли какая-то часть ее тела серьезных повреждений, а затем повернула голову налево и заметила вспышку красных и белых полос в глубине разворошенной горы.

Отпихивая фарфоровых кукол и книги с картинками, Вайолет наконец раскопала предмет, погребенный под истрепанными останками ее детства, – карусель, которая очаровала их в тот волшебный вечер много лет назад. Забавно, что она только-только вспоминала ее впервые за долгое время, а теперь так неожиданно на нее наткнулась.

Не в силах сдержаться, Вайолет повернула ключ механизма и подождала, пока лошади поскачут галопом по стропилам, как делали это прежде. Но те, прикрепленные к своим позолоченным столбам, не сдвинулись с места.

Судя по всему, они лишились своей магии.

Вайолет грубо отбросила карусель на верхушку груды вещей на сундуке и принялась произносить заклинание за заклинанием в попытках заставить лошадей полететь, а себя – вспомнить, как звучал смех родителей, сливающийся в одно целое. Этот звук растворился в ее памяти, и теперь ей отчаянно нужно было вернуть его.

Наконец Вайолет сдалась и скинула игрушку с сундука, и звоночки и колокольчики, ударившись об пол, спели ржавую песню.

Уже не в первый раз Вайолет поняла, как зла она была. Сильно, так сильно зла и разочарована в своей матери за то, что та знала, чем все закончится, и все равно выбрала путь страданий. Клара взлелеяла мысль о том, что любить их отца будет так же легко, как вдыхать свежий весенний воздух после затянувшейся зимы, но она знала, что, выбрав его, выбрала свою смерть и после себя она оставит трех дочерей, которым придется собирать осколки прошлого.

История любви их родителей всегда приобретала идеалистический оттенок, когда Энн и Беатрикс предавались воспоминаниям о прошлом, но для Вайолет все было иначе. Она никак не могла принять, что любовь всегда перевешивала боль утраты, и это мешало ей наслаждаться воспоминаниями об аромате маминого парфюма или о том, как она держала Клару за руку, когда та пела дочерям колыбельную.

Внезапно в мысли Вайолет вторглась радостная мелодия, и она повернулась к выходившему в сад слуховому окну.

Та же музыка играла, когда карусель приходила в движение, но сейчас она исходила не от игрушки.

Поддавшись любопытству, Вайолет поднялась на ноги и шагнула к окну, открыла створку и высунула голову в ночь. Песня зазвучала громче, ее чистые и ясные ноты, подобно полуночному ветерку, трепали ее по щеке. И в этой музыке она расслышала странный фоновый гул, какой-то неясный звук, который выбивался из общей гармонии.

Сделав глубокий вдох, Вайолет уловила запах теплых яблок и опилок.

И затем вспомнила о цирке. Вновь образы укротителей львов и танцоров с лентами заполнили ее сознание, вытесняя мрачную горечь и заменяя ее вспышками ярких цветов. Шатер раскинулся всего в нескольких минутах пути от лавки, а сейчас было так поздно, что Вайолет никто и не хватится.

Но как она могла задуматься о походе на представление в такой момент?

Возвращая свое внимание к вороху вещей на чердаке, который еще предстояло разобрать, Вайолет вздохнула и со щелчком закрыла окно. Она не собиралась искать отвлечения за стенами «Лунного серпа», когда столь многое и так отвлекало ее здесь, внутри этого дома.

Но позже той ночью, когда Вайолет довела себя до состояния блаженного изнеможения и свалилась спать на давно забытый в углу чердака матрас, ее сны были пронизаны запахом опилок и знакомой непрерывной мелодией.

* * *

А в семейной гостиной Энн не сводила взгляда со своей пустой чашки, наклоняя ее то в одну, то в другую сторону, чтобы под новым углом взглянуть на лежащую на дне чайную гущу.

Она умудрилась пронести ее наверх, не привлекая внимания Вайолет и Беатрикс. Хотя это было неудивительно, учитывая, как быстро они потерялись в собственных мыслях. Сейчас Энн даже была благодарна за то, что сестры вечно витали в облаках.

– Боже мой, – ахнула Энн, глядя на листья, которые теперь остыли и начали подсыхать по краям.

Когда Энн бросила взгляд на дно своей чашки во время визита Кэтрин, она обнаружила что-то, от чего ее глаза округлились. Впервые в жизни ей удалось уловить намек на ее собственное будущее.

И по прошествии нескольких часов она сидела в кресле в гостиной и пыталась истолковать знаки, оставшиеся в чайной чашке.

Кролик и сова.

Первый свидетельствовал о переменах к лучшему, а вот его соседка предупреждала не ввязываться в новые предприятия.

Какое противоречие. Близкое, но далекое. Временное, но долговечное. Такие предположения появлялись при взгляде на листья, пока она вертела чашку, закручивая остатки жидкости на дне и наблюдая, как гуща приобретает новые очертания.

Не впервые за этот вечер Энн пожелала, чтобы ее мать была здесь и помогла ей понять, что происходит. Когда она была маленькой, то верила, что не существует ни единой проблемы, которую нельзя было бы решить, просто зайдя на кухню и попросив мать ответить. И когда Клара ушла от них, Энн сделала все возможное, чтобы занять ее место для своих сестер, которые редко проявляли на их занятиях такое же внимание, как Энн, и которым по-прежнему приходилось напоминать о том, что сонный чай можно заваривать только в свете голубой луны или что означало сердце, пересеченное зайцем. И хотя Энн считала, что в этом плане она была не хуже матери, бывали моменты, когда ее уверенность ослабевала.

И сейчас, пока она вглядывалась в свою чашку и пыталась разобраться в скрытых знаках, Энн почувствовала, что была не более чем бледной копией Клары Куигли.

Она сидела на самом краешке кресла, готовая вскочить с него и поделиться новостями с сестрами. Но она так и не собралась с духом, чтобы подняться, и не могла оторвать взгляд от узоров, вырисовывавшихся на белом фарфоре.

Когда ее сестры узнают, что Энн смогла прочесть собственное будущее, они поверят, что их судьба теперь высечена в камне. Гадалка могла узнать, что готовит ей судьба, исключительно в свой день рождения, так что они не смогут принять новообретенную способность Энн за предвестие того, что проклятие набирает силу. Что-то важное явно пошло не по плану.

Она всегда была самой надежной из всей троицы. Когда они были младше, Клара часто повторяла ей: «У Вайолет – голова в облаках, у Беатрикс – нос в книгах. Но твои ноги всегда твердо стоят на земле». После смерти родителей Энн обнаружила, что слова ее матери все чаще эхом звучат в ее мыслях. Она знала, что все трое, подобно винтикам в часах, необходимы для работы чайной. Но время шло, и Энн ощущала, что именно ей было поручено заводить механизм, чтобы все продолжало работать гладко.

Ее сестрам требовались равновесие и безопасность, а не новые проблемы, грозящие разлучить их.

Энн перевела взгляд от чашки к камину, и она не могла не признать, что под беспокойством о Вайолет и Беатрикс скрывается что-то еще… Любопытство.

Когда они детьми сидели вокруг кухонного стола, зависая над чашками с чайными листьями, и мать учила, как различать воробьев и соловьев, Энн всегда самая первая расшифровывала знаки. Для нее это было так же естественно, как обнаружить очертания бегемота в облаках, и поначалу она наслаждалась тем, что выкрикивала ответы, прежде чем у ее сестер был хотя бы шанс разгадать головоломки. Но когда она осознала, что Вайолет и Беатрикс могут никогда ее не догнать, Энн намеренно начала отвечать позже, сдерживая свои способности, чтобы они с сестрами, как и раньше, шли нога в ногу.

И она даже была рада делать это… тогда.

Энн окатило волной вины, когда она вспомнила, какая мысль в первую очередь пришла ей в голову, когда она увидела свое будущее сегодня вечером.

Наконец-то.

Где-то глубоко под слоями ответственности и любви к своим сестрам она скрывала жажду пробудить силу, которая так волновала ее во время их уроков предсказаний в детстве. Но она все время была внутри, эта жажда переступить границы дозволенного и посмотреть, как далеко она сможет зайти.

И жажда, подобно проклятию, лишь усиливалась со временем.

Дрожа всем телом, Энн обернулась к чашке и повертела ее за ручку и так, и этак в надежде обнаружить спрятанную на дне очередную истину.

– Я все исправлю, – прошептала она.

Поколебавшись мгновение, дом щелкнул дверным замком. Никто не увидит, как Энн поддастся запретному.

Звук разнесся по гостиной карканьем ворона, предвещающего перемены, которые затаились где-то в тенях, сгущающихся после заката.