Когда Вайолет вышла на проспект, она была рада обнаружить, что напряжение, поднимающееся от ее лопаток, уступало мягкой мелодии цирка, которая теперь всегда пульсировала в ее венах незаметным фоном, но становилась громче по мере того, как она подходила к ярко раскрашенному шатру. Если бы она подумала сделать паузу и отметить собственное биение сердца, ее, должно быть, удивило бы открытие – пульс в точности совпадал с еще не слышным, но ощутимым где-то глубоко внутри ритмом.

Но Вайолет не могла устоять на месте, так что эта удивительная синхронность осталась незамеченной.

Когда она приблизилась к шатру, билетер, чья улыбка была столь же широкой, как и в тот первый вечер, несмотря на хлесткие порывы ветра, задувающего с озера и угрожающего сбить с его головы цилиндр, подтолкнул ее к началу очереди, а затем, подмигнув, провел через вход. Он сразу мог определить красивую романтическую историю, впрочем, заметив выражение лица Вайолет, он предположил, что сюжет мог приобрести неожиданный поворот.

Она попыталась ответить на улыбку, но поняла, что эта задача была слишком трудна для нее. Казалось, что ямочки на ее щеках вырезаны в мраморе, и попытка их вызвать отзывалась болью в мышцах, которую она прежде не замечала.

Билетер заметил перемену и ободряюще похлопал Вайолет по плечу, прежде чем она скользнула под темные складки шатра.

Было еще слишком рано, до начала первого за вечер шоу оставалось время, и она смогла различить лишь несколько лиц в толпе, некоторые из которых были ей знакомы. Не только ее привлекали причуды цирка, впрочем, никто другой никогда не задерживался после того, как последние лампы гасли и магия выступления пряталась подальше от посторонних глаз.

Сделав еще несколько шагов, Вайолет начала подмечать, что что-то изменилось. Ткань шатра шумно трепетала на резком ветру, приводя в движение карамельную полоску на потолке и натягивая канаты, пока не складывалось впечатление, что они могут оборваться. А люди, сидящие толпой, хоть и ждали с нетерпением того, что должно было произойти, все были одеты в теплые пальто и испытывали неудобства, которые приносила смена сезона, ежась на своих местах или потирая руки в попытке отогнать холод, который не уйдет до тех пор, пока трибуны не заполнятся разгоряченными людскими телами.

Казалось, сам шатер начинал беспокоиться, недовольный переменой погоды.

Встревоженная этими едва заметными изменениями, Вайолет направилась к задней части шатра, вместо того чтобы занять свое привычное место в переднем ряду. Она проскользнула под полог, который вел к временному поселению артистов, и нашла дорогу к фургончику Эмиля, где едва не влетела в него, когда он склонил голову, переступая порог.

– Привет, Дикое пламя! – усмехнулся он, поддерживая Вайолет, чтобы никто из них не споткнулся и не упал с деревянных ступеней. – Мы куда-то спешим, да?

Вайолет попыталась придумать остроумный ответ, что-то, что поднимет ей настроение и унесет подальше от тех забот, которые она оставила в магазине. Но в ее мыслях клубились сожаление, вина и – осмелится ли она в этом признаться? – злость, и вместо смеха из ее рта вырвалось сдавленное рыдание.

Ухмылка, тронувшая губы Эмиля, тут же исчезла. Он обнял Вайолет одной рукой, переливающейся блестками, и завел ее внутрь, туда, где ее печаль не казалась такой предательской.

В фургоне, напоминавшем шкатулку с драгоценностями, было тепло от упражнений Эмиля, разогревающих его тело, и маленькой печки, где еще тлели несколько угольков. Костюмы, сложенные высокой стопкой поверх покрывал и выглядывающие из-под кровати, казались такими радостными и так манили Вайолет к себе, что она почти поверила: если она завернется в это буйство тканей, ее проблемы затеряются среди ослепительных текстур и узоров.

Поняв, что ей нужно что-то, что согреет ее изнутри, Эмиль налил немного виски в чашку с отколотым краешком и подтолкнул ее присесть на единственный предмет мебели в комнате, кроме кровати, – маленькую, но прочную скамеечку.

Позволив невысказанному вопросу повиснуть между ними, Эмиль ждал, когда Вайолет заговорит, предоставляя ей возможность выбрать, когда озвучить свои тревоги, чтобы они – к лучшему или к худшему – стали более осязаемыми.

– Между мной и сестрами все трещит по швам, – наконец прошептала Вайолет, делая глоток из чашки. Жидкость обожгла ей горло, отчего ее признание стало таким же болезненным для ее тела, как и для слуха. – И я не знаю, как снова нас собрать вместе.

– А ты хочешь снова вас собрать? – спросил Эмиль.

Удивленная вопросом, Вайолет на мгновение задумалась.

– Если честно, я не уверена. Уж точно не хочу, чтобы все было как раньше. Если так, пусть лучше наши отношения окончательно рухнут. Боже, какие ужасные слова! – воскликнула она, и ее голос сорвался, когда она произнесла то, что превратило ее в предательницу по отношению к сестрам.

– Они не ужасны. Просто правдивы, – заметил Эмиль. – Знаешь, если ты о ком-то заботишься, это еще не значит, что ты обязана оставаться собой прежней. Иногда ты можешь так сильно любить близких людей, что начинаешь бояться, что может произойти, когда ты начнешь меняться. Страх потери удерживает нас от риска, и мечты остаются просто фантазиями. Но любовь не должна быть такой – безжалостной и застывшей во времени. Ей нужно пространство для роста, для ошибок, для того чтобы превратиться в нечто новое. Она должна считаться с твоим живым сердцем.

– Но я очень их люблю, – возразила Вайолет. – Всей своей душой.

Она ощутила, что эта любовь даже теперь бежит по ее венам, проглядывая сквозь гнев и боль, которые удерживали ее даже от одного взгляда на своих сестер, если не считать пары мимолетных мгновений за день.

– Я знаю, – кивнул Эмиль, притягивая ее ближе. – Но, возможно, настало время принять решение, можешь ли ты продолжать любить их так же, не потеряв саму себя.

– Я не знаю, может ли эта любовь измениться, – прошептала Вайолет. Они с сестрами так долго были в этой паутине привязанности и зависимости. Их узы сформировались еще в детстве и теперь, казалось, были покрыты бронзой и никогда не менялись, несмотря на слова Эмиля.

Он слегка отстранился, чтобы заглянуть в глаза Вайолет, эти фиалковые зеркала, в которых так явно отражались все эмоции, стремящиеся вырваться наружу.

– Цирк уезжает, – наконец сообщил он.

Ритм, с которым билось сердце Вайолет, ускорился.

Так вот почему шатер вел себя так непонятно. Он был взбудоражен, готов к переезду из Чикаго в более благоприятный климат, где ему не придется дрожать под яростными ветрами, что безжалостно хлестали его с озера.

– Что? – ахнула Вайолет.

– Мы уезжаем на зиму, – продолжил Эмиль, склонившись к ней, чтобы слова коснулись ее щеки. – Поедем со мной.

Первым порывом Вайолет было притянуть его ближе и раствориться в мыслях о том, как она остается в фургончике, где ничего не нужно было чинить. Она была удивлена, насколько легко ей было представить, как она будет просыпаться в безумном ворохе одеял на кровати, пока колеса фургончика крутятся под ее ногами. Ощущение было таким восхитительным, что она почти полностью отдалась ему, но в какие фантазии бы она ни провалилась, они растаяли при воспоминании о проблемах, остававшихся в «Лунном серпе».

– Поехать с тобой? – спросила она так, будто он предложил ей отправиться на воздушном шаре к звездам.

– Да, уезжай из Чикаго и присоединяйся к труппе, – кивнул Эмиль, коснувшись своим лбом лба Вайолет, будто это прикосновение могло помочь его надеждам и мечтам проникнуть в ее.

– Но что я буду делать? – спросила Вайолет, представив, как она сидит на трибунах, как тень, вечно наблюдающая за представлением. Быть так близко к волшебству, но так и не почувствовать, насколько фантастична ее собственная жизнь. Чем это будет отличаться от череды лет, проведенных в лавке?

– Выступать со мной, разумеется, – ответил Эмиль. – Толпе нравится наблюдать за парой воздушных акробатов, особенно когда один из них прекрасен, как ты.

– Но я не могу, – покачала головой Вайолет. – Я недостаточно в этом хороша.

– Ты невероятна, – возразил Эмиль с искренним уважением к тому, как быстро она овладела этим искусством. – Я никогда прежде не видел никого, кто бы так естественно чувствовал себя на перекладинах.

Заметив нерешительность, проявившуюся в морщинке, которая все глубже залегала меж бровей Вайолет, Эмиль вскочил и начал копаться в стопке костюмов.

– Что ты ищешь? – поинтересовалась Вайолет, сбитая с толку тем, как быстро он переключил внимание.

– Надень-ка, – попросил Эмиль, бросив Вайолет бархатный комбинезон с золотыми кисточками.

– Зачем? – удивленно спросила Вайолет, сжимая в руках мягкие складки ткани.

– Чтобы проверить, подходит ли! – пояснил Эмиль. – Чтобы ты могла принять участие в полуночном представлении.

– Ты имеешь в виду сегодня? – выдохнула Вайолет, шокированная таким предложением. – Я вряд ли смогу выступить так скоро.

– А чего ты ждешь? – спросил Эмиль и мягко положил руки ей на плечи, и этот вопрос поразил Вайолет в самое сердце.

Она уже собиралась снова отказаться, но в ее голове на первый план вышло одно воспоминание. Она вспомнила ту дрожь, что пробегала по всему ее телу от головы до самых кончиков пальцев на ногах, когда она наблюдала за его полетом на фоне полос шатра и за тем, как его тело отбрасывает на толпу танцующие тени. То напряжение, которое ослабевало лишь тогда, когда она видела, что он успешно приземлился на платформу. И тот оглушительный раскат аплодисментов, что разносился по всему шатру, когда зрители хотели разделить друг с другом нечто больше, чем одобрение, – благоговейный трепет.

Так чего она ждала?

– Мне нужно об этом подумать, – молвила Вайолет и притянула бархатный костюм к груди, а затем начала разворачиваться к двери. – Вообще обо всем.

С каждым шагом мысли о сестрах и проклятии становились все сильнее и сильнее, и к тому моменту, когда ее рука готова была обхватить ручку, она уже была поглощена раздумьями о возможных последствиях. Она не могла пойти по тому же пути, что и ее мать, пути, что вел к любви, которая расцвела, но обернулась утратой.

– Я думаю, нам было суждено встретить друг друга, – сказал Эмиль, и его голос немного сорвался, когда он увидел, что ее рука тянется к ручке двери. – Я знал это с того момента, когда впервые увидел тебя у шатра.

Рука Вайолет застыла в воздухе на половине пути, и мороз пробежал по ее коже, будто ледяные пальцы скользнули по ее спине.

– О чем ты? – нахмурилась Вайолет, поворачиваясь к Эмилю. Ее грудь сдавило, когда она заметила смесь надежды и страха, отразившуюся на его лице. – Ты впервые увидел меня во время полуночного представления, когда выхватил меня из толпы.

– Нет, – покачал головой Эмиль. – Я заметил тебя раньше, когда ты пыталась купить билет, но тебе нечем было за него заплатить. Твои рыжие волосы привлекли мое внимание, когда я выходил из-за угла палатки. Я хотел отступить, но мужчина увидел, как я смотрю на тебя, и остановил меня.

– Какой мужчина? – спросила Вайолет и мысленно отшатнулась от слов, которые, как она подозревала, Эмиль скажет дальше.

– С бородой и суровым взглядом, – ответил он. – Я помню, что еще удивился, потому что он не выглядел таким уж романтиком, но он сказал, что мне следует попытать удачу и затащить тебя на выступление, чтобы ты поняла: именно в этом месте ты и должна быть.

Вайолет вспомнила стальной взгляд, устремившийся на нее во время встречи с Советом, и тут же почувствовала, будто огромный кулак выдавил все тепло из ее души.

– Я знаю, ты не очень-то высокого мнения о судьбе, – продолжил Эмиль, делая к ней неуверенный шаг. – Но, может, дашь ей шанс хотя бы на этот раз?

Вайолет не ответила, неспособная подобрать подходящие слова, когда они так были ей нужны. Она хотела сократить расстояние между ними, обхватить Эмиля за шею, там, где его кудри опускались на воротник, и положить голову ему на грудь, чтобы биение его сердца уняло круговорот мыслей, угрожавших поглотить ее.

Но вместо этого она снова потянулась к ручке и нажала на нее, запуская в фургончик резкий порыв ветра.

– Ты же вернешься, правда? – спросил Эмиль, оставшись стоять на месте и понимая, что этот выбор только за ней.

– Конечно, – кивнула Вайолет и остановилась, чтобы рассмотреть его получше. Возможно, в последний раз.

Пока Эмиль наблюдал, как она выскальзывает за дверь в тающие сумерки, у него на языке появился странный привкус подгоревшей меренги, происхождение которого он не мог постичь.