В гостиной на втором этаже Энн положила голову на подушку кресла с откидной спинкой. Она ничего не могла сделать с чувством, будто похоронила себя под весом собственного заклинания.

Ночью видения, просачивающиеся в ее сны, были такими яркими, что она просыпалась и обнаруживала – нити связывающего заклинания ослабли, как изящная кружевная шаль, с которой слишком грубо обращались. На протяжении дня ее внимание разрывалось между управлением магазином и потребностью непрерывно подвязывать узы, возвращая их на место, чтобы не позволить силе вырваться наружу. Ее магия жаждала большего, нежели просто читать по чайной гуще на дне чашек посетительниц, и Энн знала: если бы она дала ей свободу, то бы начала видеть проблески собственного будущего в пламени свечей и отражениях в зеркале в гостиной.

С приближением первого снега она все больше боялась увидеть эти намеки на грядущее. Если она не отвернется достаточно быстро, то заметит отблески пайеток или учует аромат свеженарезанной бумаги. Эти видения и запахи были такими чуждыми магазину, что Энн не смела задуматься о том, что они могут означать. Но дни все шли, и эти знаки продолжали появляться всякий раз, когда она сталкивалась с Вайолет или клала руку на плечо Беатрикс, и девушка начинала подозревать, что не у нее одной есть секреты.

Поначалу эта мысль ошеломила Энн. Они с сестрами делились всеми надеждами, страхами и мимолетными впечатлениями с момента, как научились разговаривать, а о переменах в настроении сообщали даже без слов. Она пыталась отбросить это подозрение, но привкус жженного лимона и кислинка винного камня еще долго оставались на ее языке после разговора с ними. И постепенно она приняла то, что они тоже могут скрывать какие-то фрагменты своих жизней от посторонних глаз, как и она.

Но каждый раз, когда Энн подумывала спросить сестер о том, что они прячут, узы связывающего заклинания грозили воспользоваться ее рассеянностью и начать слабеть. Казалось, вся ее энергия уходила на то, чтобы вновь и вновь завязывать узлы.

И хуже всего был страх – если оковы окончательно спадут, она может и не захотеть накладывать их обратно.

Она начинала понимать, как себя чувствует птица, которой подрезали крылья – подавленной и мечтающей воспарить ввысь.

Пробежав дрожащей рукой по волосам, Энн задумалась, когда у нее появилось чувство, что ее тянут назад? С появлением новых сил или оно было всегда? Будучи ребенком, она научилась сдерживать свои способности, чтобы не выделяться на фоне сестер, и привычка стала настолько сильной, что Энн даже перестала о ней задумываться. Делать паузы, чтобы идти со всеми в ногу, стало инстинктом, таким же отлаженным, как тиканье крошечных стрелок ее часов.

Когда их мать ушла в мир иной, Энн продолжила сдерживаться на благо Вайолет и Беатрикс, но еще начала брать на себя дополнительный груз, который они не могли нести. Скорбь от потери родителей была тяжким бременем, и именно Энн сделала шаг вперед и предприняла все возможное, чтобы следующая глава их жизней началась чистого листа. Она позволила Беатрикс задерживаться в кабинете, хотя им нужна была пара рук в передней части магазина, и не беспокоила Вайолет, когда та терялась в своих грезах.

Энн примерила на себя, образно выражаясь, туфли матери и обнаружила, что, хотя пальцы немного теснило, а кожа слишком глубоко врезалась в ее лодыжки, она могла ходить в них ровно столько, сколько требовалось.

Но каким-то образом все начало меняться. Хотя Энн не могла точно определить момент, когда это произошло, у нее появилось желание, чтобы Вайолет и Беатрикс начали подстраиваться под ее шаг, а не наоборот. Ее голос стал более напряженным, чем обычно, когда она просила Вайолет присмотреть за посетительницей, стоявшей у двери, и она не бросалась к столику Беатрикс так же быстро, как прежде, когда замечала, что сестра мучается, подбирая правильные слова, чтобы успокоить клиентку, напуганную знаками на дне ее чашки.

И в конце дня, когда она в одиночестве направлялась в гостиную и пыталась затянуть ослабевшие ленты на запястьях, Энн терзалась чувством вины. Когда она потеряла силу, необходимую ей, чтобы держать всех троих вместе? Как она может быть такой эгоисткой, подвергая сомнению свои обязанности, когда ей требовалось защитить то, что было дороже всего ее сердцу?

Уткнувшись лицом в ладони, Энн отпустила слезы, что копились в ней, и они потекли по щекам и по ее запястьям, обжигая ленты связывающего заклинания и наполняя гостиную ароматом опаленного атласа.

Она позволила себе погрузиться в неопределенность и сомнения, мучавшие ее с самой весны, решив, что будет безопаснее поддаться своему горю сейчас, когда она одна.

Если бы Энн обратила достаточно внимания, она, быть может, заметила бы, что за запахом обожженного атласа скрывается аромат бархатцев, постепенно наполняющий комнату. Дом тут же его заметил и попытался потянуть Энн за одеяло, чтобы привлечь ее внимание, но она была так погружена в собственное горе, что все его усилия остались незамеченными.

Только когда Табита поднялась со своего места у камина и начала мяукать, Энн подняла глаза.

– Что такое? – спросила она, встала с кресла и вышла на центр комнаты, туда, где сидела Табита, не сводя взгляд с угла рядом с окном. Проведя рукой по спине кошки, Энн отметила, что животное встревоженно, взбудоражено, будто оно увидело кого-то знакомого.

Но там никого не было. Энн разглядела лишь белые занавески, танцующие на прохладном ветру, проникавшем сквозь приоткрытое окно.

– Не глупи, – промурлыкала Энн, подняла Табиту на руки и уткнулась носом в ее черную шерстку.

Она продолжила журить кошку, пока выносила ее из гостиной и направлялась в спальню, где собиралась провести еще одну беспокойную ночь.

Но дом не сводил взгляда с того места, на которое пристально взирала Табита.

И после нескольких мгновений тишины он понял, что Энн, судя по всему, была в гостиной не одна.