Кабинет становился все теснее и теснее с тех самых пор, как Беатрикс забросила рукопись в самый дальний ящик стола и пообещала себе, что не напишет больше ни слова.

Поначалу она решила, что чувство, будто стены подбираются все ближе, просто плод ее воображения, но, когда Беатрикс провела инвентаризацию на книжных полках и в картотеке, она поняла, что дом постепенно отнимает у комнаты миллиметр за миллиметром. Ее стул теперь стоял так близко к стене, что она не могла его отставить, и ей приходилось карабкаться на него, а затем пропихивать ноги под стол, чтобы усесться.

Не помогало делу и то, что стопка в корзине с непрочитанной корреспонденцией с каждым днем становилась все более и более неуправляемой. Огромные конверты из «Донохью & Компании» переваливались через край и падали на пол, и каждый новый был тяжелее предыдущего. И хотя она не открывала ни один из них, Беатрикс знала, что обнаружит, если сорвет печати: вопросы Дженнингса, который интересуется, почему она не приходит в издательский дом и не сообщает, как продвигаются дела, и напоминает о быстро приближающемся сроке сдачи романа.

Было очень, очень стыдно, что она остановилась, когда конец был так близок. Требовалось еще несколько глав, чтобы подвести историю к удовлетворительному заключению, и в последние пару месяцев ей было тяжело сфокусироваться на чем-то, кроме этих финальных сцен. Когда она разливала чай дамам в лавке, ее мысли уносились к персонажам и сюжетным линиям, которые только и ждали, когда их свяжут воедино. И пока она приводила в порядок счета, она обнаружила, что ее точки и тире создавали странные узоры, больше похожие на предложения, чем аккуратно подведенные суммы. К тому же у нее появился непреходящий зуд в руке, ровно в том месте, где обычно между ее пальцев лежало перо. Она испробовала все – от пчелиного воска до листьев ромашки – но ничто не могло его унять.

Впрочем, хуже всего было ощущение, что она снова оказалась на задворках собственной жизни.

Это было тяжелее, чем она ожидала, – вернуться к прежней себе, девушке, чьи мысли выражались только в молчании и застенчивых взглядах. Все, что она говорила, казалось таким незаконченным, таким лишенным своего истинного значения. Она обнаружила, что начала меньше общаться, произнося только то, что было необходимо сказать, чтобы закончить чтение по чайной гуще или развеять подозрения сестер. Впрочем, Энн и Вайолет все равно, похоже, были слишком рассеяны: когда они садились поесть вокруг кухонного стола, каждая из них терялась в собственном мире. Они соблюдали тот же распорядок, что и прежде, но теперь движения казались пустыми, словно они были марионетками на ниточках. Ощущение, похожее на то, когда надеваешь любимый свитер, рукава которого внезапно становятся слишком длинными, а горло – узким.

Беатрикс положила руки на стол и практически почувствовала, как рукопись взывает к ней из ящика, умоляя, чтобы ее снова вытащили и закончили.

Но, конечно, она не могла. Это было немыслимо. Правда ведь?

Беатрикс осталась всего парочка глав, и с той скоростью, с которой она писала, она могла сплести их за пару вечеров. Затем она бы передала их Дженнингсу, и к тому времени, когда ему потребовалось бы от нее что-то еще, они с сестрами уже раскрыли бы последнюю Задачу ведьмака и разрушили проклятие.

С каждой мимолетной мыслью Беатрикс чувствовала, как ее руки тянутся к стопке пустых страниц, лежащих на углу ее стола, страстно желая достать одну и исписать ее словами. Но она замерла в ту секунду, когда ее пальцы почти коснулись бумаги, заставляя себя отступить и не поддаться искушению.

Какое-то дребезжание привлекло внимание Беатрикс; она обернулась к полке и увидела, как дневник ее матери дрожит, высвобождаясь со своего места между словарем и их старой гостевой книгой. Она пыталась листать его страницы с тех пор, как забросила роман, но они оставались пустыми, сколько бы она ни умоляла, чтобы на бумаге проявился хотя бы один абзац.

Впрочем, сейчас ему, очевидно, было что сказать.

Беатрикс ахнула, когда тетрадь слетела с полки, едва не ударив ее по голове, а затем со стуком приземлилась на стол. Обложка открылась, и Беатрикс склонилась, чтобы увидеть, что там ее ожидает.

Пиши.

Единственное слово разместилось в самом центре страницы, маяком сверкая для Беатрикс.

– Нет, – пробормотала она. – Я не могу.

Страница перевернулась, демонстрируя то же самое слово на следующем листе.

Пиши.

– Я не могу, – повторила Беатрикс, но на этот раз ее тон был не таким уверенным.

Она начала задумываться, а не являлось ли одной из причин, почему ей было так легко отложить рукопись, то, что внутри нее затаился страх – вдруг она не способна ее закончить? Несмотря на всю уверенность, с которой она мчалась сквозь сюжет, Беатрикс вдруг поняла: в глубине сознания всегда пряталась тень сомнения в собственных силах, как семя, пустившее корни в тишине. Если она просто будет избегать последних глав, ей никогда не придется столкнуться с возможностью провала.

Страницы перелистывались теперь все быстрее и быстрее, да так, что начало казаться – единственное слово, написанное на них, движется.

Пиши.

Пиши.

Пиши.

Затем, когда в дневнике закончились страницы и он достиг обложки, ураган остановился, а на последнем листе появился ключ к ящику.

Дрожащими руками Беатрикс потянулась к нему и зажала между пальцев, ощущая тепло металла.

И когда она начала думать о первых строчках следующей главы, по ее коже поплыли слова. На этот раз Беатрикс не закричала. Вместо этого она вытянула руки к свету и обратила внимание на изящество собственного почерка, восхищаясь тем, как изгибы согласных мягко скользят по холмам ее костяшек. Теперь слова скорее напоминали родинки, чем шрамы.

Прерывисто вздохнув, Беатрикс взяла ключи и открыла ящик стола. Еще до того, как она потянулась в его темноту, она почувствовала там историю, подрагивающую, как встревоженная собака, ожидающая, когда ее поведут на прогулку. Развязав тугие узлы и долистав до места, где она остановилась, Беатрикс сделала паузу, и ее перо застыло над страницей.

Но лишь на мгновение. Потому что впервые в жизни Беатрикс перестала колебаться.

Она нырнула в историю, желая услышать, как ее перо царапает бумагу, и вдохнуть жизнь в сцену, разворачивающуюся с каждым новым предложением.

Где-то между первым и последним предложением Беатрикс найдет слова, возвращающие ее к самой себе.