Зохар, Бадура, Мемфис, Хэддон, Гриффард, Зузана, Тассо, Ройлин, Банита, Дриззл, Джирга, Дастер… Гэврил с трудом запоминал их лица, их голоса, шутки, которыми они делились, прорву поверженных ими врагов, жестокие, тяжелые, зубодробительные потери, что они понесли, дедовщину во время курса боевой подготовки, ночи, которые они провели, выпуская пар в солдатском бордельном куполе, совещания на поле боя, потные головы, склоненные друг к другу, или шахматная доска лиц на твоем информационном дисплее, стратегии сбережения и тактики. Столько времени прошло, и никого из первоначального состава взвода не осталось, они исчезли в коридорах мультивселенной, как и множество клубов дыма, или расплавленных снежных сугробов, или ужаленных морозом, унесенных ветром цветов с опавшими лепестками.

Они не обязательно были мертвы. Просто исчезли из временно́й шкалы Гэврила. Существовали, вероятно, где-то в других местах космоса с его бесконечными нитями, но были недоступны ему без невероятно трудного и времязатратного поиска, в котором Вэнга наверняка ему откажет. Они были разделены их выбором разных полей боя.

«Извини, Гэврил у нас нет ни одной минуты на поиски ветвей, где в полном здравии существует твой взвод. Ты же знаешь, война продолжается».

Он это прекрасно знал. Война всегда продолжалась. Война была повсюду. Она вытеснила из его жизни все иные мотивы к существованию, и сами основы войны стали какими-то призрачными. Она была самодостаточной, самодвижущейся, единственным когда-либо изобретенным вечным двигателем. Королева Евангелина против Дюрана Ле Массифа, Массива. Борьба за контроль над мультивселенной. Кто побеждал в войне, каков был счет побед и поражений, могла ли одна из сторон одержать окончательную победу – все это перестало иметь значение. Какое-то значение имели только бесчисленные убийства и прыжки, чтобы продолжать убийства.

Гэврил знал, что все его товарищи-солдаты, какие-либо стандарты его юности, даже якоря его зрелости стали для него недоступны.

Война мало-помалу сожрала все это.

Один за другим, парами, тройками – все они терялись в Самотеке.

Так это называлось у кощеев. Самотек.

(Гражданские не знали про Самотек. Их зашоренные жизни были чудесами стабильности и линейности. Но в глазах кощеев эти неколебимые жизни тоже были довольно нереальными. Картонные вырезки, которые служили двухмерным задним планом для похождений кощеев.)

Самотек формировался под воздействием накопленной преобразующей массы экзистенциального отстранения множеством прыжков, как крупных, так и малых, каждый из которых совершался из лучших намерений: спасения собственной жизни. Или жизни товарища. Или просто чтобы выровнять кочковатую площадку солдатской жизни, приобрести некую метаболическую энергию, избежать жажды в пустыне, наполнить свой живот в диких местах или даже в спешке и нетерпении освободиться от камушка, попавшего в ботинок.

Ты совершал прыжки. Чтобы получить то, чего хотел или в чем нуждался.

Или думал, что хотел или нуждался.

Или чтобы получить то, что Вэнга советовала принять как необходимое или желательное.

И с каждым прыжком в альтернативную реальность возникали различия, потому что для чего в самом деле кто-то станет совершать прыжок куда-либо, где ты увидишь все то же, что и на своей стартовой площадке, во временну́ю шкалу, в которой не будет каких-либо значительных или имеющих последствия изменений? Какой в этом будет смысл? Ты совершал прыжок, чтобы заполучить то, что отсутствовало на твоей нынешней шкале.

Эти непреднамеренные, но неизбежные, порожденные прыжком различия, имеющие целью достижение более высоких целей, могли быть крохотными, невидимыми, кажущимися незначительными. Или внешне пустяшные микроперемены. Форменная фуражка другого цвета, ясное небо, мгновенно затягивающееся тучами, появившееся вдруг в твоей голове знание нового языка, шрам у тебя на щеке, которого прежде никогда не было. В массе своей эти микроперемены и изменения более высокого порядка становились источниками серьезных трансмутаций и очарований, словно Злая Королева махнула своей волшебной палочкой и превратила тебя в лягушку.

Поначалу ты мог ничего и не заметить. Ты не увидел никаких отличий. Да, конечно, каждый прыжок сопровождался физическими изменениями. Но ты привыкал к этому. Какое оно могло иметь значение, если сам ты, самая твоя внутренная суть оставались без изменений?

Но спустя какое-то время все дополнительные хранящиеся воспоминания твоей аватары хозяина тоже оказывали свое воздействие, и ты уже переставал быть самим собой. По меньшей мере переставал быть тем своим «я», которое сидело невинно и ничего не ведая в военной медицинской лаборатории и получало в мозг инъекцию от Вэнги.

Самотек был неизбежен и имел только одно направление: всегда вперед, всегда в зоны ускоренного отчуждения. Человек может попытаться пройти по своим следам (хотя опять же, кто захочет возвращаться ровно к тому самому нежелательному инциденту, который и стал триггером этого прыжка?), но ты не мог это сделать. Потому что твоя исходная вселенная была теперь мертва. Обнулена тем самым твоим прыжком.

Гэврил вспомнил, когда он впервые познакомился с реальностью того, какие последствия мог вызывать каждый прыжок. Он застрял в одиночестве, без своих дружков, на одном астероиде, а высокоэнергетические лучи пронзали пространство, все ближе подбираясь к его позиции. Неровность камней и холод вакуума начали проникать сквозь его костюм. Корабль Массива был уже рядом и начинал прицеливаться, и подкладка его костюма пропитывалась по́том быстрее, чем специальные устройства успевали его отводить. Он пробежался по списку своих возможностей, но никаких хороших посадочных площадок для прыжка не нашел.

– Вэнга, ты позволишь мне уйти во времени вперед или назад, не меняя локации? Мне нужно уйти от этих кораблей либо до их прихода, либо после ухода.

Голос близкого сотоварища, который он слышал десять тысяч раз за прошедшие годы, эхом разносился внутри его черепной коробки, но не с той невозмутимой уверенностью, что прежде. В речи Общительного Разума, казалось, появилась какая-то дрожь, сомнение, даже раздражение, словно искусственный интеллект спустя столько лет (десятилетий? веков? тысячелетий?) стал подвержен эмоциям.

– Извини, Гэврил, но ты ведь знаешь, что королева Евангелина запретила кощеям путешествия во времени. Ты должен перемещаться внутри в пределах двух параллельных временны́х потоков, которые были производными одного Большого взрыва. Временны́ми потоками, сдвинутыми во времени, можно пользоваться только как источниками информации, но совершать на них прыжки запрещено. Если кощеи будут разбросаны по разным эрам, то координировать войну станет невозможно.

– О черт! Тогда перебрось меня на шкалу, где мой взвод поднимается по склону холма, чтобы спасти меня. Я вижу, что по твоим расчетам мы понесем потери, а я пытался их избежать. Но другого хорошего выбора у меня нет.

– Как скажешь, Гэврил.

Когда Гэврил услышал неожиданные, до того не существовавшие каналы общения его друзей, которые твердили ему, чтобы он держался, что они вот-вот подойдут, он совершил прыжок и бросился в их сторону, время от времени останавливаясь на своем неровном пути, чтобы выпустить бесполезный заряд энергии в небеса, в сторону кораблей Массива.

Черт бы подрал этих монстров! Даже после стольких лет войны армия клонов Массива оставалась непобедимой. Злобные, хорошо вооруженные, заряженные энергией, наделяющей их сверхчеловеческими способностями, не отягощенные никакими моральными соображениями, они сплошным потоком появлялись из инкубаторов быстрее, чем их находила смерть, и их роящиеся ряды вел вперед сверхчеловеческий гений Дюрана Ле Массифа, управлявшего ими посредством единой сети. Если бы не преимущества, которые давали кощеям их прыжковые кнопки, они давно были бы уничтожены, а потом и остальное человечество повторило бы их судьбу. И в такой ситуации война была в лучшем случае безнадежным тупиком. Вся их смертельная борьба добилась всего лишь бесконечного продолжения статус-кво глазами того, под чьим управлением находятся те или иные территории Солнечной системы.

Товарищи Гэврила подготовили к стрельбе портативную пушку, с помощью которой уже удалось уничтожить бо́льшую часть кораблей Массива и рассеять остатки – противник, видимо, решил, что захват бесполезного астероида обойдется им слишком дорогой ценой.

Гэврил неловко обнял своих спасителей, потом с грустью оглядел их, отметил, кого уже нет с ними.

– Кто это? – спросил он, увидев под разбитым шлемом незнакомое, подзамороженное вакуумом лицо: изящные женские черты, в данный момент искалеченные, но не до неузнаваемости.

– Да ты что, парень? – сказал невысокий солдат по имени Оттер, голос у него был знакомый, и Гэврил сразу же вспомнил фирменный подозрительный прищур Оттера. – Я знаю, что ей досталось, но ты должен узнать Наездницу.

Гэврил впервые слышал это имя, и уж конечно его не носил ни один из его товарищей по взводу. Неужели множество повторных имен – следствие его многочисленных прыжков – вызвали у него своего рода амнезию? Неужели его мозг деградирует? Нет, быстрая проверка показала, что все его способности и память работают отлично. Он помнил всех других солдат, собравшихся вокруг тела. Единственным ответом был такой: хотя он и просил у Вэнги, чтобы по возможности различия между местом посадки и местом старта были минимальны, она, вероятно, выбрала для него несколько иной континуум.

Гэврил изобразил узнавание.

– Да, конечно. Не обращайте внимания, я еще не пришел в себя после прыжка. Ну что, упакуем пушку и возвращаемся в корабль?

По пути Гэврил спросил Вэнгу:

– Как получилось, что ты не смогла меня вернуть в стопроцентно знакомый мне круг моих боевых товарищей?

– Извини, но все те временны́е шкалы больше недоступны.

– Это почему?

– Когда ты покидаешь каждую из них, они переживают коллапс изменения состояния. Тотальное исчезновение каждой нити. Я думала, ты знаешь, что происходит при каждом твоем прыжке.

– Я… я ничего не знал! Хочешь сказать, что, покидая ту или иную временну́ю шкалу, я ее разрушаю?

– Это известно как Гейзенбергова точка невозврата ложновакуумного разложения.

– Боже, мне все равно, как она называется! Значит, все мы, все кощеи, просверливаемся через мультивселенную, как термиты.

– Как оно и должно быть, если мы хотим защитить себя и человечество. Но не забывай и вот о чем, Гэврил: каждый континуум имеет бесконечное число копий с мелкозернистым самоподобием. А потому реальным и значимым разрушением можно пренебречь. Это подтвердили гораздо более умные головы, чем ты.

– Тогда почему ты не могла доставить меня туда, где нет этой случайной Наездницы?

Секунду или две Вэнга молчала. Гэврил вообразил Общительный Разум, сидящий в одиночестве на Облаке Оорта (и бесконечное число параллельных Общительных Разумов на бесконечном числе параллельных Облаков Оорта), отвечающий одновременно на сто миллионов подобных вопросов.

– Я могла это сделать, Гэврил. Но в момент кризиса у меня не было на это времени. Тебя могли убить в любое мгновение. Ты хочешь сейчас совершить прыжок в реальность, где нет Наездницы?

– Нет, забудь об этом. Двигаемся дальше. Как ты любишь говорить, «Война продолжается, ты же знаешь».

То был один-единственный случай, когда Гэврил оспорил какие-либо высказывания Вэнги, не совпадающие с его мнением, или их последствия. Он прочувствовал это знание и свою вину за многочисленные переходы в мультивселенной, когда он выступал в роли книжного червя, проедающего страницы священного текста, смирился с этим и продолжил свою борьбу.

Но часто он задумывался над тем, а могла ли Вэнга и в самом деле перенести его в указанную временну́ю шкалу, как обещала, или ее заверение было обманом, попыткой вернуть его доверие.

И все же даже такие весомые и потенциально убедительные неопределенности начали рассеиваться в его голове по мере того, как Гэврил, не выпускающий из рук оружия, все глубже и глубже погружался в Самотек.

А за Самотеком лежала Гниль, где все эти проблемы казались пустяшными, детскими страшилками.