После аномального происшествия в академии два года домашнего обучения предположительно привели к некоторому улучшению нескольких навыков, отмеченных в медицинской карте Вэнги Кочар, восемнадцати лет, это были тщательно сфальсифицированные результаты, годные для предъявления общественности.

Соответствующие и искренне озабоченные институты школьного образования и заботы о детях были весьма довольны, узнав, что молодая женщина может теперь решать простые арифметические задачи, читать детсадовскую азбуку и готовить такие простые вещи, как тосты, яйца всмятку, хот-доги и фасоль. Она даже могла подогреть макароны с сыром из коробки. К тому же Вэнга еще и работала. Четыре часа раз в неделю, каждую субботу, она заполняла заказы в элитарном кондитерском магазине «Счастливая гавань», магазин специализировался на найме людей с ограниченными возможностями. Она, конечно, не могла работать с кассовым аппаратом, но все клиенты любили ее веселую манеру и смешную болтовню ни о чем.

И теперь, когда девочке исполнилось восемнадцать, она вполне была в состоянии – в скором времени, когда этого потребуют обстоятельства – жить полунезависимой жизнью либо с дальней своей некровной родней в Индии, как это обустроил ее отец, или же, никуда не выезжая, в приюте для людей с ограниченными возможностями.

Вивек Кочар, который души не чаял в дочери, тоже находил ее успехи удовлетворительными. Ее правдоподобные, хотя и утомительные уловки, когда она ссылалась на помутнения сознания, давали им обоим все необходимое время для каталогизации, исследования, научной рационализации и оттачивания ее уникальных способностей совершать прыжки по мультивселенной. Эти два последних года были расцветом и кульминацией всех профессиональных устремлений Вивека. Получить возможность достоверно задокументировать связь между как минимум одним исключительным человеческим мозгом и космическим мироустройством – изобразить интерфейс между душой и материей, разумом и пространственно-временно́й машинерией – это захватывало и давало ему надежду, что их открытия в один прекрасный день могут быть распространены на неврологические механизмы всего человечества, даже тех, кто не обладал способностью покинуть временну́ю шкалу своего рождения. Если бы ему только удалось опубликовать свои открытия, то это далеко продвинуло бы науку. Но разумеется, все открытия, которые сделали вместе Вивек и Вэнга, должны были оставаться тайной, по крайней мере до поры до времени. И на то были веские причины.

А в настоящее время Вивек Кочар вел счет на минуты. Его рак простаты, который как будто находился в ремиссии, снова затлел и перешел в серьезный пожар, а лучшее, что могла ему предложить лучшая в мире медицина, это паллиативный уход. Кочар пока не страдал от сильной боли и не чувствовал деградации своих физических и умственных способностей, но сотрудники хосписа приходили к нему ежедневно. Они все были такими заботливыми и компетентными. И конечно, радость ему приносили уход и нежность его любящей дочери, девочки, которую он с Адьей воспитывал десять лет, но еще и совершенно другой девочки, родственной с его Вэнгой, но так на нее не похожей. Они обе обитали в одном теле, в единении разумов.

Господи боже, если бы у него была еще одна жизнь для изучения этих явлений. Наверняка он получил бы Нобелевскую премию и совершил бы переворот в нескольких областях науки.

Но это было невозможно.

Хотя ему и предложили продолжить работу вне рамок отведенной ему судьбы, он чувствовал, что обязан отвергнуть это предложение.

Хватит об этом, думал он, отложим до того дня, когда такое решение невозможно будет отозвать.

В ту первую ночь явления гибридной Вэнги ни ребенок, ни взрослый не сомкнули глаз. Им столько нужно было рассказать, поведать о слишком большом числе казавшихся невозможными реальностей.

В тот судьбоносный вечер все в доме казалось Вивеку Кочару незнакомым, от старинного постера с Софи Лорен в «Зуде седьмого года»[7] (Адья была большой любительницей кино) до стопки непрочитанных выпусков ежемесячной брошюры «Загадка от Джека Кеннеди». (Кочар любил хорошие детективы, читал их, когда нужно было дать мозгу отдохнуть от работы, но в последнее время совсем отказался от чтения.) Он не был уверен, что его жизнь еще вернется в привычные ритм и рамки.

Когда потрясенный отец вошел следом за Вэнгой в дом и они уселись на диване с холодным лимонадом и только что доставленной пиццей, она начала так:

– Профессор Кочар, папа, баба, я твоя дочь и в то же время не твоя дочь. Нас теперь двое в этом мозгу. Фактически нас больше двух, если считать всех тех, что находились внутри меня, когда я вошла в вашу дочь. Но вам не следует беспокоиться – в скором времени снова будет только одна – единая и цельная. Я же – всего лишь гостья из другой временно́й шкалы, континуума, в который у вас нет доступа.

На одно короткое безумное мгновение Кочар вспомнил суеверные истории его юности о бхута, призраках, которые могут владеть людьми. Неужели это случилось и с его дочерью – вторжение из мира призраков? Его научные знания и подготовка быстро вернулись к нему. Он в буквальном смысле вытряс эту мысль из головы и строго посмотрел на девочку.

– Детка, если какая-то дефектная пренатальная электросхема в твоей голове самостоятельно отремонтировалась, а тебе взбрело в голову посмеяться надо мной и моим очарованием перед устройством разума!..

Вэнга встревоженно посмотрела на него.

– Нет-нет, все это правда, клянусь вам!

И она принялась рассказывать Кочару, единственному другому существу, которому она настолько доверилась, историю своей жизни от самых первых воспоминаний до нынешнего вторжения в его жизнь.

Кочар слушал эту немыслимую автобиографию чуть ли не с открытым от изумления ртом. Их пицца остыла, а лимонад согрелся. Временами Кочар вставлял для ясности вопросы и переформулировал положения, которые, как ему казалось, он понял. Но в основном он слушал рассказ своей новой-старой дочери.

Ее речь была одновременно зрелая и подростковая. Она быстро излагала крупные концепции, потом скороговоркой выдавала простые банальные выражения и идиомы. Некоторые слова она произносила неправильно, словно она никогда не слышала их произношения. Она не умела поддерживать зрительный контакт с собеседником, словно у нее никогда прежде не было для этого ни оснований, ни случая. Говорила она быстрее, чем принято. Она позволяла длиться неловким паузам, пока собиралась с мыслями. Но несмотря на все эти отступления от общепринятого, ей удалось передать ему яркую картину ее жизни.

А потом, когда рассвет заглянул в окна, она подошла к событиям года 2001 по ее летоисчислению, событиям, случившимся всего несколько часов назад.

– За несколько минут до того, как они позвонили вам из школы, меня мучил мой отец Вардис Солтхаус.

– Одну минутку, пожалуйста. Этот год – две тысячи первый – закончился почти четверть века назад. Но тебе двадцать пять лет никак не дать. Как такое возможно?

– Все объясняется разницей между двумя нашими временны́ми потоками. Существует гипер- или супервремя, в которое вплетены все нити мультивселенной. По крайней мере, к такому выводу я пришла. Большой взрыв для вашей вселенной произошел на двадцать пять гиперлет раньше большого взрыва, давшего начало моей вселенной, так что вы на это время более продвинутые, чем я.

У Кочара, который слышал эту теоретическую лексику из уст своей почти немой дочери, словно выступающей на профессиональном семинаре, закружилась голова. Весь мир теперь казался ему нереальным. Кочар пытался собрать услышанное в единую концепцию и в конечном счете осторожно принял ее.

– Ты явно потратила немало времени, размышляя над этими вопросами.

Вэнга рассмеялась, точно повторяя так знакомое ему фырканье, срывавшееся с уст прежней Вэнги в таких ситуациях.

– Профессор, это единственное, чем я занималась всю мою жизнь!

– Тогда, пожалуйста, продолжай.

– Как я уже сказала, меня предали те, кого я считала самыми близкими мне людьми, они меня потрясли и сбили с толку. Потом меня накачали наркотиком, сделали совсем беспомощной, надели на шею болевой воротник, и я в таком положении не имела сил, чтобы спасти себя или нанести поражение моим противникам – тем самым людям, которых я любила, которым верила. Каким это стало для меня ужасом и уроком! Я не могу передать, что случилось бы со мной, если бы они продолжили свои пытки. Но тут героически вмешались вы.

– Ты говоришь, я там присутствовал и в руках у меня был какой-то измеритель… а еще у меня были усы? – Кочар провел пальцем по тому месту, где должны быть усы – у него там никогда не было никакой поросли.

– Вы пришли для того, чтобы снять с меня какие-то научные показания – вы уже знали о моих представлениях. Поначалу я не обратила на вас никакого внимания. Но потом вы в критический момент спасли мне жизнь! Вы вонзили какой-то острый предмет в генератор и закоротили его. И после этого, хотя и под воздействием наркотиков, я сумела сосредоточиться в достаточной мере, чтобы совершить прыжок, который в конечном счете привел меня сюда.

– Значит, прыжок сюда ты совершила не сразу?

– Нет, у меня были и другие планы, кроме моего личного бегства. Я хотела наказать тех, кто причинил мне боль. А потому я доставила мою мать, моего отца, сенатора Кэлгари и даже их выкормыша Берни Вэнсона в тот самый мир, куда они желали попасть.

– Но меня не тронула?

– Да, я чувствовала, что вы будете в безопасности, когда я уберу из этого континуума плохих людей.

Кочар задумался над неким трудно уловимым теоретическим положением, продиктованным этим удалением единственного в своем роде сознания из его изначального континуума, фактора, столь тщательно постулируемого им в его собственных работах. Но он не стал затрагивать этот вопрос сразу же, ему важно было выслушать долгую историю Вэнги до конца.

– Продолжай. Ты приняла решение дать твоим мучителям то, что они просили, чтобы они прекратили издевательства над тобой. И каким-то образом попутно наказать их?

– Да. Поскольку их пункт назначения был не совсем тот, что они ожидали. Моя способность сосредоточиться и думать была слишком потрясена наркотиками и мучительством, и я не могла выбрать свежий временно́й поток, который стал бы для них надлежащим наказанием. Но тем вечером по их приказу я в дальнем кабинете каталогизировала и изучала разные временны́е потоки, в которых Кэлгари оказывался президентом. И потому я переместила всех нас в один из этих заранее выбранных и перемещенных в будущее континуумов, когда на землю начали сыпаться из стратосферы атомные бомбы, нацеленные на Вашингтон и спровоцированные долгим некомпетентным руководством президента Кэлгари. Кэлгари, моя мать и отец, а с ними и Вэнсон были крайне дезориентированы прыжком, и поначалу это препятствовало действиям их хозяев-тел. Но когда они поняли, что происходит, когда их новые локальные воспоминания начали заполнять их мозг и вокруг них собрались всевозможные помощники, они бросились к президентскому бункеру, но я сомневаюсь, что они туда успели.

– И ты тоже была резидентом этого обреченного континуума, потому что совершила прыжок вместе с ними и в качестве их проводника и инициатора этого перехода.

– Да. Аватара Вэнги, в которую я приземлилась, постоянно находилась рядом с ними в готовности, а ее мозг был в известной мере мертв. Годы жестокого обращения превратили ее в автомат. Но ее способности оставались нетронутыми, а когда я оказалась в ней, я получила к ним доступ. Мне нужно было всего лишь несколько мгновений. Освободившись от наркотика и боли, я принялась искать для себя новый пункт назначения. Может быть, в голове у меня все еще было немного туманно, но я сосредоточилась на вашем образе, на том, как вы спасли меня, подвергая себя немалому риску. И когда мой взгляд остановился на временно́й шкале, в которой вы были моим отцом, я совершила прыжок туда. Надеюсь, я не ошиблась?

Вэнга умоляющим взглядом посмотрела на Кочара, а у того был единственный ответ:

– Да, моя дорогая, это твой дом. Ты сделала правильный выбор.

Она просияла, услышав его согласие и подтверждение правильности сделанного ею выбора. Но она чувствовала, что у Кочара осталось некоторое недоумение касательно появившихся у его «маленькой девочки» новых речевых способностей.

– Ты понимаешь, баба, – она намеренно использовала это ласковое словечко, чтобы укрепить его расположение к ней, – что хотя я во всех моих проявлениях и не достигла речевого уровня, но я много общалась с моими аватарами, а еще читала, так сказать, их мысли, когда они оттачивали свои языковые навыки. Так что связная речь всегда была во мне не чужой.

Кочар понимающе кивнул.

– Навык, который ты тайно практиковала, но никогда не использовала.

– Именно. И этот навык проявил себя сразу же, как я оказалась в теле вашей Вэнги, когда все мои физиологические параметры были перезапущены и стали функционировать нормально. А еще я столкнулась с бесхитростным разумом вашей Вэнги и начала интегрировать ее в мою доминантную сущность. Я думала, что интеграция прошла успешно, но, вероятно, я все еще не отошла от потрясения, ведь все эти события случились так быстро. И вместо того, чтобы действовать «нормально», я начала лепетать всякую невнятицу моим учителям. Вы ведь понимаете, я прежде совсем не умела говорить. Никогда не делала этого – только сегодня и начала! И все эти события закончились тем, что мы сейчас сидим в нашем доме и разговариваем в эту минуту!

Кочару пришлось подняться на ноги, когда история Вэнги подошла к своей кульминации. Одну его ногу покалывало словно от булавок и иголок, а еще он ощущал тупую боль в пояснице – боль, которая станет слишком хорошо знакомой ему за два следующих года по мере развития рака. А сейчас он прогнал неприятные ощущения, пройдя несколько раз туда-сюда по комнате.

Вэнга не стала выпрашивать у отца какого-нибудь заключительного слова, или суждения, или реакции на ее долгий рассказ. Вместо этого она просто сказала: «Мне нужно в туалет, баба», – и вышла из комнаты своей обычной и знакомой неловкой походкой.

Мысли Кочара метались – он пытался переварить все услышанное. Но через мгновение, когда он уже начал опасаться, что его усталый мозг вот-вот взорвется или отключится, случилось противоположное. Все эти новые концепции осели в нем или смешались в складную матрицу, и он почувствовал что-то вроде интеллектуального и эмоционального приятия этого нового откровения о структуре и механизмах мультивселенной, которая в его глазах приобрела странное изящество и аутентичность.

В течение двух следующих лет, а в особенности получая дальнейшие доказательства способностей Вэнги, это его первичное приятие, первоначально интуитивное и ничем не подкрепленное, становилось только прочнее.

Но одно все еще вызывало у него недоумение – один из пунктов ее истории. Даже она сама, казалось, не оспаривала и не признавала этот пункт. А он, будучи въедливым ученым, не мог оставить эту нить исследования без своего внимания, и, когда Вэнга вернулась в комнату в этот очень непростой вечер, перешедший в восход, Кочар спросил о том, что смущало его, не дожидаясь, когда они хорошо выспятся.

– Вэнга… ты в своих транзитах когда-нибудь возвращалась в исходный пункт?

Она села, принялась играть со стаканом, словно просто действие использования соломинки, опущенной в лимонад, может стать чудом. Через секунду она ответила:

– Что вы имеете в виду?

– Ты никогда не пыталась вернуться именно в тот временно́й поток, который покинула? Не в параллельный континуум, пусть и расположенный совсем рядом, а в конкретное место твоего происхождения. Я полагаю, ты понимаешь различия между этими альтернативами, выбирая один временно́й поток из триллионов?

На тестообразной, бессмысленной маске лица Вэнги появились отчетливые признаки тревоги и беспокойства.

– Да, конечно. Все континуумы в моих глазах по-своему уникальны еще до того, как я приступлю к их основательному исследованию. Я не могу описать эти различия словами, но каждая нить бесконечности имеет свои неповторимые отличительные свойства. Но зачем мне было возвращаться?

– Давай забудем на минуту про «зачем». Не могла бы ты попытаться сделать кое-что для меня? Попытайся прочувствовать прошлый временно́й поток. Попытайся прощупать временну́ю шкалу, где я спас тебя. Она недавняя и близкая в некотором метафизическом смысле. Можешь ты вглядеться, вслушаться в эту нить?

– Я попробую…

Внимание Вэнги исчезло из среды, где находилось ее тело, оно теперь бродило среди призраков мультивселенной.

Кочар отправился на кухню, выпил несколько стаканов холодной воды из крана, намочил салфетку и прижал на несколько минут к своему лбу. Да, это немного помогло ему…

Когда он вернулся, Вэнга все еще бродила по мультивселенной.

Час спустя она поднялась на поверхность глубокого пространственно-временно́го и гипервременно́го океана. Голос ее дрожал.

– Я не могу найти этой шкалы времени, баба! Я не могу найти ни одной из вселенных, в которых обитала когда-то. Они больше не существуют!

– Это подтверждает одно мое подозрение, основанное на моих теориях. Если бы ты хотя бы минуту призадумалась над этим во время прыжка, то поняла бы, что оставляешь пустую, бестолковую раковину некоей Вэнги, полую, бездушную куклу в коллапсе. То же самое произошло и со всеми твоими попутчиками, которых ты взяла с собой. В конечном счете ты ведь не клонировала свое уникальное сознание, ты просто с корнями вырывала его и улетала прочь. Но какие бы слова мы здесь ни использовали, ты предполагала, что оставленная тобой временна́я шкала продолжает функционировать, пусть и со свежей загадкой твоего лишенного души тела.

– И тем не менее с самого начала, исходя из ваших описаний, я подозревала, что такое невозможно.

– Мои прежние теоретические расчеты и теории навели меня на мысль, что во время твоего прыжка должно происходить и что-то еще. Когда ты удаляешь свое сознание из любого данного временно́го потока – как и сознания всех, кого берешь с собой, – ты тем самым вызываешь коллапс этого конкретного исходного континуума, который превращается в ничто. В момент гейзенбергова изменения состояния вселенная исчезает, когда ты ее покидаешь, это все равно что срезать веревку со связки палок. Это естественное следствие квантовой теории разрушения ложного вакуума. В одно мгновение все превращается в ничто.

– Вы хотите сказать, что я… я говорю, что при каждом прыжке даже по какой-то пустяковой причине я убивала целую вселенную?.. Миллиарды и миллиарды жизней, миров просто уходили в небытие?..

Кочар сел рядом с дочерью.

– Боюсь, что так оно и есть. По крайней мере, твое возвращение с пустыми руками, кажется, подтверждает это. Мы, конечно, можем уточнить методику наших исследований, когда выспимся…

Кочар внезапно почувствовал, что задыхается, так сильны были объятия Вэнги, ослабевшие, когда слезы, сопровождаемые бурными всхлипываниями, хлынули из ее глаз. Этот припадок прекратился, только когда силы полностью оставили ее, и Кочар уложил дочку в ее знакомую неизвестную кровать.

Но наклонившись над ее кроватью, чтобы натянуть повыше одеяло и поцеловать Вэнгу в лоб, он услышал ее голос, холодный и уверенный:

– Если из бесконечности вычесть единицу, она все равно останется бесконечностью, верно, баба? Одна вселенная туда-сюда – разве это может иметь значение? Нет, не может, когда число их бесконечно. Тем более когда речь идет о моей жизни или смерти. Я должна была выжить любой ценой. И это была цена миллиардов жизней. Но об одном я все же сожалею.

С некоторой оторопью Кочар сказал:

– И о чем же, дитя мое?

– Я сожалею, что, когда я выпрыгнула из временно́й шкалы атомной войны, мои родители исчезли. Легко и безболезненно, не страдая от взрывов атомных бомб.