"Я знаю, что ты видел его, - читал он одно из сообщений Мака, - давай встретимся на следующей неделе и выработаем план действий!! Может быть, попросим кого-нибудь пойти с нами!!"

Тревор не ответил ни на одно из этих сообщений, и когда началась рабочая неделя, у них было много дел, потому что свиньи взялись за своё с удвоенной силой.

- Проректор хочет нанять команду для охоты на свиней, - сказал ему Мак. - Я сказал, что мы сами с этим справимся.

На той неделе температура поднялась до девяноста градусов, и пока они убирали испорченную траву, Тревор надеялся свести разговоры к минимуму. Но ему нужно было ответить.

- С чем мы справимся? Со свиньями или с тем, чтобы собрать команду, которая сделает это за нас?

Он вытер пот со лба и повернулся, чтобы услышать ответ. Взгляд Мака обратился к лесу, скрывающему пруд, где Тревор пережил свой инцидент. К этому моменту Тревор отверг всё, чему стал свидетелем тем утром. Что касается его, то этого просто не произошло. Ничего из этого. Он объяснил это себе так: пиявка вызывала галлюцинации. Фактически, эта припухшая отметина на его руке отказывалась заживать. Это всё ещё беспокоило его. Должно быть, пиявка высосала из него столько крови, что он отправился в их экспедицию слишком легкомысленно и просто увидел то, чего там не было.

Мак сказал:

- Я только что сказал им, что мы позаботимся об этом. Ты и я. Нам нужно вернуться к охоте.

- Я не знаю. Мне не платят достаточно, чтобы тратить выходные на поиски мифической свиньи.

- Это не миф. Посмотри на эти повреждения, - Мак указал граблями на землю под их ногами. - Выглядит ли это мифически? Эта земля реальна, и она проклята. Я собираюсь оказать нам некоторую помощь.

- Ты говоришь, некоторая помощь, - сказал Тревор, обдумывая ситуацию.

- Здесь есть профессор антропологии. Или археологии. Как бы они это ни называли. У него есть такой опыт, который нам нужен, чтобы положить этому конец.

- Археолог научит тебя делать ловушки для свиней?

Мак опёрся на грабли и осматривал происходящее вокруг, как будто намереваясь найти среди них скрытого шпиона. Затем он сплюнул на землю что-то коричневое и кислое, примечательного цвета, поскольку Мак, насколько было известно Тревору, не жевал табак. Трещины на его сухой коже, казалось, открылись, когда он вздохнул, как будто ему требовалась альтернатива нормальному дыханию. Много раз Тревор пытался оценить возраст своего напарника, но эта задача оказывалась ему невыполнимой.

- У этой земли история старше, чем у нас с тобой вместе взятых, - сказал Мак, не давая ни малейшего понятия о том, в какие числа это выйдет. - Пастор тоже. Он старше нас. Нам нужен кто-то, кто знает его историю.

- Нам предстоит достаточно тяжёлая работа, - сказал Тревор, почти добавив, что в настоящее время Мак, несмотря на все свои разговоры, оставил его делать эту работу одного.

- И мы это делаем. Каждый день. Тоже самое. Тебе это не надоело?

Теперь пришла очередь Тревора остановиться и опереться на грабли. Мак посмотрел на него взглядом ярко-голубых глаз. Они позволили молчанию между ними стать мрачным и затянувшимся, прежде чем Тревор объявил, что ему нужен перерыв, и отправился в сторону сарая.

- Я знаю, что ты что-то видел! - крикнул ему вслед Мак. - Ты тоже это знаешь!

Тревор не оглянулся.

- Я знаю, что пора обедать.

- Тебе придётся разобраться со своими демонами. И тебе нужно сделать это до того, как они решат разобраться с тобой первыми.

У Тревора не было на это ответа. Вместо того, чтобы есть в сарае, он понёс свой сэндвич в сторону места, которое в колледже называли "Литературная роща", а Мак и Тревор в частном порядке называли "Уголком Яйцеголового", гнезду из тенистых дубов со скамейками, где некоторые из преподавателей, предпочитающих проводить время на свежем воздухе, любили отдыхать вместе со своими учениками, когда погода была хорошей. В такой жаркий день Тревор ожидал, что это место будет принадлежать только ему, но вместо этого он обнаружил группу студентов, сидевших в кругу вокруг импровизированной сцены, что указывало на то, что студенческий литературный клуб решил провести одно из своих чтений на улице.

Он ненавидел эти чтения стихов и винил их в том, что они заставили его волноваться целую неделю, когда он каждый день ждал, что потеряет работу. Это произошло, когда Мак в одном из своих лучших настроений предложил им двоим сорвать одно из таких мероприятий во время перерыва. Тревору это показалось по бóльшей части скучным, но студенты казались достаточно милыми, и они, похоже, были не против пригласить их послушать. Группа состояла в основном из женщин, и, как обычно, Тревор хотел избежать жуткой рутины садовника, поэтому ему было неловко стоять там в своей потной рабочей одежде. Он даже избегал зрительного контакта, когда кто-то предлагал ему чашку горького чая, который они заварили для мероприятия, вежливо выражая благодарность и стараясь не замечать бормотаний, которые Мак делал себе под нос.

- Ты осмелишься на это? Я сделаю, просто смотри.

Конечно же, Мак это сделал, хотя Тревор и не посмел. Когда последний выступающий закончил, Мак поднял руку и предложил выйти на сцену и прочитать всем написанное им стихотворение. Естественно, эти ясноглазые студенты хотели показать, что они принимают даже самого низкого рабочего, соль земли, поэтому они аплодировали с особой силой, чтобы побудить Мака выйти на сцену.

Мак предварил своё стихотворение словами:

- Это короткое стихотворение обо мне. Это вызвало любопытство даже у Тревора, даже если он знал, что что бы ни вышло изо рта Мака в следующий момент, это может вызвать серьёзные проблемы.

И он не разочаровал.

Короткое стихотворение Мака о себе выглядело так:

- Оружие, Буфера, Мотоциклы!

Затем он отвесил поклон, который длился как минимум четыре секунды, наслаждаясь вежливыми, но смущёнными аплодисментами, гораздо менее обнадёживающими, чем в первом раунде.

Каждый день после этого Тревор ожидал, что декан, проректор или кто-то ещё вызовет их и уволит обоих за срыв студенческого мероприятия. Но Мак продолжал говорить ему, чтобы он не волновался.

- Им это понравилось. Они не жалуются. Моё стихотворение помогло поднять настроение после всего того тяжёлого дерьма о самоубийстве, которое они читали.

- Но это было не стихотворение. Ты встал и сказал "буфера" кучке парней и девчонок, которые здесь платят за обучение.

- По крайней мере, я не сказал "сиськи". Это, возможно, перешло черту, но студенткам нравится, когда парни среднего возраста вроде меня говорят "буфера". Они слышат, как будто это говорят их дедушки. Я мог бы обнаружить среди них одну или две, которые это считают странным. Но большинство из них считают это прикольным.

- Я думаю, что они все считают это странным, - сказал Тревор. - На самом деле. А ты даже на мотоцикле не ездишь, так что стихотворение даже не о тебе. Я не знаю, откуда оно взялось.

- На самом деле оно взялось с футболки. Я видел какого-то парня в ней в очереди за китайской едой на вынос. Это застряло у меня в голове. Я думал, что это было забавно.

- Это действительно будет забавно, когда нас уволят.

- Девочки не будут жаловаться. Поверь, им это понравилось.

Чтобы подготовить её к неизбежному увольнению, Тревор описал инцидент Мэдлин, включая мнение Мака о том, насколько очаровательным студенты нашли его использование слова "буфера".

Мэдлин не совсем согласилась, но, к удивлению Тревора, она тоже не возражала. Вместо этого она нашла всю эту историю забавной и не рассматривала её как путь к разрушению, как считал Тревор.

- В одном он прав: действительно, можно было бы немного расслабиться.

Тревор не помнил, чтобы Мак говорил, что ему нужно расслабиться, но ладно.

Мэдлин спросила:

- Мак женат? В разводе? Гей?

Тревор был уверен или почти уверен, что Мак не гей. На тот момент он ещё не подтвердил своё холостяцкое положение.

- Я не могу себе представить, чтобы кто-то терпел его достаточно долго, чтобы выйти за него замуж, - сказал он.

Выражение лица Мэдлин изменилось, в её глазах появился тот отсутствующий взгляд, который он слишком хорошо знал.

- Нам следует найти кого-нибудь, с кем его можно связать.

Тревор сказал:

- Я бы предпочёл не делать этого. Пусть сам этим занимается.

Но он говорил это о многих вещах, всегда каким-то образом отступая и всё равно делая это, например, о своём обещании не приближаться к поэтическим чтениям, происходящим в Уголке Яйцеголового. Но там он стоял под одним из дубов, на безопасном расстоянии, и ел свой сэндвич, его внимание привлекла темноволосая студентка, которая читала строки, которые показались ужасно знакомыми, хотя поначалу он не мог вспомнить, где он услышал их:

- О, подожди, третья жизнь в блохе запасная;

Где мы почти больше, чем женаты;

Эта блоха - ты и я;

И это наше брачное ложе и брачный храм.

И так далее, продолжая ещё несколько строк со словами, полными странных образов, смысл которых ускользал от него. Тем не менее, стихотворение нашло у него отклик, и прежде чем стихотворение закончилось, он понял, что оно очень похоже на тот гимн, или библейский стих, или заклинание - нет, стихотворение, понял он, - которое Мэдлин читала ему некоторое время назад, хотя Мэдлин внесла некоторые ключевые изменения, заменив блоху пиявкой.

Он погрузился в свои мысли, его зрение затуманилось, пока он пытался расшифровать смысл, стоящий за ним, а когда он снова сосредоточился, он понял, что женщина, читающая стихотворение, перестала говорить. Она не ушла со сцены. Вместо этого она стояла и смотрела на него, как будто надеясь привлечь его внимание, разделить с ним мгновение. Толпа не пошевелилась, хотя некоторые из собравшихся обернулись, чтобы посмотреть на него, как будто почувствовав в воздухе что-то значимое, не включающее их. Не то чтобы он это заметил, потому что почувствовал жуткий момент знакомства. Возможно, его глаза просто не успели привыкнуть, а может быть, первые секунды солнечного удара дали о себе знать. Но его поразило то, что женщина, которая только что закончила читать стихотворение о блохе, была очень похожа на Мэдлин.

8.

Что касается Мэдлин, настоящей Мэдлин, она оказалась в центре ещё одного странного события, произошедшего в тот день.

Полка, которую она переставила, стала своего рода постоянным алтарём Маленького Лугоши, а его пластиковый контейнер стал постоянным приспособлением между двумя свечами, которые она поддерживала зажжёнными, заменяя их, когда они догорали слишком сильно. Тревор предположил, что она сделала это потому, что пиявкам нравится свет, или что-то в этом роде, но Мэдлин обратила его внимание на то, как мерцающий свет играл на поверхности пластика, создавая вездесущую ауру вокруг пиявки.

- Священный эффект для священного существа, - сказала она.

Для кормления она продолжала использовать собственную кровь, в результате чего на её руках образовалась серия раздражённых красных рубцов. Засосы, так она их называла. В этот момент Тревору удалось избежать того, чтобы его собственная рука снова стала источником пищи - на самом деле, рубец, оставленный в первый раз, не зажил, и он постоянно раздражал его, часто открываясь в свежий колодец крови. Однажды Мак даже спросил его, посещал ли он недавно станцию для переливания крови, и Тревор ответил:

- Да, в этом всё дело.

Когда он пришёл домой после прослушивания стихотворения о блохах, он обнаружил, что Мэдлин делает странные вещи, свидетелем которых он стал.

Она стояла перед алтарём, обнажённая, если не считать трусиков. Несмотря на тени в квартире, Тревор мог видеть мурашки на её руках и торчащие соски. В одной руке она держала карандаш, которым отводила Маленького Лугоши от кормления. На его кончике он извивался от волнения, с чем-то вроде экстаза. Он также немного подрос.

В другой руке Мэдлин держала другой предмет. Тревору потребовалось некоторое время, но вскоре он узнал в нём пропитанный кровью тампон.

Тревор стоял спиной к дверному проёму, наблюдая, как Маленький Лугоши извивался на конце карандаша и, казалось, вставал на дыбы, как будто чувствовал запах окровавленного тампона. Всего за короткий промежуток времени пиявка значительно выросла, почти вдвое увеличившись в размерах. Тревор заметил, что Мэдлин поддерживала некоторую дистанцию ​​между пиявкой и тампоном, как будто она хотела, чтобы та сама преодолела небольшой промежуток, как будто она хотела обучить её, хотела, чтобы она научилась, что может протягивать своё тело к еде, с помощью Мэдлин, просто для того, чтобы уговорить её, поощрить её. Как заботливый родитель. Может быть, как любовник.

И при наличии Тревора в качестве молчаливого свидетеля это удалось. Он цеплялся за тампон губами, зубами или просто языком - Тревор понятия не имел о его биологии, но мог поклясться, что слышал звуки сосания.

Мэдлин опустила руку, держащую карандаш, и сосредоточилась на Маленьком Лугоши, поднося тампон ближе к лицу, где возникла улыбка, улыбка, которая не исчезла, когда она повернулась и наконец увидела, что Тревор наблюдает за каждым моментом.

Затем её взгляд скользнул вниз, к талии Тревора, где, несмотря на то, что он всё ещё носил мешковатые рабочие штаны, сформировалась очень заметная эрекция.

Вскоре они приступили к делу, он, Мэдлин и, как он и предполагал, Маленький Лугоши, который плавал счастливый и раздутый в своём маленьком контейнере, который Мэдлин теперь поставила на боковой столик рядом с их кроватью. Войдя в тело Мэдлин, Тревор почувствовал, как проникает в неё глубже, чем когда-либо прежде, каждое движение приводило его в контакт с тайными местами её тела, вызывая ощущения, которые казались новыми, загадочными и захватывающими. Во время их занятий любовью он заметил, что Маленький Лугоши начал радостно плавать, клочки крови кружились в воде вокруг него, словно миниатюрный балет, спектакль с крошечными красными флажками. Их оргазмы наступили одновременно, что привело к дрожи, от которой Тревор запыхался и был измотан. Когда он рухнул на кровать рядом с Мэдлин, он заметил, что танец Маленького Лугоши тоже закончился, существо, казалось, испытало собственное удовлетворение.