Если посмотреть поближе на карту американского Запада (под Западом я имею в виду всю землю за Канзас-Сити), обнаруживаешь недвусмысленное сходство с топографией Сибири или Урала. Конечно, телевидение доказало, что это неправда, – тоненькие синие, черные, красные линии на карте, обозначающие реки, дороги, границы, рассказывают, скажем так, далеко не всю историю. Я не говорю о грандиозной Луизианской сделке, экспедициях Льюиса и Кларка, бесконечных караванах фургонов, группе Доннера[33] (ничего себе, групповуха) или телепрограмме «Нижний Дешевошлюшный Бордельдыр». Даже мертвая птичья дорога–66[34] не дорога, а программа. Не говорю о средних прегрешениях, о Западе, как результате геноцидного наступления, о теории Тернера[35], согласно которой Запад в конце концов катится шаром из мишурных блесток, склеенных кровью чикано[36] и индейцев. Это дело историков. Их целыми выводками производят университеты, где без конца идут прения о том, какой район какому профессору принадлежит, то и дело звучат никчемные шлепки, продолжаются приторные, словно патока, споры, кому надлежит изучать территорию Луизианы–503. В таком случае они вполне заслуживают своих уклончивых смегматических споров. Дождемся, пока кто-нибудь из них изложит истинную историю в фундаментальном десятитомном труде «Поход-дерьмоход: поток свинячьего дерьма на Запад к Тихоокеанской губе». Отметим непременное двоеточие в названиях академических трудов и статей. Данный факт можно считать ключом к тому, чему учат наших детей. Инфляция съедает сбережения. Двоеточие полное и одновременно пустое. Грядет скорее срыв, чем взрыв. Может быть, отсутствие бизона глубоко в чреве Монтаны в глубоком провале предвещает отсутствие стадной паники. Неистовый Конь присматривает за ними, до сих пор переваривая сердце Кастера[37].

Трудно быть язвительным под теплым вечерним солнцем, которое просачивается сквозь березу, испещряя желтизной палатку и землю. Подстрелю олениху, поем свежего мяса, только большая часть протухнет. Лучше есть корешки, оставив оленя неизбежному спортсмену. Симпатичная история: один горячий тип, богач, держал небольшое стадо бизонов, которых выращивал в качестве хобби и выбраковывал (избирательно убивал), когда их становилось слишком много. Продаются бизоньи бифштексы, на вкус недурные, слегка похожие на старую лосятину; лучше тушить в горшке, чем жарить. Так или иначе, некий лучник купил для трофея животное «с копытами». После того как в животное было выпущено с очень близкого расстояния более тридцати стрел, бизон не желал падать, похожий на огромного дикобраза с редкими иглами. Была вызвана полиция штата; некий полицейский разрядил пистолет 38-го калибра в обмякшую тушу, павшую на колени. Потом бизон в смертельной судороге перевернулся, переломав массу дорогостоящих стрел. Конец истории. Думаете, последовало наказание? Решайте сами. В любом случае огромное пространство заметно сокращается, и будь вы астронавтом, наблюдающим с высоты в полтысячи миль, непременно заметили бы определенную лихорадку, сотрясение. Конечно, романтика тупиковая. Ничего не случилось. Полицейский притопал после работы домой, поделился с женой. Хозяин тряхнул головой, буркнул «ладно». Лучник говорит друзьям: крепкий бизон попался, опасный, оле, омбрес[38], трудно было его завалить.

Впервые попав в Ларами, купил ковбойскую рубашку, шляпу с круто загнутыми полями. Сапоги, до сих пор крепкие, куплены в Форт-Моргане, штат Колорадо, где я опоздал на автобус. С конечной остановки на линии, с деньгами на исходе, рассчитывал на попутках добраться до Калифорнии, всего четырнадцать тысяч миль; это было второе мое путешествие. Зрелое. В ходе первого доехал в автобусе до мичиганской границы, целый день добирался до Терре-Хота. Пришлось топать пешком чуть ли не через весь Индианаполис, совсем запутавшись в дорогах, а как только я в них разобрался, меня подсадила молодая супружеская пара, привезла в Терре-Хот. Там стоял часа три, ждал, пока кто-нибудь остановится. На сей раз механик из Питтсбурга, сообщивший, что едет в Л.А. Никогда не скажут «в Лос-Анджелес», непременно в Л.А. Мне надо было в Сан-Франциско, вчера, по крайней мере, но пересилило искушение долгой поездки. К Джоплину мы хорошо друг с другом познакомились, механик признался, что машина «жареная» и что он двоеженец, намеренный скрыться в Л.А. Может, уедет в Мексику, пока жар не остынет. Поделился белыми пилюльками из личных запасов, и мы бодрствовали от Индианы до Калифорнии, всего раз потеряв управление автомобилем в Панхэндле, да и то с визгом безвредно вильнули между мескитовыми деревьями, выехав без остановки назад на дорогу.

Я сложил все продукты, которые были не в банках, в мешок с луком, затянул его веревкой, забросил на ветку дерева и закрепил. Когда вернулся к палатке, кругом виднелись следы енотов, не хочется лишиться всей оставшейся еды, пока не доберусь до озера. Вспомнил мельком свою жену. Прекрасная девушка, как ни странно, не пожелавшая жить замужем за пьяницей. Впрочем, к палаткам она не ревновала. Я уже продержался без выпивки полных четыре с половиной дня – определенно самый долгий период за десять лет. Покуда неплохо, ибо рядом нет людей. Сунул в сумку, которую носил на поясе, рыболовную леску, крючки, грузила. Никакой столовой не надо.

Путь к озеру знакомый и легкий. Видны мои следы на песчаной полоске, откуда я стрелял в черепаху. После этого ружье не ношу, тяжелая бесполезная ноша. Разумней носить его в Окленде. Поднес козырьком к глазам руку, загородившись от солнца, присмотрелся к дальнему берегу, где вроде бы заметил гнездо скопы; действительно гнездо; где же самый короткий и легкий путь вокруг озера? Если б хватило ума взять бинокль, можно было бы осмотреть оба берега и найти, но я уходил второпях. Спешит безумец. Предпочел двинуться влево, пошел по берегу озера, опасливо косясь, высматривая водяных змей. Могу вынести почти любой тип змей, кроме гремучих и водяных, хотя не очень люблю черных полозов за проворство. На ловле форели я часто их видел, жирных, толстых, черных, на высоте в десять футов на кедровом дереве. Дошел до примыкавшей к озеру трясины, сел, снял ботинки, связал вместе шнурки, повесил на шею. Сначала побрел осторожно, но дно под ногами оказалось прочным, хотя ступни немели от холодной воды. Обошел выступавший из воды мысок с соснами, погружаясь теперь по бедра в бочажки с кувшинками, с огромными белыми цветами и желтыми помельче. На дальней стороне мыска в озеро впадает ручей, и даже рядом с берегом чересчур глубоко. Здесь, наверно, хорошая рыбалка, только хочется раньше полудня дойти до гнезда. Протаранился через заросли, сел на упавший тамариск, обулся. Вспотел на жаре, вместе с потом в глаза течет средство от комаров, жжет до красноты.

На ночь остановился в Ларами во вшивом отеле у железнодорожного депо. В воздухе всю ночь пахло коровьим навозом и дизелями. Отель явно служил также местным дешевым борделем. Администратор, по обыкновению туберкулезник средних лет, вопросительно на меня посмотрел. Ночью отовсюду слышался смех и пьяные крики. Назавтра я намеревался вернуться в Шайенн, посмотреть крупное родео, о котором слышал вечером в баре. Ложась в постель, сунул бумажник в шорты. Потом встал, втолкнул в ручку двери ножку стула, толкая ногой, пока крепко не запер. Покурил, снова встал, выглянул в окно, понаблюдал за двигавшимися тепловозами с одной передней фарой, за сцеплявшимися вагонами. «Орлиный путь», «Дорога Снежной Фебы», «Лакаванна» – любимые названия поездов. Вытащил из спального мешка пинту виски, крепко за нее взялся. Оставалась всего половина и нечем разбавить. Допил до конца, мирно заснул под разнообразные звуки, обеспокоенный только мычанием скота в вагонах. По дороге под нож в Сент-Луисе или в Чикаго.

Согласимся, что Шайенн – коровья лепешка. Денвер тоже, если на то пошло. Свалились на землю с соответствующей высоты, расползлись, как коровьи лепешки в траве. Плюх-плюх-плюх. Обезумевшие и безголовые, нефть разлита в стоячей воде; окраины города с мотелями, автостоянками, гамбургерными-заезжаловками, бензозаправками, указателями высотой в сто футов, заметными с шоссе, с тысячами не поддающихся определению одноэтажных кирпичных и железобетонных блочных маленьких заведений. В последних преследуются некие темные цели. «Движимость и недвижимость». «Сантехника». «Тысяча ламп», «Брэдс: мясо, яйца». Все это нам отлично известно, нет никакой возможности начать заново.

Днем часов в пять я направился к перекрестку на шоссе № 90, хорошо позавтракав в кафе Свичмена, где сидели на стульях железнодорожники в сине-белых полосатых комбинезонах и в инженерных фуражках. Оладьи с ломтиками ветчины, а на ломтике ветчины три яйца. Инсулиновый шок и головокружение после плохого отдыха. Простоял лишь несколько секунд, выставив большой палец перед «олдсмобилем» последней модели, который остановился, безумно вильнув хвостом. Протрусил около сотни ярдов, влез в открытую дверь, не глядя. Там сидели трое молодых людей, двое спереди, один сзади, в воздухе густо пахло спиртным, радио орало песню Пэтси Клайн «Последнее в одиночестве слово – я». Когда автомобиль разогнался почти до ста миль в час, стало ясно, что никто из них не ложился в постель. Водитель в стетсоне[39], натянутом до темных очков, летел во весь опор к утреннему солнцу, круглому красному шару в конце дороги. Джонни Кэш запел «Иду по переулочку». Никто еще мне не сказал ни единого слова.

– В Шайенн едете? – спросил я слегка дрогнувшим голосом.

– Угу, – подтвердил водитель.

Ковбой со мной рядом очнулся, утер рукавом рубахи слюну, текшую из уголка рта. На окне с его стороны следы рвоты. Он забубнил нараспев: «Когда я ее в последний раз видел, а с тех пор больше не видел, она трахалась с ниггером через ограду из колючей проволоки, да распевала у-ю-ю-ю-ю», – и так далее, снова и снова. Водитель наконец оглянулся, велел ему заткнуться, после чего он снова заснул. На нем были голубые сапоги, украшенные сверху густым американским орлом. Месячная зарплата за сапоги.

До Шайенна ехали меньше часа, я выскочил у первого же светофора, отсалютовал спальным мешком. Иисусе, меня могли убить. Чудаки-янки видят себя в кино и повторяют увиденное. Посмотрев «Дикаря» с Ли Марвином и Марлоном Брандо, я неизбежно поехал на велосипеде через кукурузное поле. С меня хватит. Остановите проклятую штуку, прошу вас. Остаюсь в красной куртке Джеймса Дина[40] с вечной ухмылкой, в «Форде–49» с прямым радиатором, в голливудских боксерских перчатках, которые за секунду сделают семьдесят пять.

* * *

Иду вверх по ручью, пока он не начал сужаться, мимо небольшой бобровой запруды с торчащей над уровнем воды плотиной из сучьев. Активные зверьки, многие деревца срезаны, ветки содраны. Надкусы симметричные, словно кто-то работал миниатюрным, но очень острым топориком. По дороге назад от гнезда постою у запруды в надежде увидеть бобра за работой. Раньше видел, как они плавают, а как валят деревья, наблюдал лишь издали в бинокль. Даже страшно, до чего быстро падает дерево. Однажды мы с моим внучатным дядей Нильсом ели жареный бобровый хвост, по его словам, редкостный деликатес, хотя Нильс был настоящим отшельником, ел практически все. И пил. Какое-то омерзительное домашнее малиновое вино. Должно быть, семейный рецепт. Вкус популярного полоскания для рта.

Перехожу ручей по камням, поскользнулся, промочил ботинок, ищу место повыше, чтобы выйти к гнезду из глубины леса. Гляжу вверх, не летает ли скопа, способная меня заметить за мили. Где-то вычитал, если бы наши глаза были пропорциональны по величине соколиным, имели бы размеры шаров для боулинга. С тремя гладкими дырками. Уже страдаю в трансе без кисок. Возникают без предупреждения на цветной пленке памяти каждого – в лесах, в тайге, в Арктике, у пилотов истребителей, может быть, у сенаторов и президентов. Гомосексуалисты, несомненно, маются в трансе по петушку. Деревья не дают облегчения. Девочка из средней школы изнемогает в кино-заезжаловке с двумя упаковками по шесть банок пива, купленными по фальшивому удостоверению личности. Была надежда на реальную вещь, но у нее шли месячные. На пальце колечко классной подружки, обмотанное ленточкой, намазанное маникюрным лаком, чтоб лучше сидело. Ленточка неприятно царапает, милочка. Сменила руку, ужасно неловко. Отхлебывает из банки, смотрит кино. Рука умело ускоряется до стонов. Ох, ах-х-х. Запачкалась. Воспользовалась моим носовым платком, не сводя глаз с экрана. Потом еще разок, только, как говорится, без «головы». Вижу, как это повторяют по всей стране девушки в светло-голубых летних платьицах. Теперь уже, может быть, нет. Нынче все трахаются, точно норки, с пилюлями: сексуальная революция. Отовсюду критика: траханье как бы удешевляет траханье. Обожди, пока насладишься им в собственном доме с собственной машиной на собственной подъездной дорожке на Вязовой, Кленовой или Дубовой улице.

Забыл об осторожности, благоговейно задумавшись о девичьем великолепии. Наверно, сидит сейчас, ждет, прислушивается, ближе, чем в четверти мили от гнезда. В большинстве случаев я встречаю животных случайно, устав до изнеможения, – сижу, дремлю, мечтаю, задерживаю дыхание, и часто через час возникает олень, один или несколько. Видел однажды лису, которая играла с пойманной мышью, подбрасывала в воздух и снова ловила. Рыжая рысь приходила к ручью в обеденный час на ловле форели. Просыпаюсь после четырех сэндвичей и множества глотков бренди в холодный день, вижу крупную кошку, грациозно лакавшую воду в сотне ярдов ниже по течению. Я закурил сигарету, пристально посмотрел на руки. Черные от сосновой смолы, грязи, пропитанные и пропахшие джином, единственным ненавистным мне сортом спиртного. Выпил как-то бутылку, на следующий день мыл руки с мылом, пахнущим можжевельником, и меня довольно сильно стошнило в собственное лицо в зеркале. Когда мне подают джин вместо заказанной водки с лаймом или водки с мартини, страдаю от временного приступа тошноты. Впрочем, очень недолго. Вернитесь, пожалуйста, и подайте мне именно то, что заказано, быстро-быстро-быстро.

Если скопа здесь, восславлю Бога и сообщу властям. Яиц сохраняется мало; ДДТ как-то отразился на репродуктивном цикле, скорлупа слишком тонкая, не выдерживает тяжесть наседки. Надо бы взглянуть на этот факт, прежде чем выходить на рынок. Может быть, тоненькие черепа человеческих детенышей в будущем начнут раскалываться от случайно попавшей ягоды алтея или шарика пинг-понга. Предпочтительно детей держателей акций, хоть это неосуществимо. Осторожно вдавливаю сигарету в сырой перегной под листвой. Голубая сойка крикнула надо мной, потом замечаю, что это канадская сойка. Лесная сирена воздушной тревоги. Несколько рыжих белок шмыгают рядом, признав меня безвредным. Никогда в жизни не чувствовал себя настолько безвредным. В любом случае больше сознательно не гублю себя выпивкой. Хорошо бы иметь гашиш, чтоб привал стал безвременным. Или просто пару зерен пейота, чтобы запомнить кровеносные сосуды в глазу скопы или превратить ее в птеродактиля. Пошло бы даже немножечко травки – поплыл бы над шумными сучьями, листьями, низким кустарником, шаги были б бесшумными, идеальными, пускай даже в собственном воображении. Нет, в задницу алкоголь и наркотики. Сознание само расширяется, видит достаточно призраков. Я уже много лет признаю землю убежищем. Незоологические животные ретиво объединяются в неопределенные конфигурации. Их называют правительствами. На каждом акре незаживающая рана, ткань нашей жизни покрыта шрамами. Основной принципиальный аргумент: не хочу жить на земле, но хочу жить.

К середине утра я уже налакался, обошел весь Шайенн, не одобряя грязь, суету. В одном баре увидал трех ковбоев, с которыми ехал в город, но остекленевшие глаза меня не узнали. Певец все распевал свою милую песенку. В «Серебряном сапоге» я вступил в долгую беседу с краснолицым хозяином ранчо из Грили, штат Колорадо, и мы вместе поехали на площадку для родео. Абсолютно неисправим, ненавидит правительство, религию, войну, свою жену, даже собственный скот. Лошадей, впрочем, любит, непрерывно рассказывая про кобылу-квартеронку по имени Солнечный удар. Спрашиваю, почему ее назвали Солнечным ударом, он говорит: «Отдельная история». Загадочно. Надоев друг другу, на площадке расстались. Я пошел к сходням, глядя, как выгружают стадо. Полуфургон подали задом к загону, вывели нескольких быков, похожих на Браму, определенно неразвитых с виду тварей с огромным бугром за лопатками. Проскакать на таком за круглый миллион авансом. Пышут злобой, глаза красные. В другом загоне гигантский здоровенный ковбой в обтрепанной джинсовой рубашке сортировал кнутом полудиких лошадей. Они бегали вокруг, брыкались, прижимая уши, пока он их осматривал. Правая рука с кнутом нервно подергивалась, способная удушить льва, гориллу. Ковбои редко делают гимнастику, но как-то умудряются накачать мышцы на руках и плечах. Тяжелая работа, чистая, простая. Когда едешь через Монтану, Вайоминг или Колорадо, видя огромные стога сена, остановись на миг, дорогой путешественник, и подумай, что сено само в стога не собирается. У многих лошадей на боках образуются большие открытые раны там, где их слишком часто колют шпоры, свежие язвы, покрытые мухами. Держи их, как говорится, в узде. Я всегда предпочитаю местные маленькие родео со свежим стадом. Покинул площадку и пошел к хайвею. Хотел на следующее утро добраться до Солт-Лейк-Сити.

Никакой скопы. Хотя гнездо новое, похоже, довольно недавно им пользовались. Из моего лиственного круга ярдах в пятидесяти дальше в лесу почудились над краем гнезда перья, часть рыбьего хвоста. Ястреб-рыболов.

Я однажды видел, как он спускается над прудом, сложив крылья в свободном падении, в последний момент притормозив крыльями, вытянув ноги. Шумно бьет по воде, получив за труды щуку в фут длиной.

Неудобно сидеть в полусогнутом положении. Я вырвал с корнем большой пучок папоротника, подполз ближе, накрылся им. Только, пожалуйста, никаких змей. Раздавил указательным пальцем комара, залетевшего в ухо. По-моему, сера предохраняет от насекомых. Дам птице около часа; если не появится, пойду назад к устью ручья, попробую выловить пару форелей. Мне всегда нравились ястребы, даже простые канюки, хотя моя любимая птица – гагара. Люблю голос гагары, длинный вьющийся круговой крик. Нечто среднее между смехом и безумством. В юности я столько вечеров слышал их на озере и, вставая на заре на рыбалку, часто видел, хотя они держатся на расстоянии. Отец с дядьями выстроили лачужку без электричества и без водопровода, с глубоким колодцем, из которого можно было достать воду, качнув помпу раз сто. Жуткая работа. Мы качали с братом по очереди, нередко затевая драку, катаясь и шлепая по грязи. Много времени посвящали убийству. Лягушки, змеи, черепахи. Нам никогда не доверяли оружие, поэтому убивать приходилось руками. Мы очищали берег от водяных змей, хватая их, ударяя о дерево или хлеща в воздухе, словно кнутом, ломая хребет. В огромных количествах ели лягушачьи лапки с маленькой сестренкой, которая в шесть лет стала признанной чемпионкой по убийству лягушек с дневным рекордом, исчислявшимся сотнями. Она часами их чистила, обдирала лапки, которые мать потом жарила, а сестренка начисто съедала с подругами. Мне тяжело о ней думать, она погибла в девятнадцать лет вместе с моим отцом в автокатастрофе. В обоих свидетельствах о смерти в качестве причины указано «повреждение мозга». Они направлялись на север охотиться на оленя, хотя охотились без системы, больше интересуясь походами, чем убийством. Отцы с дочками редко вместе охотятся. Зайдя по ошибке в адвокатскую контору, я заметил фотоснимки, сделанные полицией штата на месте происшествия: перевернутый автомобиль с вдавленным внутрь от удара передом. Невозможно сказать, кто сидел за рулем. На одной фотографии увидал ее мельком на долю секунды – повисшую голову с единственной тонкой струйкой крови на лбу, черным неровным штрихом. Столкнувшийся с ними лоб в лоб мужчина ехал на девяноста, иначе они врезались бы в другую машину. Когда все мертвы, факты трудно установить. Моим первым бешеным побуждением было поехать на север и застрелить его, жив он или мертв. Когда полиция штата вернула отцовский бумажник и, как ни странно, сломанную вставную челюсть, я взял эти зубы и бросил в болото, которое мы несколько лет назад засадили многоцветными розами, чтобы прятаться во время игр. После этого целый год спал, крепко прижав к груди руки, по утрам нывшие от напряжения.

По-прежнему смотрю на гнездо, но ничего не вижу, думая о сестре. Надеюсь, она перед гибелью занималась с кем-нибудь любовью. На мой взгляд, призывать в армию надо сначала пятидесятилетних мужчин, а потом возраст можно снижать. Дайте молодежи возможность немного пожить, испробовать всякие вещи, прежде чем им отстрелят в Азии задницу. Обязательно призывайте, как минимум, двадцать пять процентов конгрессменов. Пускай тянут соломинки, кому отправляться на передовую. Подозреваю, что голосовать за начало войны будут гораздо осмотрительнее. Любой пятидесятилетний субъект, способный сыграть восемнадцать лунок в гольф, безусловно, сумеет спустить курок слабым пальцем, топать по болотам короткими ножками. Надо написать по этому поводу несколько чокнутых писем. Никто не исключается. Даже председатели торговых палат в каждом маленьком городке. Спорю, они перестанут быть такими уж американцами. Если им так сильно хочется размахивать флагом, пускай машут там, где это имеет значение, – перед лицом врага. Сколько стонов и воя: я биржевой брокер, аптекарь, дантист, только что руки вытащил изо рта. Очень хорошо. Дайте молодым шанс поесть, трахнуться, выпить, любить, путешествовать, завести детей. Если ничего не выйдет, пришлем еще пузатых. Я, конечно, рассуждаю с удобной выгодной позиции Ф–4[41], ибо мне, пятилетнему, практически выкололи в больнице глаз разбитой мензуркой. Сделала это маленькая девочка. С тех пор мой левый глаз в состоянии транса самостоятельно «строит глазки», глядя вкось и вверх. Едва видит на сильном свету, четко различая лишь полную луну. Я часто сообщал интересовавшимся девушкам, будто он выбит в драке битыми бутылками в восточном районе Сент-Луиса. После чего меня по-матерински соответственно утешали. Любовно вскидывались, груди прыгали вниз и вверх, звучали одинокие грустные сказки. Девушки из восточных колледжей особенно любят немножечко изображать из себя индейских женщин. Моя смуглая кожа, туманно лапландские или лаплаперские черты неизменно предоставляли такую возможность. Меняю племена с шайеннов на чероки, апачей. Впрочем, при этом труднее голосовать на дороге. Грязные меньшинства. Мне тысячу раз задавали вопрос: в тебе есть доля мексиканской или индейской крови? И да, и нет, и ни то, ни другое. В Англии я с удовольствием напомнил брыластому крикетисту, с которым мы выпивали, что мои предки викинги с великой радостью выколачивали дерьмо из малорослых моряков-англичашек. Он несколько оскорбился. Тогда я ему напомнил, что Британия покорила могучую Индию вместе с ее жалкими голодающими миллионами пацифистов, а это, безусловно, подвиг. Верняк. И посмотрите, кто подарил миру пудинг с почками. И рыбу с жареной картошкой в клочке старой газеты. И крикет! Я покорил его сердце. Вечно возникает какой-нибудь англичанин, умная задница, и сообщает, какие мы злобные и вульгарные. Согласен. Только во время картофельного голода в Ирландии сполна проявились их нацистские инстинкты.

Два часа на шоссейной развязке, никто не подвез. Все едут в другую сторону, на родео. Перешел через дорогу, зашел на станцию «Шелл», купил коку, попросил карту. За карту мужчина спросил с меня дайм. Ему неведомо, что несколько лет назад я накопил на кредитной карточке «Шелл» 283 доллара, полностью перехитрив контролеров, пока моя мать глупо с ними не расплатилась, когда однажды рано утром в дверях возник представитель с поддельным юридическим документом. Мне всегда хотелось иметь по-настоящему крутую, широко известную, всеобъемлющую кредитную карту, которая вновь и вновь от меня ускользала. Остановился грузовик-пикап со стариком за рулем.

– Далеко ехать? – спрашивает.

– В Калифорнию.

– Путь неблизкий.

Фактически он сказал «шетире манет», но ни один грамотный человек не поверит, будто кто-нибудь так еще выражается. По-настоящему грамотные держатся друг друга, говорят на ура-патриотическом жаргоне, загадочными стенографическими выражениями. Поднятая бровь подразумевает порой массу тонкостей. Поэтому я всегда предпочитаю сам по себе покуривать травку, – просто не выношу культовых ужимок, хихиканья, многозначительных взглядов, вздохов «вау», взаимной передачи энергии от одного немого к другому. Мы стоим высоко и чисты. Не особенно.

Старик разогнал пикап до восьмидесяти. В Вайоминге полно одержимых водителей. Читал про одного, который въехал в стадо антилоп, переходивших шоссе, убил одиннадцать. Мясо обычно слишком раздавленное для съедобности. По радио сообщают сведения о домашнем скоте: отборный 32 за центнер, коммерческий и убойный 24. На скотоводческой бирже. Сено идет по 22 за тонну.

– Куда путь держите? – спросил я.

– В Крестон, тридцать миль за Роулинсом.

Должно быть, крошечный городишко. Никакого дорожного движения, но машины носятся с громыхающей скоростью. Приехали туда через два часа в разгар дня, едва обменявшись словом. Он сообщил, что частично оглох в Первую мировую войну. Я однажды доставлял кое-какие книги в госпиталь для ВВ[42], быстренько обошел, посмотрел. Калеки. Бывшие солдаты лежат там десять, двадцать, тридцать лет, может быть, просто неизлечимо напуганные. Один мой приятель всего миг выдержал на корейской войне, до первой пули, выпущенной в его сторону, после чего, по собственному признанию, нырнул под грузовик, завопил, обмочился от страха, обделался. В конце концов был уволен решением медицинской комиссии, когда той стало ясно, что он не притворяется. По окончании стрельбы второй лейтенант несколько часов уговаривал его вылезти из-под грузовика. Говорит, все бубнил про его маму, папу, про добрые старые Соединенные Штаты Америки. Психиатру мой приятель признался, что боится темноты, собак, змей, электроприборов, женщин, причем только последнее из набора неправда. Психиатр спросил, как насчет мастурбации, на что он ответил: «Часто и незавершенно». Потом рассказал психиатру, что с юных лет мечтал жениться только на профессиональном футболисте, психиатр обозвал его трусом дерьмовым, но он все же добился демобилизации, остался целым. Теперь работает страховым агентом, рассказывает о своем вымышленном военном опыте. Отводит глаза, когда мы случайно встречаемся на улицах родного города, хотя следует правилам поведения страхового агента, предлагая: «Как насчет черепушечки кофе?» Нет, спасибо.

В Крестоне я отправился обедать, съел сэндвич с горячей свининой, с большим количеством говяжьей бульонной подливки. Табличка над кассой гласила: «При атомной атаке оплати счет и беги со всех ног». Хо-хо-хо. Выбрал пластинку с темой из «Пикника», задумался о трагической жизни бродяги. Посмотрев этот фильм, я зациклился на Сьюзен Страсберг. Возможно, в каком-нибудь городе сойду за Уильяма Холдена и прекрасная девушка уведет меня на берег реки, поделится своей особой пищей.

Вернулся на шоссе, и через несколько секунд меня подхватили студенты колледжа с нью-йоркскими номерами. Двое на переднем сиденье болтали про школу. Ехали прямо через Солт-Лейк-Сити, желая навестить приятеля, потом в Калифорнию.

– Ты ковбой? – спросил водитель.

– Угу, – сказал я, натянул шляпу пониже и заснул.

Ястреб сидит в гнезде. Ругаю себя за пропущенную посадку. Он оглядывался вокруг, быстро дергая шеей, потом как бы задремал вроде меня, не увидевшего его прилет. В моей любви к природе немалая доля низости; почти в каждый поход я загружал в рюкзак громоздкие бутылки бурбона, тяжело, но нужно. Его всегда приходилось дозировать, поэтому я не жадничал и рано уходил из леса. На охоте совсем нельзя пить, но я часто тайком прихлебывал из алюминиевой плоской фляжечки. Одним очень холодным днем в засаде на уток мы с одним приятелем усидели бутылку, очнулись во тьме. Очень трудно было шарахаться по лесу в поисках автомобиля, и до того холодно, что мы тряслись, натыкаясь на невидимые деревья. Остановились в таверне, ждали попутку, обсуждая несостоявшуюся охоту. Появлялись ли утки во время нашего отчасти коматозного сна? Может быть. Несколько часов играли в бильярд, обменялись рукопожатиями, многократными обещаниями не пить на следующей утиной охоте. Знаете, можно ранить друг друга. Пуля шестнадцатого калибра из «магнума» номер четыре с близкого расстояния разваливает человека надвое. Вдруг в беспокойном сне почудится опасность, по ошибке спустится курок. Блям. Или блям-блям-блям, если полуавтомат. Случайно застрелен охотник.

Полчаса наблюдаю за птицей, потом ястреб, наверно, почуял мое движение. Вспорхнул вверх с пятифутовым размахом крыльев, бившихся в воздухе, стал кружить надо мной, расширяя и возвышая круги. Почти такой же большой, как орлы, которые часто воруют добычу у скоп, гораздо более умелых охотников. Увиденный вблизи беркут внушает страх. В Техасе есть особый клуб пилотов с ранчо, расстреливающих с аэропланов тысячи беркутов. Надо охранять овец. Они, как ни странно, заметили, что во время миграционного периода появляется меньше орлов. Я бы с радостью стал орлиным Робин Гудом, сбивая в небе их вонючие «сессны».

Солт-Лейк-Сити[43] на заре, любовники сопят в подушки, ждут звонка будильника. Горгоны завоевали долину тысячи лун назад, добившись процветания ревностным траханьем многочисленных жен и тяжелым трудом по возделыванию невозделанных индейских земель. Потом во время великого «криза», как говорят французы, долину обуял ужас, почти глобальный, из-за туч саранчи, которые затмили солнце. Молились ангелу Морони (запомните имя), кричали кыш чайкам, выстраивавшимся в боевые порядки, миллионам прожорливых птиц-мессершмиттов. Долина была спасена, и горгоны прокляли кофе, чай, сигареты, спиртное. Тут слегка ошибочное толкование, но я чту суть истории, основные артерии, больше, чем пустяковые индивидуальные клетки. Истина в том, как нам ныне известно, что каждая птица съедала ровно сотню кузнечиков, а потом улетала. Много молитв звучало на следующий день за утренним кофе, в любом случае дорогим, – чего стоят одни затраты на доставку из Сент-Луиса, почти три доллара за фунт. В благодарность за прилетевших чаек горгоны отказались от дорогостоящих пороков и стимуляторов. Жертва кажется неподобающей, ибо чайки не пьют и не курят. Потом в центре города возвели огромный Молельный дом[44], постановив, чтобы никто в него не входил, кроме избранных. Можно зайти в примыкающую постройку, осмотреть музей, полный пионерских изобретений, послушать хор, исполняющий «Боевой гимн», только в храм войти не пытайтесь. Его охраняет огромное племя чаек, обученных на манер боевых соколов, – «белый» эквивалент нестареющих воронов, стерегущих лондонский Тауэр. Ходят слухи, что негры не могут стать священнослужителями, потому что они – дети Хама, не хамские свиные ножки с фасолью. Ветхозаветный Хам с избранными их не ел, хотя некоторые тайно любили, ели по ночам. Это открылось, но вместо отказа от излюбленного блюда они из Иудеи перебрались к югу в Африку, где за много лет экваториальное солнце затемнило их кожу. Вот почему они теперь не могут быть священниками. Как ни странно, сегодня немало горгонов обожают свиные ножки, но времена изменились. Трудно осуждать весь народ – кое с кем я дружу, вижу, как они страдальчески морщатся, когда я пью кофе со сливками, с сахаром или черный. Если какой-нибудь Смит[45], Джонс или Браун выкопает еще какие-нибудь каменные пластины, нам придется сунуть в дверь ногу, прежде чем все вообще выйдет из-под контроля. «Санка»[46] – спорный вопрос.

Я быстро выпил чашку кофе, спросил официантку, как выйти из города на 40–80 ради долгой одинокой поездки через Неваду в Рино. Она говорит, что хотя живет тут всю жизнь, так и не сумела разобраться в дорогах. Знает дорогу в Прово и дорогу в Хербер, только это в другой стороне. В мозгах у нее полно чаячьего помета, кузнечикового масла, возможно, поэтому она подавальщица в столовке.

– Симпатичный у вас городок, – говорю.

– И мы тоже так думаем, – отвечает она, пряча в улыбке зубы. Слегка зеленоватые. Нехватка кальция?

Бродил, пока не нашел веселого полисмена, у которого спросил дорогу. Он взглянул на меня, словно в спальном мешке были спрятаны автоматы с отравленными пулями, но указал путь с необычной для восточных городов любезностью. Весь этот здешний народ, опять думал я, – никакой содомии, кровосмешения, наркотиков, порнографии, просторные, безупречно чистые кухни, свежие девушки умеют готовить собственную подливку. Понадобилось, как минимум, два часа, чтобы добраться до какой-нибудь шоссейной развязки, но приятно было идти мимо росистых изумрудно-зеленых лужаек, уютных бунгало, не считая кустов с рано проснувшейся дворнягой. Зажал в руке пятидюймовый нож с выкидным лезвием, прошел назад с квартал под псиный лай и рычание. Жуткая с виду помесь гончей с терьером. Если бросится, придется нанести в мохнатое горло единственный режущий молниеносный удар. В действительности он цапнет меня за руку, прежде чем я успею открыть нож. Шустрые шельмы. И нельзя же идти, выставив открытый нож, иначе каждая мамаша на улице, которая бодрствует, готовя завтрак, кинется вызывать полицию, а мой неаполитанский нож с костяной ручкой вечно вызывает подозрения у блюстителей закона.

Остановился в кафе для водителей грузовиков у хайвея, выпил кофе, внимательно пригляделся к шоферам. Хотя знал, они меня не подвезут по «страховочным» соображениям. На каждом ветровом стекле предупреждение: ПЕРЕВОЗКА ПАССАЖИРОВ ЗАПРЕЩЕНА. Сел рядом с типом средних лет вроде битника, который коротко на меня глянул из-под головной повязки.

– Не подбросите?

– Деньги есть на бензин?

– Конечно.

Наконец с ветерком по Неваде в «додже»-развалюхе с безработным музыкантом. Чувствовалась неловкость на пути до Большого Соленого озера и Вендовера, въезда в Неваду, по негостеприимству занимающую второе место в стране сразу за Техасом. Добрались до Элко, остановились чего-нибудь перекусить и четыре часа проболтали о джазе, полностью разобрав по косточкам «Юкатанское золото», по его выражению. Еще через двадцать четыре часа въедем по мосту Бей-Бридж в Сан-Франциско, если, конечно, машина выдержит стоградусную невадскую жару.

* * *

Я покинул засаду в папоротниках приблизительно в середине дня, солнце теплое, в дымке, легкий ветерок придерживает комаров. Озеро покрылось рябью, ветер гнал воду маленькими волнами к дальнему берегу. Чувствуется радостное возбуждение по неизвестной причине – собственно говоря, лес, в котором я стою, вполне может быть дальней китайской провинцией четыре тысячи лет назад. Небо даже не оскверняет след реактивного самолета, птицы днем молчат, одинокий гриф-индейка парит так высоко, что его едва видно. Можно поговорить самому с собой по-китайски, посмотреть, не просочилось ли ФБР в болота. Решил было пройти вокруг озера дальше, осмотреть новые территории, но отказался от этой идеи в пользу рыбалки в устье ручья или в бобровой запруде. Хочется наловить на обед рыбы, после чего легко придет сон без фантазий о виски.

Вода в устье ручья оказалась довольно мутной, без ясной утренней прозрачности. Авторы статей в журналах «о природе» постоянно говорят о воде, «чистой, как джин». На мой собственный вкус водка чище. А потом, у огромного большинства подобных писателей увечные мозги, они реально ничего не знают о дичи, о которой рассказывают, кроме способов ловить и убивать. Медленно, осторожно двигаюсь к бобровой запруде, стараясь не шуметь. Предупредительное «шлеп» слышу, еще не видя запруду. Бобер-папа настороже, уже нырнули в домик, гадая, кто вторгся в их личные владения. Звуки вроде шлепанья лопасти весла по воде. Греби тихо, говорил отец, иначе спугнешь окуня. Жаркая молния испугала меня, и я забыл. Последовало его любимое ругательство, использовавшееся только в мужской компании: «долбани тебя Иисус Христос на вагонной платформе». Я обычно к нему прибегаю в ответ на невинные взгляды. Начал ругаться в пять лет, причем применение мыла и неудовольствие никогда меня не обескураживали. Одна девчонка заметила: мой папа никогда таких слов не употребляет. Я не твой папа и не желаю тут дуться в «бьюике-дайнафлоу». А еще говорила она в «Русской чайной»: секс бывает жутко скучным. В старом доме или с карциномой прямой кишки. Роюсь вокруг пня в поисках червей, многоножек. Не люблю иметь дело с многоножками и коридалами, хотя они служат хорошей наживкой на достаточно мелком крючке. Обманчиво вкусной. Обманываю рыбу и ем ее тело. Сижу в болоте, пока не пробежит серая куропатка, отстреливаю ей голову, насаживаю тушку на зеленый ивовый прут, сперва выпотрошив, потом жарю. В конце концов, мы в нетерпении всегда ели их полусырыми. Терзали почерневшую кожу, воображая себя дикарями. Испытываешь странное ощущение, находя наконечник стрелы на вспаханном поле, в русле реки, в овраге, где земля подверглась эрозии. В молодые годы считаешь все леса «охотничьими угодьями», и найденный в подтверждение наконечник стрелы, след присутствия древних охотников, радостно ошеломляет. Теперь почти с проклятиями читаю недозрелого Сетона, Кервуда, Джека Лондона, всего Зейна Грея, Кеннета Робертса, Уолтера Эдмондса. Я ведь даже не служу в заповеднике. Отец отдал земле всю жизнь, получив от своих трудов мало радости. Мои жалкие радикальные симпатии склоняются к динамиту или к пластиту. Впрочем, я не собираюсь причинять вред людям, эта мысль отвращает меня. Незаслуженно тяжелая драма; то есть, если б возникла возможность взорвать химические концерны «Доу» или «Виантод», я решился бы при условии, что никто не пострадает и не потеряет работу. Под рождественской елкой не будет подарков, какой-то ненормальный взорвал папину фабрику, поэтому денег нет. На обед бобы с салом. Худоба. По дороге на фабрику задерживаюсь в таверне, выпиваю несколько двойных, слушаю песню Бака Оуэнса «Вновь пришло время слез, ты покинешь меня», от которой встает комок в горле; до сих пор не могу слушать «Петрушку» Стравинского, любимую пластинку сестры. Перед моей первой поездкой в Нью-Йорк зажгли красную свечу, вместе слушали. Читали Уолта Уитмена и Харта Крейна. Мне восемнадцать, а ей тринадцать. Только если в чувствительном возрасте прочитал всего Зейна Грея и прочих упомянутых, в настоящем жить просто нельзя. Где то самое далекое поле? Невозможно выступить даже в качестве радикала в защиту своей древней почвы или за мир на земле. Я никогда не чувствую солидарности, разве что занимаясь любовью, или с деревом, или с животным, или в полном одиночестве на реке, в болоте, в лесах. Не утверждаю, что это достоинство, просто грубый факт. Как-то один либеральный журнал назвал образ жизни «спекулятивным». Мне, пожалуй, иногда симпатичен Кропоткин. Предки мои, в зависимости от грамотности, были популистами. Никакой нет романтики в одиночестве.

Сан-Франциско. Надежда: вот он, мой золотой город. Разглядываю толпы народа, толкающегося в полдень на Джиэри-стрит. Носят шерсть, как указывают путеводители, очень элегантные. Наверно, не мой район города. Высаживая меня, музыкант сообщил, что ему обещали ангажемент в «Черном ястребе», и предложил подбросить туда. Пожалуй, мне не по деньгам. Галстук запутался в веревках спального мешка, сунутого в ячейку камеры хранения на автобусной станции. Потеряв ключ, лишаешься движимого имущества на сумму в семнадцать долларов. Кругом хорошенькие девушки, надеюсь, судьба мне подарит одну. Вверх по Полк-стрит, мимо Сакраменто, вверх по угрожающе желтой Грант-стрит к Грин-стрит возле берега. Перешел Коламбус, чуть не сбитый автобусом. Стукнул в дверь, где должен жить один бывший приятель и где голову можно сложить. Седоватый мужчина открыл с подозрительностью. Вроде бы друг мой месяц назад уехал в Ванкувер. Что же мне теперь делать? Ничего, просто купить газету, искать комнату.

Шел, пока не возникло желание снять сапоги. Чувствуется, как носки намокают от лопнувших водяных мозолей. Эти сапоги предназначены для верховой езды, больше ни для чего. Наконец нашел комнату в двух-трех кварталах от Оперного театра под эстакадой хайвея на Гау-стрит. Дешевая, даже с учетом рева автомобилей и грузовиков над головой. Забрал спальный мешок, заплатил за две недели вперед, после чего на вечную жизнь оставалось семь долларов. Долгими глотками выпил бутылку сотерна, принял снотворное, лег в постель. Когда проснулся около полуночи, бумажник исчез из тумбочки, дверь стояла слегка приоткрытой. Как глупо. Должно быть, кто-то открыл замок маленькой целлулоидной пластинкой. Шестьдесят шесть центов мелочи и никаких документов, удостоверяющих, кто я такой.

Выловил из бобровой запруды массу мальков речной форели, жалея об отсутствии сачка. Где родители этих маленьких рыбок? Завернул их в траву, в папоротник, уложил в мешок, двинулся назад к лагерю. Будь я вороном, добрался бы туда за пару минут.

Чьи-то лапы наследили вокруг палатки, но ничего не тронуто. Маленький запас продуктов подвешен недосягаемо для животных и разумных тварей. Обезьяна составила бы представление о веревке. Пришлите, пожалуйста, японских снежных обезьян, пускай одержимо здесь носятся. Опустил к ручью голову, напился, умылся. Долго жарил рыбу до коричневого цвета, всю съел с солью, медом, хлебом. Осмотрел ружье, протер запотевшее дуло собственной косынкой, быстро проверил действие, глядя, как вылетают пули. Кушай, комми, смертельный свинец, приговаривал я, целясь в свой дымящий костер. Возьмем под контроль оружие, перестанем убивать героев. Пусть оружие носит только полиция и солдаты, получив возможность убивать любого по собственному желанию. Кавалеристы из «спрингфилдов»[47] палят в индейцев, вооруженных топориками и луками со стрелами. Я однажды стрелял из охотничьей винтовки Шарпса. Годится для носорога, заряд тяжелый, как круглая дверная ручка. Имею право оставить при себе оружие, не собираясь стрелять в президентов и лидеров. Пистолеты, впрочем, вне закона. Дурные машины. После волнений в Детройте все носят их при себе. Можно палец себе на ноге отстрелить. Ничего в них хорошего нет без существенной практики. Прошло десять лет с тех пор, как я стрелял в млекопитающее. Подумывал об охоте с луком, но и она казалась нечестной. Опытный лучник способен кого угодно убить, даже слона, выстрелив в печень утяжеленной стрелой. Развелось столько оленей, благодаря нарушению естественного природного баланса в связи с гибелью хищников, что на них приходится охотиться. На мой взгляд, освежеванный подвешенный олень слишком похож на висящего человека: передние ноги напоминают атрофированные руки с содранной кожей, простеганной мышцами, сухожилиями, связками, малым количеством желтого жира. Сердце большое, теплое. Добравшись до брюха, вспарывая живот, пищевод, идешь дальше, вываливаются кишки. Осторожно продвигаешься вокруг заднего прохода, чтобы не задеть желчный пузырь и прямую кишку, потом оленя можно рубить. Внутренности исчезают назавтра, превосходный обед для пары лис. Особенно вкусна печень молодого оленя, хотя мне больше нравится жареный филей. Ел жареное сердце, но сходство с моим собственным несколько портило удовольствие от блюда. Думаю, вегетарианцев было бы гораздо больше, если б каждый забивал свою плоть. Англичане и французы едят конину, но в разговорах с ними это не очевидно. Один мой приятель в Монтане потерял лошадь, захромавшую на речном берегу; ночью лошадь оступилась, упала и сломала шею о речные камни. Это была прекрасная лошадь, приятель горевал несколько недель. А когда вернулся на следующий день после гибели лошади, она исчезла. Гризли утащили лошадь примерно на четверть мили вверх по течению через заросли, съели все, кроме желудка. Торжество силы и аппетита. Еще следы лап двух детенышей, но двухлетний детеныш весит несколько сотен фунтов. Может быть, это звучит бессмысленно сентиментально, однако я бы скорей застрелил человека, чем гризли или волка. Разумеется, никогда не стрелял ни в кого из троих, если на меня не нападали, а волки на людей никогда не нападают, несмотря на возводимые на них поклепы. Известно, что гризли бросаются на людей, и, естественно, люди с существенным постоянством бросаются на людей. Я имею в виду, не во время войны, а в повседневной жизни, на улицах. Служащие скалят зубы, впиваются в горло партнеров. Секретарша замечает, мистер Боб, ваш галстук от графини Мары запачкан кровью. Кулачные бои. Налеты. Гангстерские разборки. Бирмингем. Детройт. Чикаго. Драки в барах. Удрученная жена хлещет мужа. Муж бьет жену в нос. Широко распространен обычай колотить детей.

Сидел на кровати, чувствуя себя очень глупым, обезумевшим, почти в панике: хорошо бы оказаться дома в Мичигане, наверху в своей постели под оливковым шерстяным одеялом времен Второй мировой войны, натянутым до подбородка. Но когда я уходил, отец сказал многозначительно, хотя и добродушно: «Можешь оставаться, пока писюки-мураши не выпустят тебя в замочную скважину». Провинциальный юмор, местный колорит. Должно быть, в этом городе полным-полно воров. Их давно называют карманниками; к счастью, мне, в отличие от Марло[48], не выткнули глаз в невинном сне. Надеюсь, вор потратил семь долларов на вино, потом аккуратно упал под колеса кэба, разрезавшие тело натрое. Одна старушка в моем родном городе покончила с собой, положив голову на железнодорожный рельс, голова прыгала в колее баскетбольным мячом, пока не остановилась на стрелке в сотне ярдов от тела. Случай широко обсуждался. Коронер обнаружил, что предсмертная записка написана одними согласными, призадумался, уж не шифр ли, однако решил, что она попросту сумасшедшая. Раньше утром, впервые увидев мост Золотые Ворота, я вспомнил всех бедолаг, которые с него бросались. С такой высоты вода твердая, как бетон, а если прыгаешь слишком близко к устоям, то и разбиваешься о бетон. Разбитый, думая о самоубийстве, далеко от дома, прикончил сотерн. Проблема в том, что это больно. Играя в футбол, я получил сочетанную травму переносицы – кости вылезли, кровь била гейзером. До конца сезона носил Т-образную гипсовую повязку. Столкнулся носом с проблемой.

Вышел из пансиона, пошел к Маркет-стрит, где собирался потратить ужасные шестьдесят шесть центов на оладьи, самый дешевый способ набить пустой желудок. Крахмал. Маниока и печеный хлеб, пестрые бобы, картошка, макароны, живот раздувается до следующего раза. Хочу целый копченый окорок вроде тех, которые дед подвешивал в кладовой на выдержку. Были там еще куски бекона, картофель, капуста в холодном глубоком погребе. Рубишь голову курице, смотришь, как она летит, не кудахтая, по параболе, бумерангом, обратно к твоим ногам, ешь ее, жареную, через несколько часов. Мимо оперного театра и площади с красивыми цветами. Никогда меня не повезут в лимузине с Вандой-дебютанткой слушать затейливого «Лентяя» Ламбасты. Ищу работу. Бесплатно исполню йодль, сэр, если вы меня накормите. Заказал оладьи в кафетерии, слюнки потекли, когда увидел их на грязном противне. Потом тройная доза сиропа для подкрепления, чашка жидкого кофе с цикорием. Наверно, заварку используют снова и снова. Какие-то чикано смеются в углу. Несомненно, сборщики, желающие приятно провести вечер. Покончил с тошнотворной едой, подошел к ним, спрашиваю, где можно найти работу. Они замолчали, глазея на меня, пока я не собрался уйти, потом один улыбнулся и говорит, грузовики с рабочими отправляются ежедневно с Хосмер-стрит напротив церкви в четыре часа дня. Я пошел, отыскал это место на три часа раньше, направился к Маркет, чтоб время убить.

Мне всегда нравится бешеная собачья атмосфера больших городов после полуночи. Таймс-сквер, Раш-стрит, Першинг-сквер, теперь Маркет-стрит. Калеки, которые появляются только после захода солнца. Бродят бродяги. Проститутки ждут знаков, на меня лишь поглядывают, жалкая перспектива. Кончилось кино, добрые граждане мчатся к машинам, распыляются по окрестностям. Не вините их. Если пустите в дом, я вам выкошу газон. Возбужденные педики приветственно на меня бычились, лучше было б оставить долбаную идиотскую шляпу в комнате, но завтра она может понадобиться. Хочется любовного приключения, только не такого. Оказаться бы высоко в Сьерре, стоя на вершине горы, целуя рассвет прямо в губы. Свежий воздух, никаких слепых аккордеонистов, играющих «Танцуй, балерина, танцуй». Сказал бы им, что, насколько мне известно, это фирменный номер Вон Монро.

Вернулся к конторе по трудоустройству, опять на час раньше. Начинали подходить немногочисленные другие люди. Главным образом алкаши. Потом черные мужчины и женщины, захватившие с собой еду. Что я буду есть – сосать лапу? Пришел грузовик для десятников с затянутой парусиной платформой. Потом подкатил рахитичный автобус. Нас, бормочущих в слабом свете, набралось, как минимум, пятьдесят. Католическая церковь напротив с розовой штукатуркой, первый бледный свет падает на колокольню, где щебечут и воркуют десятки голубей. Десятник, черная гора, велел садиться в грузовик, сперва удостоверившись, что я не пьян. Три отвергнутых алкаша стояли, ругаясь, на расстоянии. В грузовике темно, видны только горящие кончики сигарет. Грузовик тронулся, мы повалились. Я смотрел на убегавшую улицу, гадал, куда еду, что буду собирать, на каком поле. Спросил человека, сидевшего рядом со мной на скамье, куда направляемся, тот ответил на тарабарщине гетто, я с трудом понял, что никогда не знаешь, хотя к наступлению темноты всегда возвращаешься во Фриско.

Встал среди ночи, развел костер, заслышав как бы шаги в кустарнике. Наверно, приснилось. Огонь разгорелся быстро, с ревом, большие поленья, куски сухой сосновой коры, легко отодравшиеся от пня. Давно ли срублено дерево? Сознание сжалось в маленький черный мячик. Неужели нет никаких перспектив поехать когда-либо куда-нибудь в первом классе? Хорошо бы снова однажды отправиться в Сан-Франциско, остановиться в «Паласе», в «Фермонте», у Марка Хопкинса или у Святого Франциска. На хрен третий класс, всеобщее презрение. Как-то меня задержали за бродяжничество в Фрейзере, штат Колорадо, за неимением двух долларов, которые позволяют считаться обычным гражданином. А в маленьком городке под Топекой меня допрашивал скучающий помощник шерифа в старом автомобиле, на двери которого было написано от руки «помощник шерифа». Ему просто хотелось поговорить. И обычная гомосексуальная прикидка, начиная с вопроса: «У тебя есть подружка?» Да, конечно, и петушок увесистый, тебе ни разу не куснуть. Они, как правило, вполне мило реагируют на подобные вещи. Подразумевается каламбур. Один в Уолтеме со статуэткой св. Христофора на приборной доске. Шоры надо приделать, чтобы не видел ударов. Святые заслуживают уважения. Реальный пасс сделал покалеченный на войне ветеран, вынужденный говорить в аппарат на батарейке, висевший на горле. Тягучий непристойный вопрос прозвучал, как испорченный дребезжащий магнитофон, словно сорокапятка на скорости тридцать три оборота. Было бы интереснее, если б машина ускоряла речь до безумного бурундучьего щелканья. Сознание снова ощутимо сжалось. Я почувствовал головокружительную тошноту, сидя лицом к огню в темноте, думая, не суждено ли мне быть тем хрупким существом, которое съеживается в пылинку от общей боли и исчезает в психушке. Не Хитклиф[49] с десятком гончих на широких вересковых пустошах. Где «она», которая меня спасет, вытащит из загадок, порождающих одна другую. Я потерял веру в «разгадку», в разнообразные языки в своем черепе, которые ежедневно толкуют об альтернативах, контрхитростях, разногласиях, указаниях, наставлениях. Внутренняя чуткость к языку и стилю. Живу животной жизнью, превращаю в круг, а не в виток спирали свои инфантильности, во множественном числе, потому что всегда повторяю, никогда не преодолевая. Говорю сам с собой здесь, в лесах; найду ли общий язык, вернувшись? А нужен ли он, был ли когда-нибудь такой язык в каком-нибудь мире в какое-то время? Пожалуй. Перед виселицей или гильотиной приветственный радостный крик вырывается одинаковой звучной аркой из одного гигантского горла. Ни одному королю спикер не требуется. В темноте один волк рассказывает о своих немногочисленных инстинктах другому. По-моему, он знает, как мало осталось представителей его вида. На острове Ройял они без посторонней помощи контролируют свою численность. Поговорю сегодня с Вийоном или с Марло, когда огонь погаснет. Просто плыву по течению.

Следующие несколько дней вертелись вокруг поездок в Стоктон, Модесто, Сан-Хосе с бесконечной жарой на бобовых полях в линеечку. Собираю очень медленно, устаю от жары, царапаю зудящие струпья от пыли и пестицидов. Когда корзина наполнится на тридцать фунтов бобами, получаю либо шестьдесят центов наличными, либо компостированный талон. Хозяин предпочитает талоны, чтоб сборщики не разбежались. В первый день привез с собой во Фриско четыре доллара двадцать центов. После того дня с первоначальной скукой и изнеможением зарабатываю в среднем семь долларов в день. Многие чикано получают в день пятнадцать долларов, пользуясь поистине сомнительным преимуществом многолетнего опыта. Работодатель все время меня подгоняет, а я отвечаю только идиотской ухмылкой. Став в дальнейшем соломенным боссом на ферме в Мичигане, буду действовать так же, расхаживать вокруг и ругать лодырей. Сбор яблок – единственный цивилизованный тип подобной работы; осень, погода прохладная, наклоняться не надо. Огурцы стоят на низшей ступени в ряду предпочтений.

На четвертый день я не стал возвращаться в грузовике, прошагав пешком вместо этого с полдесятка милей до Сан-Хосе. Зашел в магазин на окраине города, купил три грейпфрута и съел по дороге. В канаве что-то постоянно шуршало, смолкая, когда я останавливался. Заметил маленьких ящерок, производивших шум, побросал в них камнями. Никто меня не подвозил, из машины, полной забавлявшихся подростков, вылетела шутиха, чуть не попала мне в голову. Я пристально посмотрел на машину, думая встретить их в Сан-Хосе, выколотить из кого-нибудь все дерьмо. Вкуснейший грейпфрут, сок намочил рубашку, мою лучшую белую рубашку, весь день висевшую на столбе, пока я, голый по пояс, собирал бобы. Вечером танцы, хочется хорошо выглядеть. Чувствую прилив бодрости с двадцатидолларовой бумажкой в правом носке, с несколькими баксами в кармане. Дизельный грузовик промчался так близко, что я на ветру пошатнулся. Наверно, специально целился, свинья хренова. Потом возникла чрезвычайная симпатия ко всему американскому народу цвета какао. Крепко трудятся и стараются крепко играть. Презирают каждого, кто не экономит жалкую зарплату и живет не так, как они в Среднемтауне, Соединенные Штаты Америки. Припомнился один мой дядя, который жил в лесу, предпочтя человеческому общество своих красных и пестрых гончих. Его чудесная жена, моя тетка, умерла от рака, старший сын получил смертельное увечье в автокатастрофе. На теле никаких следов, шея аккуратно невидимо сломана. На похоронах я внимательно посмотрел на него, решив, что он не умер. А вот мать его умерла безошибочно – похудела со ста тридцати до семидесяти фунтов, умирала дома на диване, дети рядом играли в пинокль. Имели возможность поцеловать ее на прощание.

Я снял в отеле очень дешевую комнату после того, как меня в двух местах завернули по неизвестным причинам. Принял ванну, посмотрел на себя в зеркало. Цвет кофе, пятна от грейпфрута высохли. Пошел в парк и сел на скамейку под пальмой с номером «Лайфа». Семейство сборщиков, с которым мы вместе работали, помахало руками – приятно. Хоть кто-нибудь знакомый здесь, на золотом Западе. Журнал внушал мысль об упущенных возможностях – в этом году особенный урожай старлеток, одна поистине красавица. С тех пор исчезла из виду.

Куда деваются старлетки, которые исчезают из виду? В Вегас и Манхэттен, получают пятьсот долларов за ночь, занимаясь извращенной гимнастикой с использованием электроприборов и сотен ярдов розовато-лилового бархата. Стану председателем какого-нибудь совета, встречу бывшую старлетку двадцати семи лет, предложу такой по-настоящему похабный фантастический акт, что у нее глаза на лоб вылезут, как у Сачмо[50]. Для этого потребуется втащить на крышу небоскреба дохлую корову. Седовласый джентльмен в холщовых брюках сплошь в пятнах от спермы сел рядом. Уходите, говорю, иначе я кликну полицию нравов. Удивительно, сколько фильмов руководили моими чувствами, сколько раз я всем сердцем влюблялся в звезд экрана; в хронологическом порядке: Ингрид Бергман, Дебора Керр (в «Камо грядеши», где ее бык чуть не забодал), Ава Гарднер, Ли Ремик, Кэрол Линли, через несколько лет Лорен Хаттон, модель, относительно неизвестная. Если б они только знали, до чего приятно мое общество. Ута Хаген, Шелли Уинтерс и Жанна Моро пугают меня. Катрин Денёв слишком агрессивна и порочна в том самом фильме Бунюэля.

На следующий день проснулся около полудня с невероятным похмельем. Танцы обернулись относительным провалом; у девушки, которую я приметил в поле и старательно угощал любезной беседой, есть парень. Мексиканская музыка слишком меланхоличная, поэтому я потратил почти все время и деньги в баре рядом с танцевальным залом. Пил текилу, крутил на музыкальном автомате музыку кантри, разговаривал главным образом с пьяным сборщиком-филиппинцем, который объявил, что чикано настроены против него. Потом съел в мексиканском ресторане огромное блюдо какого-то месива, с трудом нашел отель. Щелкнул выключателем, ровно десять тысяч тараканов ринулись прятаться. К счастью, я не боюсь насекомых, даже пауков. Прежде чем заснуть, слышал, как они шуршат, падая с потолка на кровать. Крикнул «шу», но никого не спугнул. Поехал в город на автобусе, ловко усевшись рядом с хорошенькой девушкой, которая отказалась со мной разговаривать. Да, моя крошка, я псих, насильник, извращенец. Вернувшись в свою комнату на Гау-стрит, смотрел на проезжавшие такси, грузовики, на величественных посыльных на высоких шальных мотоциклах. Спальный мешок в целости и сохранности лежит в шкафу, еще неделя оплачена вперед, остаются семь долларов на городские развлечения. Следующим ранним утром купил карту города и пошел.

Постоянно хочется привести память в порядок – выбросить все события между радостными и абсолютно отвратительными. Некоторые даже предпочитают не включать отвратительные. Часто помнится простая доброта: официантка позволила мне поспать на столе в дальней комнате ресторана на окраине Хебера в Юте. Или сижу с детьми хозяина ранчо на охапке сена в кузове пикапа, и он всю дорогу передает назад бутылку, мчась во весь опор по горам Юнита и Уосатч. Или старый школьный друг присылает пятьдесят долларов, потому что «если ты решил заняться искусством, тебя ждут тяжелые времена». Этот самый друг недавно посмотрел биографический фильм о Винсенте Ван Гоге. Или женщина, с которой я познакомился у Сатер-Гейт в Беркли, когда рыскал вокруг, боязливо пытаясь воспользоваться университетской библиотекой. Впрочем, вопросов никто не задавал. Она была помощницей библиотекаря и часами выкапывала для меня материалы о провансальских поэтах. Они меня не интересовали, но мысль показалась хорошей. В обеденный час разговаривал с ней, шагая по саду у библиотеки, предложил повести пообедать. Мы сидели на траве, она в конце концов отказалась, решив, что я наверняка не могу позволить себе угощать кого-нибудь обедом. Я сказал, что сберег деньги, живя в заброшенном доме за Грин-стрит вместе с восемью-девятью другими бродягами, главным образом молодыми, лишенными корней придурками. Она была довольно простой и невзрачной, но очень милой. После работы пошли к ней домой, я час простоял под душем, надел пижаму ее мужа, пока она стирала мою одежду. Они расстались, получают развод. Ей было лет тридцать пять, немножко слишком плотненькая на мой вкус, но, как ни странно, она оказалась лучшей в моей жизни любовницей. Абсолютно открытая, честная, без всяких гнусных сложностей, свойственных молодым девушкам. Уходя через неделю, я не чувствовал особой потери, потому что никогда не был по-настоящему к ней привязан, – все, как у очень взрослых людей, милый прощальный поцелуй, обратно через залив в автобусе, как минимум, на десять фунтов тяжелее от приличной еды, пахнувший мылом после ежедневного душа. Сытый.

Странно со старшими женщинами, я имею в виду тридцати пяти-, пятидесяти- и шестидесятилетних. Очень приятно, когда тебя ценят, не приходится часами упрашивать, чтоб добраться до табакерки. Я вовсе не хочу их унизить, это просто наблюдение, сделанное в возрасте двадцати одного года. Никаких долгих мучительных свиданий с невинными ласками, известными под названием «динамо», после которых тащишься домой с безумными болями. Возбудился и не получил облегчения. Теперь, наверно, это реже случается, норочья культура приобрела полный размах. Помню, стоял я в книжном магазине, прочитав от корки до корки «Лолиту» за два часа, потом с остекленевшим взглядом вышел на улицу рьяным полноценным нимфеткоманом. Сила литературы. Или, как говорит Ухоплет в «Поминках по Финнегану»: «Я усвоил все правила игривейшей из игр от своей старой нянюшки Ады». Всем известно, как сладки крепкие юные безупречные загорелые или розовые тела, персик мельба, креп-сюзетт. Но тут требуется донжуанская карьера, на которую уходит куча времени, да и есть нечто подозрительное в постоянном желании пробивать непробитое. Боб говорит, я первый, я первый, я первый, словно открыл страну или вакцину. Археологический инстинкт, по-моему. Упрашивают елозить, не вспахивать, а разве можно быть неадекватным, когда одним из первых покрываешь телку. Помню, за год до отъезда из Барстоу на автобусе после полуночи сквозь невидимую зелень долины Сан-Хоакин сижу рядом с девушкой только что из Вегаса, полупроституткой в белом атласном платье, на высоких стаканных каблуках. Длинные смуглые ноги. Не пойму, зачем я это делаю, сказала она после часовой болтовни, и мы принялись обниматься. Я обжег пальцы, держа сигарету во время великолепного французского поцелуя. Не бросать же на платье. Трудно действовать на автобусном сиденье, ничего невозможно, кроме ее искусной ладони. Недовольно бормочущие старшие граждане окружали нас в темноте. Три мои пальца мокрые, зализан ожог, – революционная медицина, исцелился к рассвету.

Вернувшись в «Висячие сады», я обнаружил кражу спального мешка. Пошел к Бродвею и Коламбусу с приятелем из Альбукерка, выпросив достаточно денег на еду, коробок спичек и галлон вина. Неделей раньше мы украли галлон вина в бакалее, но при этом пришлось бежать во всю мочь десять кварталов через Чайнатаун, где друг мой потерял сандалию. Припрятали еду, кроме пачки сладких рогаликов, травки, вина, и взобрались на башню Койт[51], чтоб устроить в кустах пикничок. Залезли на жуткую высоту, одновременно выпивая и глядя, как далеко внизу из дока пятится гигантский корабль «Мэтсон лайн». Однажды все это будет твое, Мей Лу. Все. Двое полицейских направились к нам в кусты, и Уолтер проглотил последнюю плотву. Чем, ребята, вы тут занимаетесь? Любуемся городскими красотами, офицер. Поистине, вид прелестный. С полицией лучше кокетничать, им это часто льстит. Возможно, бывшие морские пехотинцы, но помнят буйные игры в палатках бойскаутов. Уолтер отлично с ними обошелся – они двинулись на поиски настоящих преступников, то есть нас, когда Уолтер предложил прочесть свое спонтанно написанное стихотворение «Мужчины в синем». Посоветовали убираться оттуда, пока нас не обчистили. Боже, сколько опасностей в этом городе, сказал я.

Мы спустились с холма к бубличной, где один английский репортер угостил нас пивом и салатом с макаронами за реальное унижение недавно превозносимого сан-францисского Ренессанса. Уолтер сообщил, что настоящий Ренессанс в Канзасе, пускай поторопится на следующий самолет, а то кончится. Я снова быстренько заказал салат с макаронами, пока патрон не улетел. Мужчина в официальном костюме, сидевший за соседним столом, прятался за газетой. Мы известили репортера, что это федеральный агент по наркотикам и что его, как англичанина, могут депортировать, ибо у него в кейсе полный килограмм. Вышли, несколько часов простояли на углу перед магазином, разговаривая с безымянными знакомыми. Самым интересным из них был Билли Прыщ, который часто угощал нас едой за компанию. У него была законная жена, работавшая по договорам за пятьдесят долларов. Он несколько раз выдавал мне двадцатку, напоминая, сколь тяжким трудом заработаны деньги. Еще были у Билли две студентки колледжа, попавшие в тайный бордель в Чайнатауне, где, по его словам, их продержат по крайней мере два года.

К тому времени он сможет на них положиться, будучи единственным белым, кого они вообще видели. Заявил, что обычно заколачивает пять сотен в день, чему я верил, а торговля героином давала, как минимум, сотню; он всегда был прекрасно одет. Как-то вечером я обедал с ним и с его женой, причем мы почти все время обсуждали ночные колеса. Билли твердил, что пока его жене платят деньги, о'кей, но если она когда-нибудь с кем-нибудь ляжет в постель бесплатно, получится адюльтер, который требует наказания. Эта мысль возмутила мою протестантскую душу. Поистине поганый народ, я это вижу и все же беседую с ними. Она хохотала, рассказывала про «джонов», ни у одного пузатого клиента вообще никогда не стоит, а им хочется, чтобы друзья их считали гигантами. Легкая работа, говорила она, причем ее обязательно просят никому ничего не рассказывать. Кому можно рассказывать? – громко недоумевала она. Я ушел, разозлившись из-за студенток колледжа, попавших в ловушку. Билли говорит, должны привыкнуть, ждать его еженедельных визитов, но, если как-нибудь смоются, он их «порежет», – значит чиркнет ножом или бритвой по носу, по верхней и нижней губе сверху вниз. Врачу нелегко аккуратно зашить, а Билли говорит, что так принято делать с особо упрямыми шлюхами. Пожалуй, никогда в жизни мне не было столь омерзительно. Бедные девушки перед очередью китайцев. Дышат чечевицей. После того вечера я избегал Билли.

Мы, прислонившись к машине, говорили о миссии Св. Антония, где ежедневно в полдень подавался бесплатный ланч. Некоторые бродяги брали с собой бидоны, чтобы унести домой еду, не поместившуюся в их прогнивших желудках. Я ел там несколько раз с Уолтером и другими недовольными с Норт-Бич, с удовольствием беседовал с монахами. К еде дают таблетки витаминов, часто блюдце с мороженым. Но через несколько месяцев жизнь на улице начинает надоедать. Гостя три дня в Филлморе, я присутствовал на неаппетитном групповом траханье. Девушка слишком молоденькая, абсолютно безголовая, хоть и очень миленькая. Барабаны бонго, джин и прочее, целый мешок. Заглянул в спальню, на подушке рассыпаны светлые взмокшие волосы, глаза крепко зажмурены от очевидной боли. Оставалось обслужить еще пять-шесть. Я ушел около трех часов дня, чтобы успеть на автобус для рабочих, заработать немного честных денег, снова снять комнату. Может быть, вернусь в Беркли, попробую снова начать с библиотекаршей. Или накоплю небольшую сумму, поеду назад в Мичиган на попутках.

Проработал четыре жутких дня с компанией оки[52], не обладающих добродушием и юмором чикано. Живут в Окленде, недостаточно долго пробыли в Калифорнии, чтоб сколотить состояние. Помню, ехал я по Атланте в автобусе поздно ночью, видел их бледные лица, длинные баки, тонкие губы. Старейшие американцы. Выстроившиеся перед белыми курильщиками музыканты в полосатых галстуках взяли перерыв. Но я люблю музыку, а если удастся пересечь страну по горизонтали, посередине обнаруживаешь, что северный деревенский народ представляет собой зеркальное отражение южного. Беднота. Нередко враждебная к чужакам. Презирает закон. Главный оплот для одних – алкоголь, для других фундаменталистская религия «старых времен». Впрочем, некоторые мне нравились, туманное признание во время беседы о полуночной охоте и рыбалке. Они быстро признаются, что ненавидят Окленд, только дома нет работы. Поэтому поехали на Запад. Большой Восьмиколесник Бежит По Колее. Как Джоуды тридцать лет назад, вынужденные привыкать к хрому и неону вместо истощенных хлопковых полей. Невежество постепенно растет, накапливается, как осадок накапливается в устье реки. Бедняки инстинктивно подозрительны, но ведь таковы и богатые, а самый подозрительный – средний класс.

В ту ночь у костра слышался далеко на западе вой, видно, в нескольких милях. Волк, клянусь Богом. Все мои побочные походы совершались к востоку от озера или к юго-западу от машины. Завтра двинусь выше на север, на запад от лагеря. Считается, что индейцы добывали здесь медь четыре-пять тысячелетий назад, до того, как Иисус на осле въехал в Иерусалим на последнее заседание по политике конфронтации. Любой радикализм в моем сознании пришел изначально из Библии. Огонь поддерживало взросление в густом сиропе апатии Эйзенхауэра. Безлунный пробел, когда силы накапливаются в народе, для которого жизнь просто череда несправедливостей. Обманчивый период света, сравнительного покоя, когда власти страны играют в гольф и накапливают миллиарды. Конгресс коллективно ковыряет в носу, вынюхивает нелепости и леность. Страна продолжает гадить в собственную песочницу и только недавно заметила это. Прошло уже много времени с тех пор, как хлынул поток мерзкой алчности, скромно именуемой бизнесом. Бизнес бизнеса – бизнес. Посеешь ветер. Трудно понять, как страна, зачатая в грабеже и выросшая на бойне, вообще может существовать. Впрочем, нет смысла в ветхозаветном приговоре – приговор современный и заслуживается каждый день. Откинь голову, увидишь череп в Ногахиде. Шайеннская осень. Корабельный груз, миллионы рабов, психологически развращенные до покорности. При такой сомнительной базе, как себе представить мирную страну? С неделю назад видел в газете снимок президента, занимающегося спортом с вице-президентом. Смахивают на парикмахеров на воскресной прогулке со слегка отвисшими сиськами под рубашками для гольфа. Перегруженный карт позади доставляет высокопоставленных деятелей от лунки к лунке. Мир с войнами стенка на стенку, океан залит нефтью, почти все киты мертвы. Пророки скулят и играют в лепешечки. М.Л. Кинг умер, увидев лик Божий, глаза узрели славу. Тупиковые апокалиптические настроения молодежи питаются тяжелым роком и амфетаминами. Хотя мне чуть за тридцать, я пришел из девятнадцатого века, из сонного мира в цилиндре. Чувствую, мне предназначено ничего не делать ни по какому поводу. Может быть, воскресить несколько звериных шкур, украденных с вешалок из меховых магазинов и ателье. Буду складывать тысячами в огромную гору, пока не станет достаточно для подобающих похорон. Оболью керосином. Запалю, конечно, горящей стрелой, сяду со своими собаками, глядя на пожарище, а если будет чего выпить, то сброшу одежду, станцую вокруг гигантского костра с песней и воем вместе с собаками, пока животные либо не вернутся к жизни, либо я не увижу, как в клубах дыма возносятся их души и призраки. Покатаюсь в золе, и пойдет дождь, и никогда не кончится.

Взглянул на свою обтрепанную карту, наметил маршрут на следующий день, далеко ли идти, в каком общем направлении, где найти водоем, поймать несколько рыб. Когда-нибудь обойду вокруг Верхнего озера. Может, пойду прямо на север до полюса, или уйду в пещеру, откажусь выходить, пока на ее задней стене не отразится живая земля или алмазно-оранжевая антитень взорвавшейся земли.

Подбросил еще полено в угасавший костер, пошел к ручью готовиться ко сну. Сначала долго пил, потом умылся с маленьким оставшимся обмылком. Посмеялся над своим романтизмом, задумался, сможет ли мое сознание когда-нибудь подняться над всеми этими окольными типами ежедневно практикуемого ментального нарциссизма. Есть ли у меня другие глубокие чувства, кроме стремления выжить? Да. Добавим еду, питье, траханье, безлюдный лес. С еженедельным визитом прекрасной девушки, которая поплывет со мной вниз по ручью в осенней паутине на плоту из камыша, связанного человеческими волосами. Будет поглядывать подозрительно, как мой мысленный образ Офелии, мы будем, естественно, заниматься любовью до хлынувшей из глаз и пор крови. Разнообразные звери сядут в кружок и будут наблюдать: еноты, опоссумы, койоты, лисы, олени, волки, многие виды змей и насекомых. Закончив заниматься любовью, искупаемся в ручье в свете зари, она снова ляжет на плот, уплывет по течению, скрывшись из моего поля зрения. Потом я налью молока в огромный золотой кубок, который выпьют в гармонии все перечисленные животные. Если туда свалится какая-нибудь неловкая гадюка или мышь, лиса ее осторожно вытащит. Потом просплю три дня и три ночи и снова покачу в гору камень до следующего ее появления.

За неделю отупляющего труда скоплено сорок долларов. Поехал на попутке во Фриско забрать свои вещи, провести пару дней, прощаясь с неодушевленными предметами. Провел день у Золотых Ворот, думая, вот и конец всему. Здесь слышится Тихий океан, катящийся через всю сумасшедшую незнакомую флору и фауну. Около десятка мотоциклистов промчались мимо по прибрежной улице, на спинах курток написано «ЧЕРЕПА». Кожаные куртки-безрукавки, волосы развеваются за спиной под головными повязками, гестапо низшей лиги. Я вновь вошел в тропики, направляясь на звук какой-то тихой музыки, дошел до залитой солнцем оркестровой раковины, где шел концерт Штрауса. Немного повальсировал, пожилая пара, сидевшая на скамейке, усмехнулась, помахала. Я подал знак старушке, та встала, мы сделали несколько медленных скользящих па вокруг скамейки под аплодисменты ее мужа. На самом деле ненавижу мелодию вальса, но сегодня она показалась уместной. Дальше сижу на траве, оглядываясь на ножки хорошеньких девушек. Белые леденцовые трусики за девяносто девять центов. О, Господи, если бы. Ноги чуть-чуть раздвинуты, глаза прикрыты в восторженном внимании к музыке. Подкрасться бы с лаем и оседлать. Пошел в музей де Янга, посмотрел на статую Медичи. Власть, вот чего я хочу. Обладая властью, летел бы домой, не добирался автостопом. Впрочем, есть слабый шанс, что в эпоху Ренессанса я был бы не князем, а рос бы на Балтике в бревенчатой курной избе. В конце парка взглянул на Тихий океан, поприветствовал вздохом. За ним на Востоке живут восточные восточные люди. Огромные быки моста уходят в воду. Две девушки бегают на пляже далеко внизу. Подумал: целый континент у меня за спиной, повернулся и ушел.

На Грин-стрит в текучем мире не нашел никого, с кем можно было бы попрощаться. Пусто в «Висячих садах», может, кого-нибудь прихватили, после чего все смылись. Прошелся по Грант-стрит до Джиэри, потом опять через сад, одарив оперный театр бурным высоким вздохом. Опера хренова. Кому она нужна? «Богема», вот уж в самом деле. С гарниром из твердого сливочного пирога с индейкой. Я купил старый пилотский металлический чемодан, предвидя возможность, что с ним меня будут охотней подсаживать, чем с вонючим спальным мешком.

На 80-м шоссе поймал попутку до Сакраменто, ехал с одним бизнесменом, который счел меня военным летчиком, возможно, в увольнительной. Я опроверг, за что он обвинил меня в ложных претензиях. Говорит, сам служил во время Второй мировой войны, охотно останавливается перед нашими голосующими парнями. Я сказал, будто отец мой погиб в батаанском «марше смерти»[53], и его отношение изменилось. Хлопнул меня по плечу, заметив, что Бирма понесла тяжелый урон. Хорошо сработала беспричинная ложь. Безусловно, япошки – куча крутых желтых ублюдков. Он говорил, говорил, я дремал. В Сакраменто почувствовал тошноту, заподозрив пищевое отравление средней тяжести. Пробирался поздним вечером по газону у Капитолия, где меня то и дело рвало в кусты. Наконец, свернулся на траве, заснул прерывистым сном, гадая, потревожит ли полицейский мой покой.

Спозаранку вылез из кустов, оценил весьма подходящее место для рвоты и развеселился, несмотря на умеренные спазмы в желудке. Все правительственные здания надо превратить в тошниловки, пускай потом устраиваются на открытом месте. Скажем, любое голосование проводится в широком поле, законодатели голые ползают на четвереньках, выкрикивая да или нет. Новая перспектива. Унижение, соответствующее их заботе о миллионах беспомощных граждан. Если когда-нибудь приедешь в Вашингтон, может быть, поймешь смысл: какой результат может выйти из жуткого скопища мрамора и монументов, кроме помпезности, нерадивости, лености. Сооружение порождает губительное самомнение. Предлагаю снести весь комплекс, кроме памятника Линкольну и аллеи с прудом. Пусть какой-нибудь адепт-скульптор изваяет М.Л. Кинга, распростертого на коленях у Линкольна вроде Пьеты. Только с большой дырой в голове. О, Господи, мы смертны. Палец на спусковом крючке зудит и нажимает, зудит и нажимает.

В первом свете выпил три чашки чаю в круглосуточном кафе, прочел воскресную газету, ничего не запомнив, кроме упакованной в бикини модели в разделе о путешествиях, которая одной искусной вспышкой приглашала «ПРИЕЗЖАЙТЕ НА БЕРМУДЫ». Я бы с удовольствием. О, солнечный остров, чигадигдигиду. От Фриско через Сьерру меня вез таксист, у которого было два выходных и который направлялся в Рино, чтобы с помощью новой системы раздолбать клуб «Хэролдс». Под мое обещание никому не рассказывать разъяснил спорную математику блек-джека, быстро покрыв сотню миль в прекрасных декорациях. Показал ущелье, где пришел конец группе Доннера, съевшей друг друга. Буквально. Скушай кусочек мамочкиной печенки, Брэд. Много лет назад здесь мирно бродил Джон Мьюр[54], а теперь люди топчут друг друга, дерутся за место для лагеря. В Национальном парке в Скалистых горах я залез высоко в «уединенное» место, заснул у ледника, услыхал звуки песни «Солнышко мое». Милое семейство захватило с собой магнитофон на батарейках. Из Скарсдейла, ни много, ни мало. Мне в то время было шестнадцать, щенок, трудно даже поверить, говорю, выключайте сейчас же или я растопчу машинку в куски. По дороге из леса меня остановили в конторе лесничества, попросили заполнить длинную анкету об общем качестве услуг и удобств в парке. В ответ я завопил «пошли в задницу», после чего другие туристы вместе с лесником окинули меня взглядом, который означал «будем надеяться, этот бешеный пес уберется отсюда». Отель, где я работал, недавно сгорел, потом вновь меня нанял, невзирая на незавершенную попытку создать профсоюз работников столовой. Все мы работали в три разные смены, и менеджер отеля предложил триста долларов, чтобы я отказался от этого дела. Возникла возможность быстро и энергично смотаться в Денвер с местным помощником шерифа. Я попросил выходной, только деньги не взял, хотя они в тот момент были для меня состоянием. Просто купался в славе и гордости. Рейтера-младшего[55] не купить, черт возьми. Надеялся, что с Трудовых Небес на меня смотрят Стеффенс с Гербертом Кроули[56]. Я, разумеется, был цыплячьим дерьмом, обязательно должен был съездить в Денвер с копом. Хотя он может мне больно сделать. Вернусь к начальству, организую мелкие кражи, выдерну из розетки морозильник, в свою смену буду подавать сырые яйца. Совестно в утренней смене за завтраком обманывать невзрачную старую леди, которая раньше хорошо со мной обращалась. Подал два абсолютно сырых яйца и помчался обратно на кухню выслушивать по телефону жалобу. Кажется, ее мужу, я однажды слышал, как он моется в душе, не понравились сырые яйца. Будьте добры принести еще два. Да, конечно, изменив голос, потом к холодильнику за двумя яйцами, сваренными вкрутую, отправив их наверх с другим официантом. Безнадежность, но ведь не я предлагаю в качестве приемлемых условий труда четырнадцатичасовой рабочий день. Самой смелой моей акцией стал брошенный поднос, полный серебряной посуды, в чудный глухой обеденный час, когда солнце сверкало на пике Лонгс. От жуткого шума дернулись головы всех обедающих. Словно под ударом кнута. Я медленно собирал серебро, рядом сыпали проклятиями метрдотель со старшим официантом.

В палатке, скрестив ноги, разглядываю карты в темноте при постепенно тускневшем фонарике. Задумал десятимильный круг, выйдя завтра к востоку, потом к северу, снова к востоку и к югу к палатке. Пожалуй, неплохая прогулка, предполагая выход на заре и снова предполагая, что не заблужусь. Выключил фонарик, лег на спальный мешок. Вроде бы теряю вес, или, может быть, просто жидкость от того, что не пью. Щупаю грудь, живот, медленно накопившиеся за годы валики жира. С наблюдательной точки 1970-го кажется, будто я с 1958 года передвигался не столько вперед, сколько вбок. Напечатал три чрезвычайно тоненьких книжки стихов, которые занимают на книжной полке приблизительно дюйм. Пережил ряд не слишком интересных нервных срывов. Прочитал, наверно, тысячу книг, не набравшись из них никакой мудрости. Больше не ношу с собой книг в качестве передвижного банка крови, слабительного, очищающего от печалей. Глотай при необходимости. Принимай, когда теряешься; крошка Бо-Пип[57] отыщет тебя, как отыскала всех своих барашков. Слышал о человеке, отыскивавшем мандалы, ездя в нью-йоркской подземке. Я стал скрывать прошлое до такой степени, что утратил к нему интерес. Причем будущее стало еще темнее. Не то чтоб я был недоволен или сильно расстраивался по поводу перспектив. Однажды задумал обойти Соединенные Штаты по периферии, запланировал еще поездки в Транссибирском экспрессе, в Восточном экспрессе, по следам Рембо в Африку. Но все эти намерения были осмеяны и исчезли из планов. В двадцать лет вновь очертя голову оттачивал у себя в спальне стрелы, когда кто-то внизу сообщил о намерении Айка[58] убрать нас из Кореи. Где и зачем Корея или Панмуньон? За плоским синим океаном на карте, за Марианским желобом. Остановка на Гавайях с голыми пупками. Знаю, что я каждый день, день за днем умираю. Со скоростью, измеряемой двадцатичетырехчасовыми единицами. Поехать в Иерусалим, увидеть, где ходил Христос. Оказывается, я до сих пор ортодоксальный христианин и верю во Второе пришествие. Лев Иуды[59]. До сих пор со страхом читаю последнюю книгу Библии, Книгу Откровения. Исчезло желание поболтать с Ганди или с Рамакришной. Годятся только Шекспир, Аполлинер, номинальный и робкий обмен информацией. Их заинтересует цветной телевизор, замороженные продукты – великие художники всегда питают страсть к частностям. Если увижу завтра волчьи следы, даже замечу волка, обнаружу невозможное логово, – это вряд ли изменит тот факт, что первая любовь меня предала. По-настоящему я горюю о мертвых и о перспективах катастрофического будущего, что легко укладывается в мое пристрастие к жизни в лесах. Деревья не ставят проблем; пусть даже дикая природа погублена, устроюсь на сотне акров, спрячусь, буду охранять ее воем, доведенным до совершенства в ходе оперных распевок. Буду вертеть самокрутки из табака «баглер», стану отшельником. На мой аванпост будут сбрасывать на парашютах старлеток для осеменения – бедные девочки бесцельно бродят часами, гадая, что это вообще за чертовщина, я крадусь следом, Рима-птицелов, оценивая полноту бедер. Спариваешься не однажды, а тысячи раз. Одной будет вполне достаточно, если отдашься ей, если способен чему-то отдаться. Это стремление кажется страшно атавистическим, никогда не испытывается дольше одного дня каждый раз, кроме периодов болезни, потом чудной червь снова зашевелится без всякого понятия о цели. Сижу, стараясь уловить новый звук, почти лай, но утробный. Возможно, медведь ночью трясет медовое дерево и его жалят в морду и в нос. Я однажды зимой срубил дерево с ульем, вялые, почти спавшие пчелы падали из летки на землю, почти мгновенно замерзая при температуре около нуля. Рубил топором, добравшись до медовых сотов, в конце концов служивших им пищей. Снял перчатку, зачерпнул горсть. Не очень хороший мед, почти затхлый, со вкусом гречихи. Сунул липкую руку обратно в перчатку и ушел в своих снегоступах. Подмечаешь летом медовые деревья, возвращаешься, когда достаточно похолодает, чтоб пчелы не жалили. Рабле называл влагалище горшком с медом, только, конечно, без пчел. Войдешь первый раз, сердце бездыханным молотом колотится в груди. Сексуальная жизнь как таковая не совсем еще атрофировалась при нашем прогрессе. На нас странно смотрели бы те, кто в прошлом деловито строил цивилизацию. Выделка кирпичей ничего не стоит, говорили они фараону в Египте перед долгой дорогой прочь и на север. Провожу ладонью по дулу ружья, думая о его безжалостной механике. Лики[60] бросался на оленя, закалывал каменным ножом, доказывая, что это возможно. Последним сверхутонченным видом спорта станет швыряние камней в звезды, когда население Земли достигнет пятидесяти миллиардов, и падающие обратно камни будут нести неразборчивую анонимную смерть. Я перевернулся в бессоннице, потянулся к воображаемой бутылке. Иисусу угодно, чтоб я был веселым ребенком, как солнечный лучик. Даже земля женского рода. Миллионы целуют ее каждый день, прежде чем это пришло в голову Раскольникову в знак покаяния. До сих пор растет настоящая трава. Девушка, которую ты знал в 1956 году, год продержалась на героине, пока ее не обнаружили в Ист-Ривер с почти оторванной головой. Не приговоры. Несчастье случается, если выкидываешь фокусы по привычке, когда мозги съежатся вроде моих от разнообразных трудов там и сям, в пастельных городских офисах. Хочется, чтобы пересечение линий нанесенных на карту маршрутов бродяжничества что-нибудь сказало, хотя я уверен, не скажет. Снаружи у палатки мышь или суслик. Боже, я тебе говорю, не нужна мне нынче полная луна, хочу, чтобы она закрылась. Читал про женщину, которая выла на холме Брукс, теперь залитом нефтью, заставленном цистернами и буровыми вышками, а волки ей отвечали. Серебряный свет проникает спереди в палатку. Я поднялся, согнувшись, зарядил ружье и выполз из палатки. Ни туч, ни легчайшего ветерка. Волчья ягода цветет в Карпатах. Прицелился из ружья в луну, спустил курок без выстрела, потом послал заряд в патронник, целясь в серую пятнистую область на лунной поверхности. Если сейчас выстрелить, до утра буду видеть синее пламя и слышать звук. Осторожно отпустил боек, добавил полено в костер, уже замерзнув в одних шортах. Проверил, позволяет ли длина ружья совершить самоубийство, приставив дуло ко лбу, еще больше озяб от холодного кончика. Представил, как Хемингуэй с немыслимой болью, душевной и физической, вынимал тем утром дробовик из шкафа. Улыбнулся про себя. Как далек я опять от того, чтоб лишить себя жизни, в лесу в оболочке из лунного света. Полено начало заниматься, пламя выстрелило с одного бока постели из горячих углей. Я скорчился поближе к огню, встал, снял шорты, подсел как можно ближе. В туманных раздумьях уставился в землю – бродить по свету, совать в девушек эту самую штуку. До чего приятно. Думал завыть в невозможной надежде получить ответ, но понял, что воем лишь сам себя испугаю. Помню, сцепились мы с одним приятелем врукопашную после футбола и ссоры, я схватил его за горло и не отпускал. Испугался, когда цвет лица изменился, и злоба мгновенно пропала. Мы поднялись, он как-то странно на меня взглянул, и мы больше никогда практически не разговаривали. Что-то шевельнулось в кустах и деревьях у ручья, надо было захватить с собой манок для хищников – маленький деревянный свисток, который, когда в него правильно дунешь, пищит, как умирающий кролик. Ужасный придушенный звук вроде высокого резкого плача младенца. Смертельно раненный дикобраз издает похожий звук, падая с дерева. Их слишком много расплодилось кругом, потому что охотившийся на них хищник, куница, отловлен до исчезновения из-за красивого меха. К дикобразу трудно близко подобраться; сколько раз я вытаскивал иглы у собак из пасти. Отрываешь концы, чтобы в полую иглу проник воздух, вывернешь, дернешь. Выходит зазубренная игла и сгусток крови, собакам очень больно, но они вроде бы понимают необходимость операции. Люблю выводить отовсюду ложные заключения, очевидные научные факты не отражаются на рассуждениях моего слабого ума в его неумолчном заунывном монологе с самим собой. Я вышел из круга света, очерченного костром, и медленно пошел к ручью в поисках источника шума. Ничего – наверно, убежало, когда я поднялся. Если прожить здесь достаточно долго, многие звери привыкли бы к моему безобидному присутствию. У ручья много лягушек, которых едят еноты. То и дело чистятся, как соколы, избавляясь от блох. Я вернулся в палатку, влез в спальный мешок, дешевый, вполне пригодный для пользования, только бесполезный, когда холодает. Я спал в мягком пуховом мешке на горном хребте Абсарока, представляя, как гризли вцепится мне в лицо; подобный случай произошел в Гласье с двумя девушками. Спал на столах для пикника в Гастингсе, штат Небраска, и под Брейнердом в Миннесоте. Неплохо спал в одном доме, где девушка не спала при моем пробуждении утром, в немом изумлении глядя на гостя. Всего четырнадцать; я не вошел, хотя имел возможность, когда она принесла апельсиновый сок и кофе. Зашла в комнату – я лежу, закутав ноги одеялом, закрыв лицо подушкой, – дочка одного знакомого, с которым мы встретились в Висконсине, где я читал стихи перед сборищем в целом тупоголовых суетных желчных придурков и сонных студентов. Взглянула на мой маячок, захихикала. Сколько тебе лет? Поваляли дурака, пообнимались. Она его чересчур крепко стиснула. А если твои родители? Я им никогда ничего не скажу, они чокнутые. Задрал очень короткое платьице и зарылся лицом, потом сдернул трусики. Она засмеялась – щекотно. Конечно, щекотно, она слишком зубастая, ни до чего невозможно добраться. Я начал задыхаться, она содрогалась молча, подобно всем своим старшим сестрам на свете, а когда я кончил, стояла на четвереньках, по-прежнему дергаясь. Вымылся, вернулся, вижу, лежит на спине, платье все так же задрано, разглядывает фотографии в моем бумажнике, трусики висят на щиколотке. Улыбнулась: «Было забавно, я люблю ласкаться». Может быть, я не первый, не стал уточнять. Как говорится, получишь двадцать за семнадцать, это по закону насилие, на которое косо смотрят, только нынче в любом случае не угадаешь. На секундочку вставил, в безумии заелозил туда-сюда меж ее задранными ногами, целуясь взасос, в заключение едва не протолкнулся до самого донышка. Страшно; впрочем, она совсем не боялась, говорит только, кофе почти остыл, я еще принесу. Я, конечно, люблю тебя, думаю, непременно вернусь, когда ты мне еще не сгодишься по возрасту в дочки, не станешь вдвое младше меня. Отрастишь руно. Испортишься, это я тебя испортил. В душе моей вновь поселился Жан Кальвин, с тех пор десятки раз виновато потевший. Я носил с собой ее маленькую школьную фотокарточку с маленькими ампирными локонами возле ушей, светло-каштановыми волосами. Гладкая, смуглая, сильная, постоянно играла в теннис, ягодицы совсем белые. Надо было б признаться родителям, умыкнуть ее в Вирджинию, где такой возраст часто встречается, трахаться до разжижения мозгов до состояния цветов-медоносов, которые издают ее запах. Вот и первые краски рассвета, не трудись засыпать, если собрался сделать намеченный круг.

Рино, Феллон, Остин, Эли. Господи Боже, я сбился с пути, почти неделю возвращаясь в Солт-Лейк-Сити. Ясно, почему в этом штате испытывают атомные бомбы, – если бы не испытывали, сам бы взялся, только поближе к центрам. В Рино[61] дикие полчища разведенных. Прибыл в полдень с тремя долларами, а к часу осталось всего пятьдесят центов: невезуха с никелями в щелке автомата, сэндвич с жареной говядиной в алюминиевой фольге сбрызнут соусом «табаско», превратившись в сэндвич «табаско» с жареной говядиной в алюминиевой фольге. Еще чай со льдом в запотевшем пластмассовом стаканчике со следами губной помады. Интересно, чьи это губы, кто и где именно в данный момент их целует. Вышел на горячий уличный асфальт, полисмен в стоявшей у бровки патрульной машине с кондиционером взглянул на меня. Топаю рядом с семейством туристов, уставившихся в витрины магазинов на ковбойские шляпы, мокасины, расшитые бисером, амулеты с бирюзой. За дверью клуба видно, как женщина трудится над двумя игровыми автоматами сразу с большой кучкой серебряных долларов. Возможно, из Дейтона, штат Огайо, приехала разводиться, ибо брак за пятнадцать марфакических лет не наполнил ее жизнь, не раздвинул горизонты. Оглянувшись, вижу патрульную машину уже на другой стороне улицы и теперь точно знаю, что за мной следят. Маленькое личико в больших темных очках напоминает увеличенный снимок головы мухи. Легавый под мухой. На пустой стоянке на углу стоит передвижной стеклянный ларек. Подхожу, слыша запахи сладкой ваты, глазурованной кукурузы, хот-догов. Спросил у девушки в белой форменной одежде стакан воды, а она говорит: кока рутбир апельсиновка пепси ар-си доктор Пеппер севен-ап лайм вишневая крем-сода.

– Просто стакан воды.

– Воды нет, – объявила она, глядя на полфута выше моей головы.

– Коку безо льда.

Выпил в три глотка, протянул ей стаканчик. Она без слов указала на урну для мусора слева.

– Воды, – прошу я.

Налила в стаканчик воды со льдом.

– На воде доллар не заработаешь.

– Спасибо.

Я уже было пошел, да тут слышу «эй ты». Коп, конечно. Сижу в его простывшем автомобиле, пока он копается в моем бумажнике. Объясняю легкое установление личности грабежом в Сан-Франциско. Жужжит радио. Приятно сидеть в таком прохладном месте. Полисмен огласил мое имя, и мы минут пятнадцать ждали, когда меня очистят от анонимных деяний.

– Пожалуй, я тебя подвезу.

– Очень любезно с вашей стороны.

– Не умничай.

Когда мы отъезжали, я кивнул девушке с попкорном, она с улыбкой помахала.

– Куда едем? – спрашиваю.

Нет ответа. Левой рукой крутит руль, правую держит на кобуре. Без сомнения, головастый бандюга. Мэтт Диллон и Роберт Митчем[62] в стотридцатифунтовом мешке обыкновенной фасоли. Если кто-нибудь интересуется мученичеством, славно было бы тихо вытащить из кармана «беретту», бабахнуть в хлебную корзину шесть раз, чтобы пули не отразились от свинцовой бляхи. Впрочем, он, может быть, методист, церковный староста, Орел, Лось и Лев, дома жена с орлятами, которым нравится его железная бравада. На краю города велено вылезать и проваливать, ибо голосование на дороге запрещено законом. Я постоял, пока он разворачивался, взметнув резиной на нескольких ярдах гравий, пыль, палую листву, на обратном пути к городу. Ох, будь у меня базука. Или, выйдя из машины, выдернуть чеку гранаты, в самый момент разворота увидеть, услышать взлетевшую в оранжевом взрыве машину. Пошел, всего с сорока центами после коки, при, как минимум, ста градусах жары, с уже пересохшим, вроде мостовой, ртом. Около двух тысяч миль от дома.

До чего глупо с моей стороны ехать с развилки по 50-й вместо главного шоссе 40–95 через Виннемуку и Элко. Приехал в Феллон, поставив каким-то тинейджерам пиво, а ведь мне самому еще нет двадцати одного, хотя я на них выгляжу. Две упаковки и бакс за труды. Обошел Феллон, вышел с другой стороны, простоял несколько коротких минут, после чего меня подбросили к воротам секретной воздушной базы, где на жаре торчали двое часовых в сверкающих белых шлемах. Прошел вниз по дороге несколько сотен ярдов, стал ждать. Пустыня вокруг казалась страшно безбрежной, враждебной, природа в состоянии тотальной войны с самой собой, дорога пролегает столь узкой цивилизованной ленточкой через столько немереных миль песка и темно-коричневых камней. Говорят, будто здесь есть жизнь, что пустыня хранит свои тайны, только они не мои, мне нужна зелень. Простоял на месте двенадцать часов, за которые мимо проехали три-четыре машины, нижняя губа треснула, голова закружилась от недоедания, жажды; хотя настал вечер, воздух не охлаждался. Дышишь, словно в топке. Дыры доходят до центра Земли. Я перешел через дорогу, направился к Феллону, не чувствуя ни зубов, ни языка, ни рук, болтавшихся по бокам. Через несколько миль услышал приближавшийся автомобиль, хотя сомневался в своих ощущениях, – раньше днем чудилось, будто немногочисленные проехавшие машины катятся на воздушной подушке, на горячей волне. Но автомобиль остановился. Я сел, мужчина с женой оглядели меня, и она говорит: Господи Иисусе Христе. Он дал мне теплую банку пива, я выпил несколькими глотками, а потом другую. Нет, больше пить не надо, сказала жена, посмотрите-ка на себя. Я взглянул в зеркало заднего обзора: черные губы в трех местах треснули, белки глаз залиты кровью. Поджарился. Когда они меня высадили, зашел в полукафе-полуказино. Там было почти пусто; пока официантка меняла в кофеварке заварку, подошел мужчина, спросил, не собираюсь ли я отправиться дальше. Да. Тогда он посоветовал лучше двигаться по северной дороге, что я уже сообразил к тому времени. Расспросил его, где телеграф и открыт ли, пошел к телефону, позвонил в Мичиган старому другу за счет вызываемого. Отцу нельзя звонить, денег у него всегда еще меньше, чем у меня. Сообщил, что застрял в Феллоне, штат Невада, потом немножечко приврал, мол, полиция велит убраться до рассвета, а у меня всего тридцать центов. Он фыркнул, осведомился, есть ли в городе бордели, – есть, только не для мужчины с двумя монетами. Он обещал сейчас прямо прислать телеграфом двести долларов, а я говорю, давай сто пятьдесят. Вернулся к прилавку, выпил еще воды, завязал разговор с официанткой, с хозяином. Она положила передо мной гамбургер, я говорю, денег нет. Хозяин махнул рукой, говорит, слышал мой разговор, автобус отправляется только завтра в десять утра, получишь перевод, расплатишься.

Зашли три пайюта[63], взяли на дорогу вина. Почти в лохмотьях, однако один в незастегнутом стетсоне. Снабдив их вином, хозяин рассказал мне историю, как он, демобилизовавшись из армии после Второй мировой войны, возвращался домой на попутках, на окраине Топеки нарвался на двух копов, которые его так отделали, что пришлось скреплять проволокой обе челюсти в госпитале для ветеранов. Причем все это после того, как он высадился в Нормандии, прошел всю Францию, одним из первых вступил в Париж. Говорит, все время хочет вернуться в Париж, где он до одурения пил да трахал благодарных француженок, пока не сбросил десять фунтов. Потом говорит, все время хочет приехать в Топеку с охотничьим ружьем на антилоп «Везерби–270», взять обоих копов на прицел. Стрелять в голову. Только так и не решился на это. Когда я уходил из казино, он посоветовал ночевать в парке, а если придет полиция, сказать, что меня послал туда Боб. Осталось еще несколько прекрасных людей, бродяг, связанных общими узами, стаж не имеет значения. Любопытно, что попутчиков очень часто берут люди с татуировками и мускулатурой. Ничего не боятся. Помню, мы с несколькими приятелями нагнали в баре страху на студентов колледжа. Дело было летом, я жевал табак, пытаясь бросить сигареты, студенты явились и довольно презрительно нас побили на бильярдном столе. Один мой приятель схватил сзади самого высокомерного, я его ударил, плюнул табаком в лицо, а приятель всадил сапог в ребра. Когда они убежали, нам стало стыдно. Мы – неудачники, неполноценные студенты, позор один. Еще выпили, приятель говорит, что не стал бы пинать его сапогом, просто хотел сбить значок студенческого братства. Я принялся разглядывать местных, которые выходили со второго сеанса, особенно одну девушку с длинными светлыми волосами в невозможно тесных «ливайсах». Приведи меня домой. Лампочки на рекламном щите погасли, по центральной улице проревел пикап, чуть не сбив кинозрителей. Я прошел несколько кварталов к парку. Приятно на прохладном ветерке в купах тополей. Слышно сверчков, машины, набиравшие скорость, выехав из города в оранжевом дымчатом ореоле. Небо безлунное. У входа в парк фонарь, кругом валяются пивные банки. Лег на стол для пикника, но только начал засыпать, как меня спугнули бродячие собаки. Вытащил нож. Самый крупный пес, по-моему, помесь колли с овчаркой, с рычанием приближался к столу. Говорю ему ласково, давай, малыш; он завилял хвостом. Тут уже все четыре собрались вокруг стола, запрыгали, чтобы их приласкали. В парк свернул автомобиль, собаки убежали. Снова музыка кантри по радио, две парочки выпивают, меня освещают их фары. Мужчина кричит:

– Эй, парень, ты чего тут делаешь? Спишь, что ли?

Со смехом велят убираться, собрались немножечко развлечься. Я встал, пошел из парка, как можно дальше от их машины. Пожалуйста, чтобы не возникало никаких проблем, – я до того устал, что, если бы кто-нибудь меня толкнул, всадил бы в него нож по самую рукоятку. Прошел с десяток кварталов, пока не добрался до школы, пересек зеленый газон, обошел вокруг кустов. Влез в кусты, поудобней устроился, вижу, те же четыре собаки трусят посреди улицы. Друзья мои. Школьное изумление. Сюда бы девушку в «ливайсах», или под сиренью в зеленом пейзаже. Покачусь отсюда в автобусе ко всем чертям, просплю всю дорогу под рев дизеля на широком заднем сиденье. Кажется, будто из здания школы доносится запах меловой пыли и моющей жидкости. Все школы пахнут одинаково, правда? Надеюсь, в городе нет гремучих змей вроде той, которую я видел раздавленной на дороге, облепленную мухами. Толстая, с крупной головой. Отрезал вонючую погремушку и сунул в карман. Пахнет гнилым огурцом. Сейчас греметь не следует, могут услыхать ее братья и сестры, явятся из пустыни с визитом. Непривычно просыпаться под одеялом из гремучих змей. Или вместо подушки огромный клубок спящих змей, которые собираются в клубки, впадая в зимнюю спячку в прерии в собачьих норах. Перепугаю людей в городе, собрав их к завтраку. Четыре дня мало сплю, адреналиновые железы огромные, как головка младенца. Девушка в «ливайсах» отыщет меня, но окажется, что штаны не снимаются; поимею ее меж грудями, как библиотекаршу в Беркли, наблюдая за каждым непроизвольным бездумным толчком. Хочу яичницу или бифштекс. Повернулся лицом к улице и заснул, открыв слепой глаз на фонарь на углу.

Съел банку аргентинской говядины, накидал грязи на угли костра. Медвежонок Смоуки[64] все время начеку. Фляжка полная, в мешке с рыболовной леской только пакетик изюма и арахиса. Делаю очередную глупую попытку свериться с компасом – можно пропустить поворот на кругу, блуждать всю ночь в семистах футах от своей палатки. Заблудился двенадцатилетним в непроходимом болоте, весь облепленный тиной, а потом услышал машину на бревенчатой гати всего в нескольких невидимых футах. Разве можно по-настоящему заблудиться, когда надо просто отыскать палатку; стоит лето, в лесу есть еда, можно устроить шалаш из кедровых, березовых веток. Возможность заблудиться как бы предполагает далекое место, которое пытаешься найти, теплый центр с открытой дверью, застекленные двери с марлевой занавеской от мух, за которыми желтая кухня с готовящей у плиты женщиной. Когда она оглянется, можно будет сказать, кто это – твоя мать, жена, любовница. Или какая-то еще не встреченная смуглая леди, которая приведет тебя к другой, более порочной жизни. Направляясь к едва различимым холмам на западе, я понял, что не хочу возвращаться вечером к палатке. Разозлился на миг на волков, зная, что они здесь, осведомлены о моем присутствии, но за поколения научились не обнаруживать себя перед прямоходящими. Потом вновь успокоился, думая об арктическом волке, весящим сто девяносто фунтов, ровно столько же, сколько я. Славно было бы заполучить его в спутники и шагать вместе, спина выше моего пояса, зубастая голова трется, ласкается о плечо. Их можно слегка приручить, хотя исключительно на их собственных условиях, чтобы они оставались в привычной среде. Разумеется, все это стало ясно, когда их перестреляли. Голова разгорячилась, лес передо мной обрисовала тонкая красная гневная линия. Можно сделать в жизни хотя бы одно: отправиться на Аляску, сбивать аэропланы, с которых расстреливают волков. Цель, по-моему, стоящая, вполне пригодная для меня священная война, возможно, не столь значительная, как участие в других кошмарах, но с этим я хорошо справился бы.