Собственное мнение о Бостоне меня не очень интересует. Я жил там дважды, и оба раза плохо. В девятнадцать месяц прожил на реке Чарльз в Уолтэме, считай, все равно что в Бостоне. Разогревал в раковине в своей комнате суп «Кэмбелл», открывал, только наверняка рассчитав, что горячая вода расплавила желейную субстанцию. Пробовал даже «суп с буковками»[18], но комплект оказался не полный, не хватило букв, чтобы съесть свое имя и унестись в Лапландию, посоветоваться с последним шаманом. Жил я и в знаменитом месте, где тридцать лет назад совершилось самоубийство. Каким местным мостом воспользовался Квентин Компсон[19]?

Потом перебрался на Сент-Ботольф-стрит, в снесенный ныне квартал, и почувствовал себя гораздо лучше. Здесь оказалось самое жаркое средоточие моих страданий – сильнейший январский холод, горбунья домовладелица, ближайший сосед с заячьей губой, безработный матрос торгового флота, который меня уверял, что «пьянство не дает дивидендов». Но сколько тепла в токае, в сотерне, в так называемой «птице-громе», крепком шерри с максимальным содержанием алкоголя – откуда тепло – за минимальную цену. Я работал мойщиком посуды в итальянском ресторане, доедал объедки с чужих тарелок, однажды в голодной жадности съел окурок сигареты с фильтром, спрятавшийся в курином крылышке и застрявший в горле. Деньги хорошие, если добавить долю, украденную из официантских чаевых. Официант, участок которого я обслуживал, был арабом-гомосексуалистом с не совсем чистыми иммиграционными документами. Он заподозрил меня в воровстве, но я посулил либо дать ему в морду, либо сделать анонимный звонок определенным высоким властям, после чего он вернется в ту самую гнусную маленькую страну, откуда явился. Дело кончилось плохо, хотя больше никто ничего не сказал. Как-то у него был выходной, и подменявшая его итальянка-домохозяйка с волосатыми ногами поймала меня. Перед увольнением управляющий со мной беседовал в кабинете, стены которого были увешаны фотографиями с автографами деятелей шоу-бизнеса, мелких (Джерри Вейл, Дороти Коллинз, Снуки Лэнсон, Гизел Маккензи, Джулиус Лароса), редко мелькавших в ночных телешоу. Он выписал чек на двадцать долларов, которые мне задолжали, объявив, что работы посудомойщика я больше в Бостоне не получу. У него есть связи. В Бостоне связаны все вплоть до самого ничтожного ночного сторожа, который тратит на лотерею пятьдесят центов в неделю. Перебирают в уме свои связи по пути в подземке до Дорчестера.

К тому времени я скопил двести долларов, которые хотел приберечь до Нью-Йорка, а вместо этого промотал за три дня с молоденькой армянкой, исполнявшей танец живота, постоянно оставаясь под пристальным наблюдением двух своих необычайно волосатых братьев. Она отдалась мне за тридцать долларов на заднем сиденье такси, после того, как лицо мое в клубе достаточно примелькалось. Хотела удостовериться, что я не извращенец, что за моей любовью, за левантийской музыкой, под которую она извивалась, не стоит некий опасный фетиш. Я понимал ее осторожность. В городе такого сорта, как Бостон, многие жители душат кошек. Легко представить бостонца, который хлещет себя по ногам одежной вешалкой, просверливает дыру в капусте, видит во сне, будто трахает в зад Магдалину или какую-нибудь бедную монахиню, шпионящую на улице. Как-то утром на Коммон я видел священника, стоявшего на четвереньках, остервенело жуя маргаритки, которого потом стошнило желтыми лепестками в пруд с лебедями. Проходивший мимо коп сказал только: «Доброе утро, отец», словно это был абсолютно нормальный поступок. Гораздо позже в своей жизни я испытал такое же чувство, бродя по Дублину; меня озноб прохватил при мысли, что если когда-нибудь вырвутся эти темные силы, то произведут эффект лопнувшей в духовке непроткнутой печеной картошки.

Прошло уже три дня, прихожу к мысли, что еды хватит. Уверенность в возможности легко найти машину нулевая. Трогаю впалый живот, но у меня в любом случае тридцать фунтов лишних – начал незаметно толстеть в Бостоне, выпивая бесчисленные ящики эля. Вкусно. Хорошо бы иметь упаковку, охлаждавшуюся в ручье, как в телевизионной рекламе. Ради нумерологии хочется здесь пробыть минимум семь дней. Может, подстрелю оленя и съем целиком, с глазами, с потрохами. Сварю суп из копыт.

Неудобно пристраиваться на радиаторе батареи в ее квартире, каждое чугунное ребро причиняет боль, хотя и греет спину. Очень тепло, в отличие от моей комнаты на Ботольф. Мечты о Юкатане, Мериде, Козумеле, где тепло и сыро, пускай кругом кишат тарантулы и ядовитые змеи. Улягусь в гамаке подальше от змей, соорудив металлические крысоловки, как делают на судах, чтоб не достали тарантулы и скорпионы. Вползет тарантул по гладкому металлу? Может быть, у них клейкие ножки? Однажды мы с красивой девушкой устраивали в гамаке «шестьдесят девять» с такой деловитостью и диким рвением, что вывалились из гамака на пол с высоты, как минимум, четыре фута. Она рухнула на меня сверху, так что этикет несчастного случая был соблюден подобающим образом, только я больно повредил плечо. Это сильно ее позабавило, она по-прежнему истекала соком, но я утратил половую силу из-за разбитых губ, носа, плеча: полная мачта, полмачты, нет мачты. О, шторм и прочее. Лег в горячую ванну, накрыл лицо и нос горячей салфеткой. Она приготовила на обед какую-то жареную колбасу, да жевать было трудно, поэтому я высосал через соломинку две бутылки вина, разрешил ей утешить меня, глядя на качавшуюся голову, почесывая ее попеременно от похоти, смущения и боли.

Снова на Ньюбери-стрит, вверх по лестнице, она ждет. Сплошь розовые краски, как в кварцевой шахте. Ничего водянистого. Кукурузная шелуха. Тамале[20].

– Не надо, – говорит она.

– Чего?

– Того самого.

– Почему?

– Потому что. Просто потому что.

Действительно, слишком жарко, чтоб трахаться. Комната мертвенно-бледная, душная. Лежим, потеем, чего животные явно не делают. Я слышал, охлаждаются лишь через пасть: розовые языки бегущих собак. Чувствую боль, какую, должно быть, чувствует металл.

– Твердый еще, – говорит она.

– Ошибаешься.

Ягодицы обмякли, но почему-то манили по-прежнему. Необходимы активные упражнения, поменьше макарон, сливок в кофе.

– У тебя не задница, а виноградное желе. Кто-нибудь говорил тебе это?

– Пошел ты. Я видела в десять раз больше, чем твой.

– Несомненно. Ты немало видела. В инженерных войсках говорили, что у меня выше среднего.

Официантки пахнут вареной бараниной. Я быстро оделся, спустился по лестнице, вышел на улицу. Зашел в первый бар, выпил два стакана пива, потом велел плеснуть бурбона в третий стакан, как делают в Детройте. Бомба с часовым механизмом. Для гигиены. В туалете, прицелившись, пнул, словно шайбу, сплющенную банку от дезодоранта, потом окурок сигареты. В детстве они изображали японские самолеты, в которые надо стрелять. На стене афоризм на уровне глаз: «В Бостонском колледже кормят дерьмом». Никаких нет сомнений, у иезуитов полные тарелки. Повар накладывает по второй. «Ошвети наш шветом, говорят они, подари нам вшю твою любов».

И еще: она приподнимается, облокотившись. Прищуренный взгляд сфокусирован на слабом свете в комнате. Спрашивает:

– Почему еще не стоит?

– Разочарована? Пришла сюда, разделась и спрашиваешь, почему еще не стоит. Я просто член с головкой, спрятанной в шкуре старой ящерицы.

– Нельзя ли немножечко полюбезнее?

Тридцать третий повтор. Она активно, но спокойно ведет осмотрительную политику, выпускница Смита с существенным гардеробом. Яростная феминистка, развелась с «фальшивкой» из рекламного бизнеса. Убеждена, что мы не занимаемся любовью, а поддерживаем физическую связь. Ходит к аналитику, говорит, аналитик советует разорвать нашу связь. Я часто заявляю, что приходит она лишь в надежде получить с меня четыре сотни долга.

– Вчера вечером чем занимался? – спрашивает она, толкнув меня в плечо.

– Трахал красавицу-умницу из средней школы, которую встретил в слезах на Коммон. Она была девственницей, боялась, что будет больно.

– Не знаю, зачем с тобой путаюсь. Знаю кучу мужчин, желающих занять твое место.

И так далее, а я жаждал романа. Открыл дверь, никаких вопросов: она неряшливо стоит на четвереньках, смахивая на опозоренного офицера армии конфедератов, одни пружинистые светлые волосы, крошечные усики, пятна на коже, потная оболочка, на которой можно написать фамилию.

– Почему не идешь, когда тебя зовут? Я жду.

– Очевидно.

Я обошел вокруг нее. Сюрприз приготовлен, как минимум, за час, возможно, поза принималась с каждыми шагами по лестнице.

– Дашь мне сначала поесть что-нибудь?

– Что такое? – задохнулась она, неуклюже встав на ноги. Накрахмаленные лифчики в ванной похожи на хорошие кольца дыма.

Я поджарил яичницу и молча съел, пока она смотрела в окно на засыпанную снегом автостоянку тремя этажами ниже.

Снова снился виски, проснулся в холоде под неумолчным дождем. Забрался поглубже в спальный мешок, согреваясь облачками дыхания. Такой холод летом; лучше проверить лески, побегать кругами, вырубить топориком углубление для костра под сосной. Я неловко оделся в палатке, добежал трусцой до ручья; первая леска невесомая, на второй ручейная форель почти в фут длиной. Завтрак. Дождь слабел, ветер менял направление, слабое тепло веяло с юго-запада.

Отклонение или падение: открыто любить почти любимую. В любых проспиртованных ромом мозгах отыщется в прошлом подобная вещь. Предмет практически не имеет значения, будь то любимая тетка, слабо жаждущая кровосмешения, дочка аптекаря за прилавком с содовой или, как в моем собственном случае, клакерша из десятого класса. И еще одна, та самая. Девушка в летнем коттедже под Западным Бостоном, штат Массачусетс. Ей пятнадцать, мне семнадцать. Позже, даже не слишком поздно на протяжении жизни, ужасно тоскуешь по этому жизненному ощущению. Полное отсутствие; мы представляем собой просто железы с маленькими звериными приделанными мозгами. Такая любовь, словно мы вымышленные существа, чистые, геометрические, алмазные, просматриваемые сквозь массу открытых прозрачных граней, и в то же время люди; горло перехвачено, набухшие слезные железы, мир осязаем, свеж, мы в него вновь и вновь возвращаемся, желая вернуть прекрасный, но бессмысленный сон.

Просыпаюсь вскоре после рассвета – колечко стучит в окно. Вижу ее в раме темневшего окна гостиной – я спал на крыльце на подстилке, – машет, зовет подняться. Жалею о своем обещании. Плохо езжу верхом, наверняка буду выглядеть глупо, может быть, упаду, разобью о камень, о дерево голову. Хорошо было лежать на крыльце на рассвете под пение летевших с озера птиц, под каплями дождя, легко падавшими на неподвижные листья. Смутно помнилась короткая ночная гроза, молния высвечивала листья сахарного клена, качавшегося на ветру, дерево казалось белым, призрачным. Снова стук; я поднялся, медленно натянул холодную сырую одежду. Утро мрачное, облачное, сквозь москитную сетку в жемчужных каплях видны клубы тумана над озером.

Она нетерпеливо ждала, пока я пил растворимый кофе, заваренный не совсем закипевшей водой. Пришлось шепотом объяснять, что немыслимо выходить из дома без кофе. Мы помедлили, слыша храп ее отца, потом кто-то перевернулся в скрипучей кровати, потом вновь тишина. На ней свободный свитер, какие вяжут ирландские крестьяне, зарабатывая на свою толченую картошку, светло-коричневые верховые бриджи. Она стояла у плиты, старалась наскрести чайную ложку кофе из банки, уронила ложечку, и я вышел из забытья, видя наклонившуюся фигуру, туго натянувшиеся на ягодицах бриджи, врезавшиеся в плоть складки трусиков. Всего пятнадцать лет.

Тихо закрыл дверь, пошел за ней по подъездной дорожке к гравийной дороге. По-прежнему капал легкий дождь, только больше с деревьев, туман теперь плыл над болотом и лесом. Сырость пронизала меня до костей, до дрожи.

Она нагнулась за камнем, снова туго натянулись бриджи. Я решил сыграть собаку, врача, еще кого-нибудь.

– На. Бросай в птиц, – сказала она, протянув мне камень.

Я бросил в черного дрозда, сидевшего ярдах в пятидесяти на почтовом ящике.

– Почему ты не стала со мной танцевать вчера вечером? – спросил я, глядя, как камень летит в заросли.

– Потому что ты мерзко напился, а я была трезвая.

– Сука.

Она ошеломленно повернулась ко мне.

– Ты меня обругал.

Мы срезали путь через поле, промокнув до колен в мокрой от дождя траве, в сорняках. Меня начинало охватывать легкомыслие, безумие, похмелье, какое-то веселье.

Остановился закурить, она оглянулась и тоже помедлила, глядя на свои мокрые сапоги.

– Если не поторопимся, тебе лошадь плохая достанется.

– Все лошади плохие.

Упаси меня Боже от крупных животных, причиняющих боль. Уже чувствуются неизбежные жестокие волны боли в спине, голова свернута, шея скручена, как у змеи, если лошадь перепрыгнет через что-нибудь выше отпечатка ноги на земле. В седлах с опорными стойками ездить верхом приятнее, но это манера «английская»; я задумался об англичанах, почему они сами не выиграли войну. Конечно, никаких седел со стойками. Плохая еда, плохие зубы, хотя я никогда ни одного не видел. Домой возвращаются поумневшими, ездят верхом «по-западному», не имеют претензий, в полете им есть за что подержаться.

Позже днем, вернувшись, надел плавки и пошел к причалу. Похмелье переместилось в желудок, вернее, желудок принял в нем участие, в голове, в животе тошнота, легкий звон. Проклятая лошадь все время бежала по-своему, с какой бы силой я ни дергал поводья. Собственно, она при первом рывке с ошеломляющей скоростью метнулась вбок, и я обещал себе вернуться в церковь, не пить больше пиво и бросить курить, если Господь благополучно спустит меня с этой лошади и безболезненно вернет домой в собственную постель. Мать позовет завтракать, произнесу над беконом невидимую благодарность, в голове будет чисто, словно на луне.

Она сидела на краю причала, я на нетвердых болевших ногах прошел мимо, не сказав ни слова, прыгнул в воду. И она ничего не сказала; я, опустив голову, плыл к плоту, глядя, как исчезает светлое песчаное дно и темнеет вода. Взобрался на плот, опустил ноги в холодную воду, а сверкавшая теплая омывала мне грудь. Представляю себе идеально холодную воду, это должен быть твердый лед на дне, вопреки нелогичной природе. Зная, что она не смотрит, лениво поплыл назад к берегу, часть пути на спине, глядя прямо на солнце. В начальной школе один альбинос мог смотреть на солнце дольше любого другого. Только одним этим фокусом он заслуживал уважение, и ко всем приставал: «Давай посмотри, как я гляжу на солнце, спорю, у тебя не получится». Исчез в шестом классе, одни говорили, будто перешел в школу для чокнутых в Лапире, другие – в школу для слепых в Лансинге.

Когда я доплыл до причала, она все сидела, уткнувшись локтями в колени, прижав к груди книжку. Я встал в мелкой воде, чуть нагнулся, импульсивно положил голову к ней на колено. Она поежилась от воды, стекавшей по ноге, потом вдруг стиснула коленями мою голову.

– Морского змея поймала.

Ушам было больно, но я забыл о боли, видя между ляжками бугорок лобка под купальником. Даже не хотел ее в ту минуту. Слишком свежа антипатия после верховой езды и вечерних танцев. Трудно было понять ее явное высокомерие и отчужденность, то, как она передразнивала мой протяжный среднезападный выговор. Запах танцев на полированном жестком полу, где я, безобразно напившийся пива, смотрю, как другие красиво танцуют. Потом решил проехать двести миль до Нью-Йорка, протрезвел, когда кого-то стошнило на заднем сиденье. В машине было холодно, начинался дождь. Капля капнула ей в промежность. Она выпустила мою голову, я вылез на причал, растянулся с ней рядом обсохнуть на солнышке, прикрыв рукой глаза.

– Ты спишь с тем парнем?

– Где?

– Я имею в виду, занимаешься любовью?

– Не твое дело.

Я взглянул на ее спину, на ягодицы, мягко сидевшие на платформе. Она была довольно высокая, с осиной талией, выглядела очень развитой для своего возраста.

– Просто интересно. Ничего личного.

– Мы решили подождать, пока мне будет шестнадцать.

Она повернулась, положила книгу мне на ноги, сняла темные очки.

– У тебя много девушек?

– Немало, – соврал я.

– Ты их уважаешь?

– Конечно. Зачем они иначе нужны?

Она снова повернулась к озеру, сняла с моего бедра книгу. Я поежился, чувствуя, как разрастается член, нравится это ей или нет. Она бросила взгляд на плавки, следом положила руку.

– Мужчины очень забавно устроены.

Взяла свое полотенце и книгу, пошла по причалу к дорожке к коттеджу.

После обеда сидели все семеро, включая ее родителей, брата, сестру и моего приятеля, слушали «Реквием» Берлиоза. Мне стало скучно, чувствовалась усталость, сказал, голова болит, подышу свежим воздухом. Спустился к озеру, отчужденно думая о ней. Кажется слишком молоденькой, недоделанной, с детским обаянием, а я в семнадцать лет только мечтал и видел перед собой пышных грудастых женщин, которые предположительно визжат и стонут от наслаждения. Земля была в тот вечер тихой, полной ожиданий. Тем летом пришли известия о водородной бомбе, помню, как эта мысль восхитила меня, я думал своими наивными новозаветными мозгами, что земля сгорит, точно ватный фитиль, намоченный керосином, вселенная расколется, Иисус явится во Втором пришествии, сияющий светом, который идет от Его головы, как от солнца. Наше собственное солнце превратится в обугленный диск, холодная луна будет кроваво-красной, отражая вселенский пожар. Впрочем, на причале я себя никак не связывал с подобной катастрофой. Буду жить своими ожиданиями и неуязвимыми амбициями. Чувства мои были детскими, уши заполоняло лягушачье кваканье, до сих пор чувствуется запах просыхавших купальников. Где-то далеко в озере кто-то при полной луне ловил окуней. Голосов не слышно, но доносился скрип весел в уключинах. Рыбаки зажгли спичку, при вспышке их стало на секунду видно в кружочке света.

Я услышал шаги позади, но не оглянулся. Думал, просто мой приятель, не хотел вступать в разговор. Тут до шеи дотронулась мягкая рука, и она, к моему удивлению, попросила сигарету. В моем родном городе курящая пятнадцатилетняя девочка вызвала бы скандал. Она молчала, пока не выкурила до конца сигарету, потом сообщила, что в коттедже шел разговор обо мне и о моей крайней грубости. По утрам не умываюсь, кусаю вилку во время еды, говорю «а?», «угу» и так далее. Никому не помогаю. Я сказал, что, как будущий великий поэт, должен оставить цивилизованность цивилизованным. Она заметила, что я не похож на поэта, – кожа цвета какао после работы на стройке, волосы коротко стрижены под лопух. Судя по тону, судьба моя в ее представлении решена, – деревенщина, битюг, как мы в средней школе дразнили тех, кто мылся в душе, не сняв башмаки, перепачканные в навозе.

– А вы все, по-моему, куча чокнутых калек с долбаными мозгами.

– Зачем грубить? Я просто рассказываю, о чем говорили.

– А ты что думаешь?

– Не знаю.

Я глубоко вдохнул, разозлившись, как никогда в жизни. Подобная злоба предшествует кулачному бою, когда все кругом обведено в глазах красным контуром. Такое же чувство на футбольном матче, когда мимо меня прорвался полузащитник. В другой раз, будет он с мячом или нет, схвачу его за шею со своей позиции на средней линии просто от злобы на то, что он меня одурачил. А еще в Колорадо, когда другой мойщик посуды, который оказался боксером НССА[21], двинул меня пятьдесят раз, прежде чем я успел руки поднять, потом я его схватил, ткнул лицом в оштукатуренную стену, возил, пока кожу всю не содрал.

– Я утром уезжаю.

– Почему?

Я положил руку ей на плечо, повернул к себе, поцеловал. Она окаменела, губы не открыла. Потом снова целовались, лежа на пристани, теперь уже с открытым ртом. Обнимались около часа, у меня губы распухли, но она не позволила стащить трусики. Я о них терся, обхваченный ее ногами, кончил на животе. После чего мы расцепились, я дал ей свой носовой платок, сигарету и сам закурил.

– Я люблю тебя, – сказал я.

– Нет, не любишь.

Конец идиллии. Не могу без них дальше жить. Три-четыре на протяжении моей жизни поддерживали равновесие. На другое утро мы уехали. Я сунул под дверь спальни записку, повторяя, что люблю ее. Дверь внезапно открылась, она очутилась в моих объятиях в светло-голубой летней ночной рубашке. Мы обнялись, я провел руками по голой спине, ниже к бедрам, вперед, вверх к грудям, не прервав поцелуя. Потом вышел в застекленную дверь, сел в машину, не оглянувшись. Мой приятель уверенно ехал на скорости девяносто миль в час до Нью-Йорка, где мы остановились в обшарпанной гостинице, два дня бродили по Виллиджу, пока денег осталось только на дорогу домой. В первый вечер лифтер обещал прислать девку. Когда она постучала, мы чуточку испугались, потом полегчало после почти полной бутылки бренди. «По-французски пятерка, по полной программе десятка». Мы отправились посовещаться в ванную, пока она хлестала бренди. Решили, что двадцатка за двоих слишком сильно опустошит наши фонды, остановились поэтому на минете. Бросили жребий, я вышел первым. Вернулся в спальню, снял с себя все, кроме носков, вручил ей пять долларов. Она похвалила мой красивый загар, сама часто берет выходные, ходит на Джонс-Бич. Я лежал на спине, представлял себе ту самую девушку, будто это скользят и сосут ее губы, не шлюхины, что лишь приближало расплату. Легкая плаксивость, меланхолия. Оделся, пошел прогуляться, пока приятель получал свою долю радости.

Я прохаживался по Вашингтон-сквер, где собрались огромные толпы народа на концерт камерной музыки. Послушал пьесу Телемана, потом Монтеверди, только усугубив меланхолию. Когда вернулся домой в Мичиган, мы с год переписывались, а когда перебрался в Нью-Йорк в девятнадцать, она приезжала, но так меня и не нашла, потому что я часто менял жилье, чтоб не платить. Получив, наконец, длинное письмо, всплакнул. Она писала, что собрала чемодан, хотела пробыть со мной неделю перед школой, подружка ее прикрыла перед родителями, которые ничего не знали. На сиреневой бумаге с маленькими цветочками в верхнем углу, с ароматом сирени. Я его перечитывал десятки раз, пока оно сплошь не испачкалось пятнами эля, кофе, пота, истерлось на складках, сложенное в бумажнике. Читал в барах, у фонтанов, в Центральном парке, в музеях, на траве на берегу Гудзона у моста Джорджа Вашингтона, чаще всего в своей комнате, снова и снова в комнате. Оно означало какой-то ужасный конец, нечто навсегда утраченное. Она снова начнет встречаться со своим старым другом, а я был бы чем-то промежуточным, все равно что переспать с цыганом. Ну и ладно. В девятнадцать лет тело – все. Что у тебя еще есть? Дар тела, бесцельные ночи любви. Послал ей прощальный подарок – своего драгоценного Рембо издательства «Галлимар» в кожаном переплете, на тонкой гладкой бумаге, нацарапав на первой странице любовную записку: «Если передумаешь…» Окончательный конец идиллии.

Лет через пять услыхал, что она вышла замуж. Через девять лет ехал мимо ее дома в Вустере, штат Массачусетс. Зашел в соседнюю бакалею за сигаретами, надеясь случайно увидеть ее, пускай даже с четверней в коляске. С удивлением ощутил дрожь и трепет, оказавшись так близко к ней через столько лет, всего в одном квартале. Она не появилась, и я в конце концов уехал.

Хилая дешевая палатка начала протекать в тех местах, где я касаюсь ее изнутри. Тряпки промокают. Когда-нибудь куплю дорогую нейлоновую палатку с полом, весом всего в пять фунтов вместо двадцати, которые весит матерчатая. Впрочем, потеплело, ветер стал слабым, легким. Понаблюдал сквозь полог за оленихой в сотне ярдов, пришедшей в сумерках напиться к ручью. Дневное животное. Почему не фавн? Упитанная, в летней темно-красно-коричневой шкуре. Потом она меня учуяла и бесшумно скакнула в кусты, мелькнув в зелени белой подпушкой задранного хвоста. Когда дождь прекратился, я встал, сварил пестрых бобов с резаным луком, вывалил туда банку нездоровой на вид аргентинской говядины. Возможно, пристрелили корову с больными копытами и языком. Запахали бульдозером, управляемым Богом в бронзированных темных очках, как в кино. Уничтожь это животное.

Утром сияло солнце и было тепло, поэтому я решил найти машину, забрать остатки продуктов. И удержаться от поездки за пятьдесят миль – сто туда и обратно – за четырьмя бутылками виски, за пятью, даже более.

С виски стану плаксивым, неловким, могу отрубить топором на ноге палец, наткнуться на какой-нибудь ядовитый дуб, утонуть в озере от судороги. Хотелось пойти к озеру; кажется, вдалеке на другой стороне виднеется что-то вроде гнезда скопы, подвешенного над камышами на сером сосновом стволе. Скоп очень мало осталось, хорошо бы увидеть вблизи хоть одну.

Второй бостонский период начался для меня с неудачной карьеры в колледже и двух лет безработицы. Ну, знаете, в перерывах между работой. Ищу чего-нибудь лучшего с нулевого уровня. Нынче образование – билет в будущее. Я не презираю банальности, в которых отражаются самые заветные наши мечты и надежды. Долго шел к мысли, что если включить их вдобавок к тысяче лирических песен в свой единственный постоянный словарь, я стану знаменитым и богатым, богатым и знаменитым. Вместо изгнания из «Ритца» за кривой зуб, один глаз, замасленное лицо и лацканы меня будут приветствовать литавры, барабанная дробь и кларнет Бенни Гудмена. Масло, конечно, не настоящее, даже не маргарин, – знак отличия. Сколько живу на белых страничках комической книжки, постоянно нуждаюсь в некой идентификации. Пускай будет масло. Иначе начнется подозрительное сопоставление, посыплются обвинения в походах по дешевым кабакам на Мемориал-Драйв. Девицы из Рэдклиффа[22] страдают нарциссизмом и далеко не полностью соблюдают гигиену. Это мой другой отличительный знак. Гальванизированный чан с горячей водой, с кружевной пеной «Даза», «Фаба», губкой, гигиеническими подушечками «Брилло». Нелегко, но оно того стоит. Уверен, вы меня поймете. Было это до времен клубничного или шампанского душа, до счастливых мирных дней, когда мыши превратились в ультрафиолетовые счетверенные малокалиберные зенитные артиллерийские установки. А я был уборщицей без лицензии вдали от дома, ползал без портфеля на коленях с губкой в одной руке, стиснув в другом злобном красном кулаке яблоко неуправляемого мира.

Так или иначе, пробуя во второй приезд взять новый старт, держа голову над водой, я каждое утро сидел в кафетерии «Хейес-Бикфорд», читал в «Глобе» объявления о работе. Ситуация слишком знакомая, чтоб веселиться и радоваться. Ученик кассира в банке, 333 доллара в месяц. Прочитал в статье в бостонском «Глобе», что хотя местные безработные ведут «безнадежную» жизнь, они все-таки «не теряют надежды», и пометил на обратной стороне анкетного бланка выяснить разницу в Полном Оксфордском словаре, когда в следующий раз приду в библиотеку. Всегда носил с собой, как минимум, десяток таких бланков. Они быстро обтрепывались, и когда их приходилось выбрасывать, уходило много времени на расшифровку заметок. Признаюсь, я тратил больше времени на заметки, чем на заполнение бланков. Иногда цветисто выписывал наверху имя, потом принимался вилять в связи с адресом, постоянным и местным, полностью лишаясь сил к графе социального страхования. Еще не дойдя до прежней работы, супруги, девичьей фамилии тещи и рекомендаций. Ждал определенного будущего момента, когда в благословенном приливе энергии начну заполнять их десятками, получу работу и двинусь наверх. Находился однажды на высоте двенадцати этажей над землей в отделе кадров в ожидании собеседования насчет творческой работы в отделе почтовой рекламы. Сидел, час читал деловые журналы, тайком облизывал руку, чтобы пригладить чуб. Нечего было таиться, секретарша, видно, забыла о моем присутствии. Смотрю, лацкан некрасиво топорщится от полного кармана бланков. Поискал глазами мусорную корзину, подумал, что она, наверно, стоит с другой стороны секретарского стола или спрятана где-нибудь в офисной мебели. Позади меня было окно, я встал, притворился, будто интересуюсь улицей внизу. Вытащил пачку анкет, положил на подоконник, пускай совершат групповое самоубийство на улице. Они летели пачкой несколько этажей, потом их подхватил порыв ветра, бумажки плавно разлетелись бумажными самолетиками. Хорошо бы, какой-нибудь астронавт проезжал на параде. Несколько человек взглянули вверх, включая полисмена на другой стороне улицы. Я быстро отскочил от окна.

– Я видела, что вы сделали, – сказала секретарша.

Думаю, не застрелиться ли, когда еда кончится, но сразу признал эту мысль слишком литературной. Буду держаться до 2000 года, пускай даже лишь для того, чтоб сказать внукам: в 1970-м я был в полном порядке. Природа в стране к тому времени совершенно исчезнет, не станет даже тепла свинарника, человечности коровьего стойла. Амбары превратятся в святыни, их серую дощатую кожу будут целовать с молитвой. Отпишу свое тело какой-нибудь медицинской школе, использую наличные, по прикидке сотню долларов, на покупку динамита. Хотя не смогу отменить выстрел в спящего гризли, Крипл-Крик, бойню на ручье Сэнд-Крик[23]. Последняя мне однажды приснилась, только женщины сиу обернулись белой мукой, плясали вокруг костра с черными и зелеными языками огня. Страна, разумеется, в наказание стала Германией, Миссисипи – наш Рур, Огайо – Рейн. Мой отец, смотритель заповедника, говорил мне об этом двадцать лет назад, но такова уж была его профессия. Хорошо, что он умер в 1963-м, прежде чем прояснились масштабы опасности, прежде чем выехала парадная платформа с кучей политиканов, которые выкрикивают и блеют лозунги и взаимные оскорбления. Акустический удар сокрушает головку детеныша норки. Нам это известно. Разве этого недостаточно? Если решить застрелиться, придется сжечь или закопать одежду и снаряжение, выкопать, пожалуй, глубокую яму вроде мусорной, чтоб туда упасть, или дыру, куда можно голому бросить ружье последним движением руки. Плоть – довольно хорошее удобрение, или лучше пища для хищников. Семейство койотов проживет на трупе несколько дней. Потом сквозь скелет прорастут травы, папоротник, пока его ради солей не сгрызут дикобразы. Поэтому в лесу редко видишь оленьи рога. Чересчур романтично. Люблю французские рестораны. Вполне достаточная причина не убивать себя: паштет из щуки, телячьи фрикадельки, эльзасские улитки, рыбные супы. Или моя собственная мексиканская кухня, блинчики с курятиной, с огненным соусом чили, со сметаной, смягчающей горечь красного перца. Или вино. И галлоны янтарного виски. И старое средство от простуды, которым я пользовался в Нью-Йорке, Бостоне, Сан-Франциско, дома: сначала кварта свежевыжатого грейпфрутового сока, потом пол-галлона чуть теплой воды для дальнейшей очистки организма. После двух часов отдыха в темной комнате жаришь отборный филей с кровью и ешь его руками без соли. Потом с набитым животом, весь раздувшийся, принимаешь в темноте чрезвычайно горячую ванну, медленно потягивая самый лучший бурбон, какой можешь себе позволить, как минимум бутылку. Иногда уходит часа четыре, в зависимости от способностей. Потом спишь двадцать четыре часа, а когда просыпаешься, перед тобой новый мир, и без всякой простуды. У некоторых людей со слабым организмом бывает похмелье, только я тут не виноват. Я не врач. Идите к своему собственному врачу. Весь процесс можно проделать даже и без простуды, получив точно такое же удовольствие. Порой я добавляю на этапе ванны гаванскую сигару, только они теперь очень дороги и их трудно достать. Рецепт исцеляет и от меланхолии, вдобавок после этого долгие дни можно бешено трахаться. Устрицы с ним не сравнятся. Я съел однажды, надравшись, четыре дюжины устриц в бостонской устричной «Юнион», потом пошел в западный бар «Эдвардс», не в силах даже выпить, помня о живых еще, пусть слегка, устрицах, которые с каждым моим движением ворочаются в желудке. Дурно провел вечер в нудистском кино с бостонскими соседями, которые мастурбировали под газетами. Шир-шир-хрусть, шуршали газеты в темном кинотеатре. А еще меня рвало из-за моллюсков на улицах Глостера полными, гимнастически точными кувырками. Собралась довольно большая толпа. А еще я в больнице сжимал руку друга, умиравшего от гепатита с осложнениями. Он без конца шептал: «Всем художникам передай, даже на континенте и в Южной Америке. Никаких моллюсков, никаких грязных шприцев. Лучше принимать орально. Никаких устриц, если она вылезает из раковины, никаких моллюсков в месяцы без буквы „р“». Рука его ослабла в моей. Наши слезы капали с регулярностью метронома, у него теперь остановились. Я ждал, пока тело окаменеет, печень желтая, голая энцефалитная голова брызжет ядом даже после смерти. Накрыл лицо простыней, звонком вызвал сестру. Из-за выпиравшей под муслином печени казалось, будто он умер с футбольным мячом в животе, вполне кстати, потому что любил играть в футбол в Центральном парке. Потом пришла сестра.

– Поэт мертв.

– Что?

– Этот парень умер.

Она взглянула в лицо, опустила простыню.

– Правда. Вы его врач?

– Собственно, да. Практикую только в особых случаях.

Она вытащила две золотые двадцатидолларовые монеты, положила на невидящие глаза и вышла из палаты. Я сразу сунул золото в карман, попытался закрыть веки, которые рывком открылись, будто на резинках, или как презерватив, когда его скатываешь, а он снова раскатывается. Наконец, остановился на никеле и на кроличьей лапке, годами таскаемой при себе. Кроличья лапка выглядела странновато, это была лапка белого, а не американского кролика, такая длинная, что дотягивалась до кончика носа. Я снова натянул простыню.

Прощай, драгоценнейший друг, ты уже в самых дальних полях. Приветствуй Вийона и Йейтса. Ты обязательно сам пожелал бы, чтобы я забрал золотые монеты. В этих шикарных больницах просто сорят деньгами.

Безмолвное «да» на вопрос о золотых монетах как бы заполняло священную палату при моем уходе.

Как-то, много лет назад, у меня был старший, но гораздо менее разумный друг профессионал, который мне сказал после седьмой «Кровавой Мэри»:

– Тебе надо только рассказывать, как оно есть.

– Да ведь ничего не бывает, как есть, – ответил я с очень точной восточной улыбкой.

Компаса не было ни в рюкзаке, ни в кармане куртки. Я вылез из спального мешка и нашел его в папоротнике, разложенном, чтобы впитывал влагу. Стекло запотело, как часто делают дешевые часы. Очень дорогой немецкий компас, подаренный мне на Рождество. Не самый тонкий саботаж. Колбасники теряют сноровку, думаю, разглядывая сквозь скопившийся под стеклом туман колыхавшуюся красную стрелку. Получив, наконец, показания, не поверил, еще четыре дня назад знал, что не поверю. Впрочем, сунул в карман пакетик изюма, наполнил в ручье солдатскую фляжку времен Второй мировой войны и двинулся к своей машине, по-моему, милях в семи к югу с поправкой на юго-запад. Когда дойду до бревенчатой гати, встанет вопрос, куда поворачивать, влево или направо. Возможно, какой-нибудь финн-лесоруб разбил окно, сумел включить зажигание. Чудной народ, финны Верхнего полуострова. Едят одно мучное – пироги из теста с мясом, с брюквой, с картошкой. Много пьют; разозлившись, идут в бой с топорами и оленьими ружьями. Не слишком изобретательные: даже рецепт пирогов привезли из Корнуолла во время медного бума в прошлом веке. Финнов везли в качестве тягловой рабочей силы, поселили здесь из-за снега, холода, короткого лета. Здешняя местность напоминает другую, необитаемую планету, их родину. С одним я познакомился в баре, в прошлом году он сгрыз на спор небольшое кедровое деревце, имея фотографии в доказательство. Фактически беззубый, оставил в лесу зубы ради выигранного ящика пива. Еще я танцевал с одной финкой, которая показала левую грудь, отстреленную в результате несчастного случая на оленьей охоте. Шрам представлял собой точное зеркальное отражение очертаний кратера вулкана Лассен. Спрашиваю, не хотелось бы ей попасть в Смитсоновский институт[24] на обследование.

Что со мной стало бы, не будь лесов, куда можно вернуться; что б я делал, не будь больше «глубинки»? Не скажу, будто я хорошо ее знаю или по-настоящему хорошо себя чувствую в ней. В конце концов, это еще существующий чужой мир, хоть во многих местах и обрубленный, только язык его в основном позабыт. Кто-то считает тягу к этому миру генетической. Один мой дед лесоруб, другой фермер, поэтому я в Нью-Йорке на седьмом, на пятнадцатом этаже чувствую головокружение. Просто не могу привыкнуть к слоям и слоям людей над и подо мной. Смертельно мучаюсь в самолетах, только вряд ли тут одинок, хотя лет в двадцать пережил крушение небольшого самолета на Меггс-Филд в Чикаго. Его подхватил сильный поперечный ветер с озера Мичиган, самолет накренился и рухнул, как карточный домик, на полосу, потерял крылья, в конце концов остановился в нескольких футах от речного обрыва. Нас заволокло дымом горевшего корпуса. Я был пристегнут ремнем, при толчке с ног слетели ботинки, в голове вертелись разноцветные круги. Снимок уцелевших в катастрофе опубликовала «Чикаго трибьюн».

Никакой романтики нет в лесах, вопреки настоятельным утверждениям дураков. Романтика в прогрессе, в переменах, в изменившемся лице земли. Наши индейцы были и до сих пор остаются великими антиромантиками. Любого несогласного следует сбросить на парашюте или доставить гидросамолетом на Северо-Западную территорию за своей долей романтики. Я не говорю об Озерном крае Вордсворта, прекрасном, привлекательном, маленьком, очаровательном, абсолютно домашнем. На Троицу сотни тысяч англичан путешествуют там по холмам, натыкаясь один на другого, писая друг другу на башмаки.

Будь я спесивым бессердечным миллиардером, забавно было бы «высадить» между Уиндермиром и Пенритом около сотни гризли или бурых медведей. Впрочем, нас самих немного осталось, по крайней мере, недостаточно, чтобы рассеяться по стране, которая ест конину, позволяет собакам жиреть на пирожных, страдать от сердечной недостаточности.

* * *

Одну апрельскую неделю чувствовалось особенное отчаяние и одиночество. Бостон два дня купался в трех футах дождя, и я звякнул одному знакомому в Вермонт, преподавателю одного из тех маленьких колледжей Новой Англии, которые оказались на удивление зрелыми, культивируя определенный стиль содержательного образования. Суть в том, что, в отличие от военно-морских сил, там из тебя делают не «мужчину», а делают джентльмена с особыми качествами. Потом, после выпуска, молодые люди, прежде незнакомые, опознают друг в друге «тьюлипбергцев». Отводят глаза, краснеют, тискают тайком друг друга в объятиях, шепчут пароль, взаимно лижут уши. В Гарварде, Йеле, Принстоне, Дартмуте подобные вещи не столь очевидны. Превосходство подразумевается, они принадлежат к «старой школе» до смерти, пусть тайно, замаскированные под радикалов или бедняков. Третьекурсник из Дартмута, летевший рейсом «Юнион» в Сан-Франциско, сообщил мне, что Роки[25] тоже дартмутский. Прекрасный, ничего не стоящий тип братства. Порожденный тевтонцами, он позволяет ничтожествам мысленно совокупляться в Государственном департаменте, пока мир гибнет где-то вдалеке. Так или иначе, я поехал в автобусе повидаться со Стюартом и его женой. По телефону он радостно объявил, что уже старший преподаватель с бессрочным контрактом. Я сказал, рад за тебя, за всю твою родню, а я временно в Бостоне, пытаюсь распутать психологические узлы в своей жизни. Знал, что это обеспечивает приглашение, – Стюарт из числа любителей обсуждать с людьми всякие вещи, помогать им встать на ноги, чтобы они умели с открытым лицом встречать муссонные потоки дерьма. Купил билет на автобусной станции на последние деньги, сообщив кассиру, что длинная-длинная извилистая дорога обязательно приведет в страну моей мечты.

Всю дорогу до Вермонта проспал, позабыв осмотреть многоэтажную геральдическую провинцию. Останавливались в каждой деревушке, забирая автомобильные бамперы, которые шофер совал в багажное отделение, и, пожалуй, единственного пассажира. По обеим сторонам улиц каждого городка сплошь тянулись старинные магазины, немногочисленные люди, замеченные за синим стеклом, напоминали мне жителей Джорджии или Кентукки. Когда двоюродные триста лет трахаются, начинаются нехорошие вещи. Это отчасти относится и к округу Ланкастер в Пенсильвании, где, как известно, супружеские пары произвели на свет полдюжины карликов-альбиносов. Когда наконец приехали в Тьюлипберг, я спросил у шофера, как пройти к колледжу, он ткнул пальцем за мое левое плечо и говорит: «Зависит от того, как ты хочешь идти». В журналах пишут про их остроумие и стремление сохранять молчаливое достоинство, отличавшее, по их мнению, отцов-пилигримов. Я поблагодарил с медленным и протяжным техасским выговором, добавил что-то вроде, мол, янки всегда рады посмеяться. У меня дома даже у смазчика хватило бы ума выбить из тебя дерьмо за невежливый глупый ответ. Его ореховые глаза сверкнули, как у норки на острие ножа.

Поднимался по длинному холму к колледжу, проверив в бумажнике адрес. Трудно представить здесь существование школы; заросшие плющом дома образовали один гигантский зеленый холм, если прищуриться. Спросил какого-то ученика, куда дальше идти; он назвал меня сэр. У парня большое будущее.

Позвонил в дверной звонок, Мона открыла, говорит, ну и вид у тебя, одна кожа да кости, и чмокнула в нос.

Сказала, он сейчас на уроке, придет домой к ланчу, в кабинете у него диван, где можно отдохнуть с дороги. Я лег на диван, долго и утомительно скучно фантазировал, как хорошо было бы трахнуть Мону, пока медведь-папочка преподает английский. Червяк не шевельнулся. В перспективе свиное сало. Встал, подошел к письменному столу, радуясь мысли пошарить в бумагах, прислушиваясь к двери на случай, если Мона решит меня проведать. Может, у нее есть мысль воспользоваться моим бедным телом, по-свински поваляться с утра.

Фактически Стюарт точно такой, как всегда, думал я. Стол завален корешками чеков, счетами дантиста, разноцветной рекламой общественно приемлемых читательских планов, а под всем этим в красной манильской папке лежала на первый взгляд пьеса, оказавшаяся сценарием, написанным лично старшим преподавателем. Могу поклясться, мечтает втереться в «медиа». Разумеется, в факультетском клубе никому не рассказывает, потому что бессрочный контракт выдан за недописанный труд о детских годах Уильяма Дина Хауэллса[26]. Начал читать рукопись с нарастающим интересом. Крупный план: дети топчутся на снегу у рекламного щита, юноша заперт на кухне, жалобно зовет свою мать. Читал я не настолько внимательно, чтобы история упорядочилась, запоминал куски, как запоминается коллаж с поспешного взгляда. За окном форсайтия гудела пчелами, теплый весенний воздух раздувал занавеску. За дверью слышались безыскусные предупреждения по радио. «Гром грохочет над озером Виннипесоки», – сказал как-то один гарвардский поэт. Читал, пока не «грянул» выстрел, пришлось на несколько страниц вернуться, чтоб выяснить, кто еще присутствовал в комнате, кроме главного персонажа. Никого. Самоубийство. Занавес, «панорама»: ноздри мертвеца, которым уже никогда не раздуться от гнева. Все улеглось назад в папку, полную модных горестей и академического сюрреализма. Вытащил из книжного шкафа мужской журнал. Три страницы целиком заполнены тошнотворной необычайно грудастой блондинкой. Сиськи в масштабах Гаргантюа. Судя по лицу этой девушки по соседству, по соседству либо притон, либо публичный дом. Сопутствующая подпись извещала, что девушка любит музыку, классическую и диксиленд, пиццу, Халиля Джибрана, чизбургеры с пикулями, интеллектуалов в континентальных костюмах, которые водят «Эм-Джи». Ошеломляющие контрасты. Вечер с ней начинается с капустного салата и сырной пиццы, потом тесный «Эм-Джи», бормотание и мычание между правым и левым огромным выменем. Но неделю назад в Кембридже я жарким днем видел девушку в инженерных сапогах, с сигаретой с марихуаной, которая останавливала свой мотоцикл «Триумф», 650 кубических сантиметров.

По радио теперь зудела заунывная версия «Зеленых рукавов», потом зазвонил телефон, и Мона выключила радио. Как странно, что подобная песня проживет сотни лет, придет из двадцатого века, сохранив в полной неприкосновенности меланхолическую силу. Стены кабинета глушили мелодию, однако поднимался запах форсайтии, моря, и я видел в цветущих во дворе фруктовых деревьях феодальную Англию с лесами в первозданной зелени, женщину в пышном наряде, слегка закопченном дымом войны и пылью кареты, но все равно прелестную. Неуместную на забитой народом палубе, на акре пустой земли между Бостоном и Вашингтоном. Предостерегаю себя от таких мыслей, полных абсолютной бессмыслицы. Юмор: видел по телевизору новый рухнувший мост. Мост содрогнулся, выгнулся, как гремучая змея с только что отрезанной головой, потом упал в реку. Небольшая инженерная ошибка. Напряжение больше в несколько раз. Стойки перевернуты, тросы болтаются.

Мона подошла к дверям кабинета, сказала, Стюарт будет через час. В колледже неделя предварительной записи, требуются его советы. Четыре курса пустой болтовни, потом сунь ее в задницу. Я через дверь чуял запахи материнства – младенец, еда, детская моча, «Паблем», куча пеленок в тазу. На приучение собаки не гадить дома требуется гораздо меньше времени. Прежде чем выйти за Стюарта, она демонстрировала модели в крупном универмаге в Милуоки. Вновь и вновь искусно вставляла в беседы упоминания о своей работе, словно заглушая ужас, с которым смотрела на двух своих детей, на обшарпанный арендованный дом. До сих пор привлекательна, как бывшая девушка из шоу, только нарастила жир, в будущем явно превратится в шлюху.

Неделя завершалась вечерним обедом. Стюарт поздно вернулся из школы, я спал, разбуженный его маленькой дочкой, которая ткнула мне в глаз грязным пальцем, мы уселись за ланч в долгий коктейльный час. Как минимум, по шесть мартини каждый, а себе она наливала двойные. Болтала, захлебываясь, о своем происхождении из эстонской аристократии, поспешно бежавшей накануне мировой войны. Обиделась на мой смешок. Знакомые фразы, высокородные беженцы топают через Карпаты, через Трансильванию, мимо развалин замка барона фон Франкенштейна, непременно с карманами, набитыми драгоценностями и севрскими яйцами, с алебастровым искусственным членом, отполированным от частого употребления. Она на меня разозлилась, поинтересовалась моими предками. Я сказал, что у меня нет ни одного, кто хоть когда-нибудь видел даже зашифрованную герцогиню. Мои предки крали свиней и питались селедкой, работали как можно меньше, топили пузатые печи коровьим навозом, потому что колоть дрова слишком обременительный труд. Часто жили на баррелях картошки и на виноградном вине, осмотически втягивая жидкость через задницу, когда слишком напивались, чтобы поднять стакан.

Ее это не позабавило. Стюарт все это время продолжал рассказывать про своих учеников, продвижение книги о Хауэллсе. Открываются действительно малоизвестные факты о детстве легендарного писателя. Книга до основания «перевернет» представления о Хауэллсе в нашей стране и за рубежом.

– Ты что, в самом деле на нем долбанулся?

Стюарт побледнел, сделал долгий глоток.

– Кто-то же должен правильно все изложить.

Тут толстушка поднялась на защиту супруга. Как смеет лодырь допрашивать целеустремленного человека? Да еще в его собственном доме. Я извинился. Моя жизнь после колледжа испорчена душевными проблемами и тревогами, заставившими меня забыть о великих традициях нашей школьной дружбы. Потом ели бенгальский карри, чуть теплый, и шоколадный торт, осыпанный залежалыми тертыми кокосовыми орехами на застывшем масле. Она взглянула на мою тарелку.

– Ты не голоден?

– Голоден, только набил живот карри, и никогда не любил десерт.

За бренди начались пространные рассуждения о привидениях. И об астрологии. Она верит, а он нет. Когда опустела бутылка бренди, выпитая глотками, спор разгорячился.

– Дырка глупая, – сказал Стюарт.

– Что за выражение! – завопила она, бросилась на него, ударила в лицо.

Он схватил рядом с креслом мокрую пеленку, хлестнул, сбил с нее очки. Потом они колотили друг друга, как мельницы, пока она не вцепилась в волосы, рот его широко открылся в беззвучном крике. Она ослабила хватку, оба заплакали и обнялись. Я пошел спать на диван в кабинете под звуки их занятий любовью на полу в столовой.

На мысике под купой берез снова сверился с компасом: по моим расчетам пройдено больше половины пути до машины. Не останавливался даже для краткого отдыха, поскольку меня преследовала тучка слепней, а я перед уходом забыл смазаться каким-нибудь средством от насекомых. Подобные небольшие ошибки доставляют тяжкие страдания – слепни с виду чуть больше обычных домашних мух, но сосут кровь. Известно, что жало есть только у самки, самцы просто ползают вокруг на листьях, причмокивая, молча надеясь встретиться на полпути в воздухе с самкой. После легких забав в небе самка съедает самца, выпивая из мягкого брюшка небольшое количество крови. Последнее сведение я выдумал, воспользовавшись старой голливудской идеей «смертельного поцелуя». Если Лана или Фэй Домергью поцелуют тебя, нет шанса выжить. Судя по показаниям компаса, нахожусь приблизительно в тридцати градусах от правильного пути. Но так легче идти. Неприятно жарким днем я вновь нацелил уставшее тело с пустым болтавшимся на спине рюкзаком, зная, что воображаемая дорога вниз по холму приведет в болото или в топь. Их здесь сотни, некогда они были озерами, с годами постепенно зарастали водорослями, в губчатой почве росли кедры, тамариск. Хорошо бы найти ручеек и идти параллельно течению до высокой земли, неизбежно достигнув истока реки Гурон, где стоит моя машина рядом с бревенчатой гатью под гигантской белой сосной.

Мне пришло в голову, что беды и несчастья в Бостоне были вымышленными и географическими – простой переезд в Нью-Йорк все бы переменил. Познакомился бы с моделью из «Вога» (несколько пышнее обычного), которая привела бы меня в очень милую, пусть скромную, трехкомнатную квартиру на Восточной Семьдесят седьмой улице, вечно холила бы и лелеяла. Ежедневное растирание с кокосовым маслом, с другими растительными препаратами, укрепляющими здоровье и неизменную потенцию. Она, возможно, на несколько дюймов выше меня, поэтому когда входит после тяжелого рабочего дня с Авидоном[27], открыв дверь своим ключом, я вскакиваю и подпрыгиваю, чтобы поцеловать ее, как той-пудель встречает хозяина. Она перекусывает вареной капустой брокколи с натуральным нерафинированным растительным маслом, большие глаза темнеют, стреляют ниже моего живота, обтянутого шелком, проверяя, готов ли я к жаркой бычьей инъекции. Порой я превращаюсь в котенка, она за мной гоняется, топая по ковру длинными ногами с большими ступнями.

Слишком прост и невзрачен для жизни на содержании. В последний раз в Нью-Йорке пришлось работать в маленькой компании по сносу строений за непрофсоюзную плату. Сбивал штукатурку.

Я шел через мост на Чарльз-стрит с пачкой глазурованной кукурузы за тридцать центов. Если напиться из этой реки, через час умрешь в корчах. Глазурованная кукуруза слегка затхлая. Вчерашняя. Не покупай по утрам глазурованную кукурузу, иначе купишь пачку из последней вчерашней партии. Слишком тягуче жуется, пропитавшись за одну ночь бостонской сыростью. Направлялся я в «Оксфорд-гриль» на бесплатный ланч с пятью стаканами эля. Читал в «Нью-Йорк таймс» объявления о работе, выясняя, не в Манхэттене ли меня ждет будущее.

Дальше по авеню, мимо МТИ[28], где нещепетильные, но очень честные ученые почти ежедневно изобретают страшно важные секретные смертоносные механизмы. Каждый день регулярно едут из Лексингтона и Конкорда, Вестона и Линкольна, где живут по точным колониальным законам. Мы часто слыхали, что прячут под шкурой их жены. Я уж не говорю про АРП[29], хотя она сюда тоже относится. Юдоль слез для мальчика из бакалеи. Канталупа с мороженым к утреннему кофе, усердные телефонные разговоры с духовными сестрами. Мимо фабрики «Некко» с кучей вафель за никель. Дальше опасные улицы, где юные итальяшки-бандиты лупят нас, студентов. Полагаю, нередко заслуженно. Если ты безработный, тяжко повесивший голову с сальными волосами, то презираешь трущобных хлыщей с пятидолларовыми часами, длинными волосами, в пятидолларовых штанах и стодолларовых спортивных куртках, которые называют станцию подземки «будкой». К счастью, я неприметно одет в спортивный костюм «Маримекко». По-настоящему замызганные «ливайсы», черная футболка с сигаретами, закатанными в один короткий рукав, волосы сострижены почти до скальпа. Похож на безработного мойщика посуды, как и есть на самом деле.

В гриле обменялся любезностями с барменом, ненавидевшим «распроклятых» студентов, который приезжал на работу из Сомервилла, где жил вместе с матерью. Высказал мне ежедневные непрошеные советы насчет лошадей. Назад через реку в мой местный бар «Оллстон» с пятью телефонами-автоматами для своевременных звонков. Пиджаки из блестящей синтетики пили «Катти» и имбирный эль. Или скотч и сливки. Социальная мобильность, возможно, но высшие классы пьют теперь дешевый бурбон с водой из-под крана и веточкой полыннолистной амброзии. Бедняки всегда в дураках. Даже разбогатевшие. Я выпил два первых эля, заказал молодую треску с петрушечным маслом и картофельным пюре, которое в большинстве заведений неизменно подают с куриной или говяжьей бульонной подливкой, даже к ветчине и рыбе. Вошли две девушки, сели в кабинке позади меня. Оглянулся посмотреть: одна болезненно тощая и такой останется, пока не сойдет в гроб, другая мне приятно улыбнулась кривым бобровым зубом, как у меня самого. На шее болтается золотая побрякушка, подарок папы-банкира за хорошее поведение. Может, она этот зуб прикрывает в важные моменты? Я улыбнулся в ответ, одобряя ее от всего своего ослабевшего изголодавшегося сердца – на такие высокие сапоги до колена прожил бы две недели. Подали еду, я полил всю тарелку кетчупом, очень питательно, кроме того, семейная традиция. Быстро ее очистил, смешав рыбу с глазурованной кукурузой. Опять оглянулся, одарил еще одной сверкающей безобидной улыбкой девушку-бобриху, но та, отвернувшись, уже надевала пальто, покончив со взбитыми мятными сливками. Приготовление этого напитка вызывало у моего друга бармена приступ злобы; я посоветовал плеснуть горькой настойки, тогда она в другой раз закажет что-нибудь более цивилизованное. Вышла в дверь. Может, встретимся снова, предпочтительно ниже по берегу реки. Пришел забалдевший приятель, взял сэндвич с попкорном. Почти парил в воздухе, не нуждаясь в алкоголе. Назвал меня «малыш», пригласил на вечеринку. Я обещал прийти, потом нарушил обещание, вытащил из бумажника единственную припрятанную пятерку, быстро выпил один за другим три двойных бурбона. Потом прошел вниз по Бойлстон, пересек Мемориал-Драйв, заснул спьяну на грязной траве у лодочного домика.

Проснулся как раз вовремя, чтоб успеть на обед к своему брату: корнуоллские куропатки, жаренные в персиковом бренди. Вкуснятина. Он стал библиотекарем, подавив инстинкты низменной жизни ради удачной женитьбы, чтения, изысканной еды, тяжелой работы. Я им безоговорочно восхищаюсь, никогда не забывая, что дома он был орлом-скаутом, тогда как меня, хронического оппозиционера, выгнали из отряда. По доброте своей он давал мне на время приют в разных случаях, чтобы я мог держать над водой голову, искать работу; одалживал костюм на воображаемые собеседования, оказывал прочие не заслуженные мной любезности. Я столько причинил неприятностей всем и каждому своими нервными срывами в течение трех подряд февралей. Просто не мог прожить этот месяц без стычек и тайных дурацких замыслов. Уверен, чисто климатическое, сезонное явление. После ледохода опять можно жить. А тем временем хнычущий выводок, жена, мама, прочее, не могу равнодушно терпеть. Тогда меня довезли до автобусной станции, снабдили жалкими грошами в придачу к билету, приказав на семейном совещании постараться встать на собственный путь. Впрочем, брат любил слушать мои истории о подземных пристанищах наркоманов и содомитов в приютившем его городе. Мне, например, предложили посмотреть за пять долларов на пару лесбиянок. Бар закрылся, и высохший маленький грек уже собрал публику из пяти моряков. Любопытно было поглядеть, только не набралось пяти долларов. Однако я рассказывал брату, будто пошел и увидел двух довольно хилых девушек на диване, которых радостно подбадривали моряки. А еще тайный пансионат в Рэдклиффе для сверхбогатых девушек, где держат пять доберманов, а хозяйка носит кожаные ботфорты.

На краю болота среди рогозы стайка краснокрылых трупиалов: киноварный клин под крыльями сверкал в зелени, когда они перепархивали с места на место. Хорошо бы мне тоже украситься меховой опушкой на спине, длинными оранжевыми перьями под ушами, длинными острыми клыками, аквамариновым петушиным гребнем на голове, перьями цвета жженой сиены на теле. Показал бы им всем, перепуганным жабам в стране.

Наполовину обойдя болото, я остановился и выяснил, снова сверившись с компасом, что радикально уклонился влево от своей вехи. Свернул прямо в болото, высмотрел приблизительно в миле краешек мертвого ствола дерева, потом сел, поел изюма, сушеного мяса, попил из фляжки. Вода тепловатая, с оловянным привкусом. Фляжка, конечно, лежала на солнце на Гвадалканале или Батаане[30], может быть, в ней устроил гнездо змееныш гадюки, когда она осталась без крышки. Или паучье семейство, специализирующееся на обирании насекомых с кобр. По моим расчетам, прошло два часа, до машины доберусь, как минимум, через четыре; солнце стоит высоко, как в полдень, печет голову, вокруг которой жужжат мухи, присаживаясь на мгновенье, пока не отгоню. Крошечный местный клопик, остроумно названный «мокрецом», тоже меня терзал, оставляя красные пятнышки на теле. Все зудит, прошлой ночью я в свете костра насчитал сто тридцать три струпа, больших и маленьких, активно гноившихся и слегка чесавшихся. И мне в тот момент показалось, что природа должна проложить к машине тротуар, рядом со мной появится пара сравнительно дорогих роликовых коньков, которые начнет крепко пристегивать прекрасная девушка. Я скажу, может, станцуем, и мы провальсируем на коньках к машине, где я, пусть усталый и разгорячившийся, безжалостно ее трахну на заднем сиденье. Она закинет одну ногу на спинку переднего, ролики еще крутятся, играет музыка, словно у нее в заднице спрятан стереокассетник.

* * *

Страдальчески поднимаюсь. О боже, доколе? Обошел вокруг того самого дерева, зелень на серпантинной дорожке вдали показалась несколько темнее. Возможно, искомый ручей. В любом случае карта не точная, непременно зайду в управление заповедника, где ее получил, скажу, кусок неточного дерьма, размахнусь и швырну им в лицо. Возмездия не будет – на спине у меня хорошо видны сорок фунтов хромированной стали огнемета. Требую вежливого «простите, сэр», а потом обещания приложить все усилия и исправить неточности независимо от расходов. Отвезу вас, ленивые задницы, в вертолете франко-борт, чтобы вы осмотрели свою территорию. Запачкаешь сапоги, сынок, руки покроются пятнами, бумажными ожогами. Потом омочу слезами клочок на плече форменного кителя, чмокну в шею, скользну в темноту, оставив позади совсем другого служащего.

Наконец я добрался до дерева, и, как ожидалось, возле него бурлит ручеек. Пошел вдоль бережка, проламываясь сквозь кусты, поглядывая, не окажется ли на песке волчьих следов. Их было около десятка, и мне отчаянно захотелось хоть одного увидеть. В Ишпеминге я встретил охотника, который слышал однажды, как в округе воет волк, а также ответный вой с другого холма. Но было это на равнинах Йеллоу-Дог милях в двадцати к востоку. В Соединенных Штатах осталось всего три-четыре сотни местных волков. Их редко слышно, еще реже видно, разве что в неестественных обстоятельствах с самолета зимой на Айл-Ройял. Казалось, если я хоть одного увижу, вся судьба моя переменится к лучшему. Может, надо идти по следу, пока волк не остановится поприветствовать меня, мы обнимемся, я стану волком.

По прикидке было почти пять, когда я выбрался на гать из бревен и увидел в деревьях машину, голубую, невинную. Семь миль пройдено за десять часов. Путаный путь через лес наугад. Придется ночевать в машине, чтобы не возвращаться перед наступлением темноты.

На вечеринку пришел очень поздно, после обеда еще раз вздремнув. Моя невестка малоежка, поэтому мне достались две куропатки, съеденные до розовых костей и хрящей, хотя они на мой вкус слишком долго готовились. Сжевал даже «папин нос», как мы обычно называем костлявый огузок. В гости пришлось идти кварталов пятьдесят в легком опьянении, голова пьяна ровно настолько, чтоб не вполне чувствовать под собой ноги. Пол-галлона дешевого розового. Вежливый стакан для других, потом мне стакан для воды в десять унций. Много стаканов. До чего хорошо по весне идет розовое, усмехался я, пачкая третью салфетку соусом и птичьим жиром, застывшим у меня на усах. Теперь, топча осыпавшиеся кленовые почки, благоухаю персиковым бренди. Такой счастливый, что расцеловал бы пожарный гидрант, не будь на свете собак. Усы позволяют идти на запах грехов прошлой ночи. На темном углу у линии Кембридж – Сомервилл помочился на пожарный гидрант. Безусловно озадачив на несколько недель соседних собак. Они разошлют вопросы азбукой Морзе из лая и воя. Куда подевалось это новое существо?

К моменту моего прихода пик веселья на вечеринке явно миновал. Десятки людей растянулись на полу, сидели, развалившись. Абсолютно остолбеневшие. Кто писал о часах из красного тропического жасмина? Готовый помочь первокурсник говорит: я Боб, а ты кто? Суонсон, принц Оллстонский. О'кей. Вульгарный книгочей в липовых мокасинах «Уидженс», куда вшиты полдоллара с изображением Кеннеди. Воздух густо пропитан запахом конопли. Приятеля своего я нашел в спальне с текущими тупыми глазами, словно соплями намазанными. В правой руке толстая самокрутка из марихуаны, которую я поднял, раскурил, сделал три огромные затяжки, закашлялся. Сидевшая на комоде девушка сообщила, что есть и гашиш. Хорошо, думаю, было б попользоваться. Мордочка слишком круглая для привлекательной, говорит углом рта, характерно для высших восточных классов наряду с гангстерами и сводниками.

– Милый вечер, – заметил я.

– Неужели? – остроумно говорит она.

Был бы, если бы ты свою жирную морду высунула в окно.

Заглянул в гостиную, выясняя возможности насчет женщин. Ничего. Либо грязные, либо уродливые, либо потасканные. Вернулся в спальню, сменил мелодию, обменялся с луноликой любезностями. Она явно забыла, что я был тут несколько минут назад.

– Видно, вы, ребята, здорово поколбасили, – заключил я под оглушительную музыку «Битлз», распевавших «Мишель». – Спорю, тебя зовут Мишель.

– Если бы. – Она уставилась на свои ноги, топавшие и вихлявшиеся далеко внизу.

Предлагаю немножко пройтись, подышать свежим воздухом, она нехотя потащилась за мной по черной лестнице на улицу. Нигде никакой травы. Тянется переулок с семьюдесятью семью мусорными баками. В глазах у меня все смешалось. Лучше приниматься за дело. Обхватили друг друга за шею, я оглянулся в поисках подходящего места, которого не оказалось. Голые сиськи под уличным фонарем в конце переулка. Развернул ее, задрал юбку: без трусиков, одно гнездышко. Опустил руку, проверил, на месте ли член. Молния после наркотика издала пулеметную очередь. Член на месте, но дальше обычного. Наклонил ее, вошел медленно, без усилия. Она пару раз ойкнула и немножечко помычала. Смак-смак. Кончив, я поплелся обратно, шлепаясь на задницу и не чувствуя боли. Она лениво на меня оглянулась, поправила юбку, пошла назад на вечеринку. Я медленно вставал, путался в штанах, поднимая ноги. В ягодицу стукнула гофрированная бутылочная пробка. Я сонно поддернул штаны, вышел в переулок, повернул к Гарвард-сквер.

В машине было жарко, стоял затхлый запах. Пришлось выбирать: либо держать окна закрытыми и умереть от удушья, либо открыть и быть искусанным насмерть. Насекомые тоже Божьи твари, только меньше нас; мы это понимаем, имея хоть чуточку здравого смысла. Открыл банку венских сосисок, жалких червячков в теплом противном солоноватом соусе. Мухи жужжат в открытых дверях, среди них одна злонамеренная оса с торчавшим из хвоста жалом. Я спустился к ручью, который в том месте оказался шире, питаемый небольшими источниками с высоты. Был там еще маленький водопад с глубоким водоемом, куда с красивым неумолчным рокотом лилась вода. Здесь было бы приятно поспать. Никаких ночных шумов, ни медведи, ни левиафаны не тычут лапой в окно автомобиля. Сполоснул кусок марли, которым протирал ветровое стекло, чтобы повязать голову для защиты от насекомых. Потом быстро сбросил одежду, нырнул в водоворот, поплыл под бурлившей водой. Открыл глаза в белой насыщенной кислородом ледяной воде и позволил течению пронести меня сотню футов. Окоченев, выплыву в океан. Впрочем, сначала в Верхнее озеро. Только застряну в корягах и буреломе, голова ударится о скользкий валун, свет погаснет. Сезонный рабочий погиб, возвращаясь в море. Останков никто не нашел. Никто ничего не видел, кроме одного сердитого зимородка. Вылез, пошел назад по течению к постели из сосновых иголок, пробиравшей холодом до костей. Секунду постоял голышом на бревенчатой гати, прикуривая сигарету на солнце. Еще часа четыре до полной темноты, наступающей около десяти. Рано лягу спать, на рассвете пойду к себе в лагерь.

Свернулся в сумерках на заднем сиденье машины, пытаясь дышать через влажную марлю. Запах корпии, моющей жидкости, меловой пыли, риса по-испански в средних школах по всей стране. Сисс-бум-бах, сисс-бум-бах, вопли на баскетбольных играх. Шагаю от Бойлстона в Бостоне до поворота на шоссе номер 9. Направо на Чеснат-Хилл-Роуд, чтобы посмотреть на красивую загорелую девушку в Лонгвудском крикетном клубе, которая отбивает теннисный мяч от далекой бетонной стены. Волосы зачесаны назад, чтоб не лезли в глаза во время приближающегося матча с Брисом Поркером, испорченным, но симпатичным, стригущим купоны. Пой о несправедливости по всей стране, особенно там, где я из-за забора гляжу на длинные гладкие смуглые ноги, бегущие вверх к ягодицам. Блузка без рукавов, грациозные руки. Довольно рослая, грудь высокая, лицо удивленное. Похожа на Лорен Хаттон, модель из «Вога». Я довольно бегло просматривал в драгсторах «Севентин»[31]. Взглянула на меня, нахмурилась. Частный клуб, в списках 66 333 кандидата. У меня ровно двенадцать центов, куплю тебе лимонную коку. Вцепился пальцами в решетку ограды, военнопленный, пленник бедности и, разумеется, голода. Снова отводит холодный взгляд на расстоянии меньше тридцати трех футов, потом, не оглядываясь, направляется к далекому клубу. Я прихлопнул на опущенном сиденье машины единственного комара, забравшегося под тряпку, нацелившись в глаз. Ей явно не нужна моя бессловесная лимонная кока. Вернись, Бонни. Немедленно. Я не буду смотреть, глядя в небо без птиц. Возможно, второкурсница из колледжа Сары Лоренс, интересуется кризисом городов. Трахается с пятидесятипятилетним профессором политологии, косным глупым мистером Чипсом с седой козлиной бородкой, который ее усиленно потчует днем за кофе пузырьком с кантаридином[32]. В будущем я случайно с ней встречусь в нью-йоркской компании. Не стану обращать внимание. Может быть, дам пощечину одними кончиками пальцев. Она попросит прощения, скажет, лучше б я выпила ту лимонную коку, если бы знала, как ты знаменит. Вот именно. После недельного воспитания с бесконечными стратегическими ласками отдам ее посредственной футбольной команде из Африки. Или гарлемским «Глобтроттерам». У нее был шанс, а она его упустила. На пути через Чеснат-Хилл садовники подозрительно на меня поглядывали, спущенные с цепи мастифы гнали обратно в свой жалкий квартал. Милая девушка, прочитав это, ты узнаешь себя. Вспомнишь лицо, прижимавшееся к решетке «Циклон», пока не покрылось красными трапецоидами. Помнишь? Желаю тебе колостомии, геморроя, пиурии и шепелявого мужа с коротким членом. Чтоб ты сгнила между Дувром и Дедэмом. Чтоб с лошади своей свалилась. Даже не приближайся ко мне. Моего номера нет в справочнике, вообще телефона нет, уже слишком, слишком поздно.

Невозможно спать в машине. Я сел, закурил сигарету, пуская дым в ближайших комаров. Вылез из автомобиля, шел вверх по дороге, пока не заглох гулкий шум водопада. Сегодня цветет полная луна, волчья отрава. Привиделось, или я действительно увидел большую собаку, перебежавшую вдали дорогу. Койот или волк. Но мой запах наверняка отпугивает волков. Никаких собак здесь нет. Койот или галлюцинация. Волк должен быть хорошо виден днем.

На рассвете уложил продукты, наполнил из ручья фляжку, беспокойно проспав всего час. Поверх моих следов на бревенчатой гати там и сям виднелись следы маленького медведя. Пищу учуял. Я запер машину, направился к своей палатке, дойдя до нее до полудня, вдвое быстрее, чем искал машину. Плечи болят от лямок дешевого рюкзака, тело омертвело после кошмарной ночной бессонницы.

Бостон. Вечером перед запланированным отъездом я жутко напился у Джека Верта, съел полдюжины франкфуртских сосисок в тесте, сэндвич с сыром с плесенью и бермудским луком на черном хлебе. Все это вместе с двадцатью двойными «Джимами Бимсами» и несколькими кружками пива образовало существенную прореху в сбережениях. Впрочем, наверняка питательные преимущества. Спал на полу в своей комнате, доставленный туда некой неведомой доброй силой, может быть… хотя нет, не может. Иногда просыпаюсь внезапно перед рассветом, думая, что со мной в комнате кто-то есть. Дверь была открыта. Предчувствую, либо со мной произошло что-то страшное, либо произойдет в этот день. Встал с пола, крепко захлопнул дверь, потом постарался снова заснуть. Но не смог, сидел голый перед открытым окном, выходившим на крыши жилых домов через улицу. Может, все это означает, что сегодня я умру, – автобус сделает карамболь по медиане и перевернется. Впрочем, я быстро забыл о смерти. Предчувствовал смерть сотни раз, и, к счастью, все эти предчувствия были ошибочными.

Поднялся морской бриз. В комнате было душно и сыро, но бриз, крепкий, холодный, сильный в темноте, омывал меня свежим воздухом. Услыхал ворона, смутно его заметил на фоне неба с тонкой светло-красной полосой на востоке. Потом проснулись другие птицы, хотя первым послышалось воронье карканье. Вспомнилось, что один появившийся ворон – разведчик, однако за ним больше никто не последовал. Одинокий ворон.

Встал со стула, пошел к плите, перешагнув через чемодан. Чемодан унаследован от отца, из поддельной кожи со множеством трещин, сквозь которые видна подкладка. Клеенка трескается, обнажает внизу черный пласт, где рождаются и селятся вороны. Хотел выпить кофе, зажег газ, после чего живот, гениталии, ноги окрасились синевой. Какого цвета мертвец? Синий ворон со стоимостью билета до Нью-Йорка. Автобусный билет. Ни племени, ни братьев-воронов. В испуге зажег лампу, взглянул на руки, вены на предплечьях толстые, узловатые, синие. Кровь готова свернуться без предупреждения. Синий сгусток плывет вверх, огибая плечо, к бычьему глазу сердца. Раздраженно выпил растворимый кофе, оделся. Солнце уже было оранжевым продолговатым пятном света на дальней стене. Внизу задребезжали молочные бутылки. Возвращаюсь в детство, затаившись в тростнике, в лилиях, одна макушка, нос, глаза торчат из воды. Моя подружка, девочка в соседней кабинке, нерешительно входит в воду. Ей двенадцать, ниже шеи почти безволосая, пухлая, розовая, очень хорошенькая, с длинными конскими хвостами черных волос. Мы обменялись под водой приветствиями, а когда вынырнули вдохнуть, держась друг за друга, за озером над топью кружили вороны.

В воздухе стоял гнусный не по сезону холод, упорно лил дождь почти со снегом. Бостон лежал вроде мокрой дохлой трески с выпученными глазами. Неудобно нести тяжелый чемодан, я забросил его на плечо, потом попробовал держать перед собой, словно буфер от сырого ветра. Полный грязного белья и чрезмерного количества книг. Швырнуть бы его в канаву, начать начисто. Вскочил в трамвай до Парк-стрит и обрадовался, когда он из безобразия нырнул в темную дыру на Кенмор-сквер.

Импульсивно вышел на Копли, посмотрел в Сторивилле на «Хантингтон», клуб, оставшийся не у дел, где джазовые музыканты дарили сибаритам безумные, накачанные наркотиками сердца, которые откровенно рвались, кровь лилась на пол. Перешел Копли-сквер против движения – все гудели, только меня как-то не волновало, собьют или нет. Грандиозный судебный процесс навсегда избавит человека от финансовых бед, объявляет «Глоб». Лимузин из аэропорта, выскочивший перед Плазой, чуть меня не задел. Я там был лишь однажды, делая брачное предложение девушке, с которой мы сидели в баре с разукрашенным пологом, вертевшимся, как карусель. Чересчур много выпив, я попросил бармена дернуть рубильник, остановить распроклятую штуку. После этого нас попросили уйти, она заплакала, не потому, что нас вытолкали, а потому, что мое предложение оказалось столь недолговечным. Снова вскинул чемодан на плечо, направился к публичной библиотеке, где провел столько времени за чтением журналов и писанием своей дождливой горестной истории. В библиотеках масса чудаков. То же самое в Нью-Йорке и Сан-Франциско. Гадят на пол в туалете, бессвязно бормочут, досаждают всем и каждому. Однажды я видел, как молодой человек заорал в вестибюле «смотри», вытащил член, запахнул пальто и попытался выскочить в дверь, неуклюже запутавшись в турникете. Одна женщина вскрикнула, но большинство людей пожали плечами. Угнетающе. Ему требовалась помощь. Для начала повесить замок на молнию.

Вниз по Парк-стрит к автобусной станции, сел на скамью в ожидании челнока до Нью-Йорка, который ходит каждый час. Здесь никаких красот. В автобусах ездят те, кто плюет и рыгает, не принадлежат ни к каким институтам, в автобусах пересекают страну только что освободившиеся, все станции зловонные, полные бормотания, пропитанные запахом дизельных выхлопов, у прилавков закусочных, у питьевых фонтанчиков, в комнатах отдыха совершается свободный обмен смертоносными вирусами. Сижу рядом с черным солдатом, поговорили про «Брюинс», про «Патриотов»; спорт – безобидный общий интерес в залах ожидания. Кругом прохаживаются остроносые мокасины, не спускают глаз с ширинок, цепляются, ищут нуждающегося приятеля. Папочка ловкий, как ласка.

Выпил чашку гадкого кислотного кофе, потом наконец погрузился в автобус. На станции «Ньютон» вошла прелестная девушка, но подобраться к ней ближе не было возможности, поэтому смотрел ей в затылок, пока не заснул у границы Коннектикута. Дальше на остановке к ланчу у Хартфорда пригляделся поближе, и вижу: лицо у нее сплошь покрыто блестящими подкожными прыщами. В определенные дни кажется, будто вся прелесть исчезла с лица земли. Зубы прикрыты верхней губой, однако один торчит, навевая подозрения насчет клыков, вампиров в далеком прошлом, причем подобную предрасположенность вовсе не отменял учебник социологии, который она читала, закусывая на полуфразе и вновь поднимая глаза. Говорят, погибший бедняк. Высший класс тянет к теннису, к дорогостоящим водным видам спорта. И к воздушным полетам, когда бедняки в автобусах ездят. Иммигранты склоняются к изучению языка. Наконец, по Девятой авеню к желтоватому колониальному зданию автобусного терминала Портового управления. Нью-Йорк. Я собирался пробыть там лишь несколько дней, кое с кем повидаться; оставалась и очень слабая надежда получить долг у старого друга. Потом поеду домой в Мичиган, поработаю старателем, отправлюсь, может быть, в Сан-Франциско, снова начну там новую жизнь.