2 дня спустя

Моё новое платье восточного фасона было гораздо изящнее и роскошнее, чем то, которое мне сшила пани Ядвига. Чуть приглушённого красного цвета, с драпировками и прозрачным шлейфом, с тёмной вуалью, которой полагалось закрывать лицо под самым настоящим тюрбаном, с широким поясом, у которого была огромная круглая бляха в качестве застёжки. В середине бляхи сидел зелёный камень, отлично отполированный и похожий на изумруд. Но изумруд такого размера стоил бы целое состояние, так что я резонно предположила дешёвый полудрагоценный берилл.

Имелось у меня и платье русского образца — светло-серое со вставками из более тёмной ткани, с белоснежными кружевами и широким кринолином. Обе обновки сшила немногословная деловитая модистка, которую привезли ко мне в закрытой карете. Миниатюрная, но жилистая женщина без вопросов и свойственных дамам словоблудий сняла с меня мерки и на следующий день появилась с сундуком. В сундуке оказалось сие приданое вкупе с панталончиками, рубашками, корсетом, чулками, перчатками и туфлями. Венчали приданое красный тюрбан, свёрнутый по всем правилам Востока, украшенный пером и длинными подвесками из золота и камней, и шляпка — тёмно-серая, кокетливая, с усаженными на узких загнутых полях букетиком голубых искусственных незабудок и маленькой птичкой, к счастью, тоже неживой.

Богатство лежало в моей комнате. Раковский меня избегал. Я отчаянно скучала и желала хоть каких-нибудь событий, лишь бы не торчать в одиночестве. Впрочем, со мной в комнате торчал портрет женщины. И она всё больше мне напоминала кого-то, а кого — я вспомнить не могла. Но черты её — не слишком аристократические, простоватые и даже угловатые — знала. Видела когда-то. Конечно, художник мог и переврать. Но невозможность наложить имя на лицо меня угнетала и мучила днём и ночью…

— Барышню господин Раковский просят в столовую пройти.

Я резко обернулась. Лакей Степан стоял в дверях, прямой, как зонтик, и глядел в пространство. Он уже третий день не смотрел мне в глаза, видимо, не видел в этом надобности. А может, считал своё положение крепостного челядина выше, чем моё — пленницы-мещанки.

Закатив глаза с досады, я сообщила в ответ:

— Иду.

И застегнула верхнюю пуговичку халата. Посмотрелась в зеркало, поправила локон причёски. Я готова.

Может быть, сегодня я наконец узнаю, чего от меня надо этому негодяю?

Вышеуказанный негодяй уже сидел за столом в весьма домашнем виде — в рубашке и жилетке, в свободных панталонах и туфлях вместо ботинок. Увидев меня, жестом пригласил занять место. Лакей задвинул за мной стул, сервировал душистый суп с капустой, осведомился:

— Барышня желают шампанского вина или водки?

— Барышня желают морсу, — ответила из вредности. — Арсений Ильич, очень надеюсь, что вы позвали меня отобедать с вами не только из-за скуки.

— Приятного вам аппетиту, Татьяна Ивановна, — ухмыльнулся Раковский, пробуя суп. Почмокал, сказал лакею: — Дунька влюбилась, что ль? Пересолила, дура.

— Прикажете подать горячее? — невозмутимо спросил Степан, но хозяин отмахнулся:

— Богиня с ним, съедим. Татьяна Ивановна, ваши надежды оправдались. Мне от вас нужна услуга.

— Всего одна? — подколола я его. Суп и правда оказался чуток пересоленным, но это его не испортило. Щи с грибами — это просто райское наслаждение, да ещё и в печи приготовленные… Раковский прищурился:

— Одна, но весомая. А взамен — свобода.

— Какой вы добрый, — усмехнулась. — Что ж, излагайте.

— Мы разве спешим куда-то? Вы кушайте, Татьяна Ивановна, щички остынут. Или вам так моё общество неприятно?

— Да не то чтобы… Но согласитесь, Арсений Ильич, положение пленницы не слишком завидно. Хотелось бы побыстрее закончить со всем этим, а то у меня музыкальный салон, знаете ли… По миру пустят, если не следить за всем.

Он покивал со значительным видом, потом сказал словно невзначай:

— А ведь у меня куплен билет на сегодня в «Волшебную Флейту».

Я замерла. Какой шанс! Попасть в своё заведение, увидеть спектакль! Быть может, даже дать знак девчонкам, что я тут, что мне нужна помощь!

— Возьмите меня с собой! — воскликнула, умоляюще сложив руки у груди. — Прошу вас, мне необходимо увидеть вторую серию «Крепостной барышни»!

— Хм, — сказал Раковский, оценивающе глядя на меня. Потом одним махом выпил водку из рюмки и повторил: — Хм.

— Да не хмыкайте вы! Ну возьмите меня, вам же легче — я под присмотром буду.

— А в каком, извините, качестве вы собрались появиться в городе, Татьяна Ивановна? — съязвил он. Я пожала плечами:

— В качестве принцессы Фирузе, конечно. Модистка же пошила мне новый костюм! Вот я его и выгуляю.

— А какие у меня гарантии, что вы будете душкой и не начнёте кричать о похищении и незаконном удержании?

Я сладко улыбнулась:

— Разумеется, не начну, ведь я всё ещё под подозрением!

Раковский раздумывал недолго. Он прищурился, стукнул ладонью по столу и сказал с воодушевлением:

— Ну что ж, так тому и быть! Будьте готовы к пяти часам. А пока поразмышляйте, как выполните мою просьбу.

— Я-то поразмышляю, без проблем. Если буду знать, о чём речь. Какую услугу вы хотите от меня?

Я смотрела в его чёрные, цвета безлунной ночи, глаза и с замиранием сердца ждала ответа. Что нужно от меня этому гаду?

Раковский усмехнулся, налил себе ещё водки из хрустального лафита и спокойно сказал:

— Вы должны добыть одну вещь. Очень ценную.

— Какую?

— Бриллиантовое колье князей Потоцких.

В первый момент я даже не поняла, шутит он или говорит серьёзно. Даже улыбнулась робко, думая, что сейчас Раковский сделает то же самое и добавит: «Ха-ха, я пошутил!» Но этого не произошло. Хозяин города смотрел на меня с прищуром и ждал ответа.

— Вы с ума сошли? — спросила я растерянно. — Княжна моя подруга, да и Наталья Юрьевна прекрасная женщина…

Раковский молчал.

— Вообще-то вам проще это сделать! Послать кого-нибудь ночью, вскрыть сейф… — пробормотала, хмурясь. И в последнем усилии убедить его даже эмоционально взмахнула рукой: — Я не воровка! Это не мой профиль!

Раковский только брови поднял, потом отвёл взгляд и снова налил себе водки. Поднял рюмку, значительно посмотрел на меня и сказал:

— Я не говорил, что вы должны украсть колье. Добудьте его тем способом, который вас устраивает, и мы квиты.

— Квиты? — спросила я. — Квиты⁈

Ярость снова вскипела внутри, как пена на кипящем молоке. Я была готова прыгнуть через стол и вцепиться ногтями в наглую ухмыляющуюся морду Раковского, но как будто окаменела. Мы будем квиты. С чего бы это, интересно? Я Раковскому ничего не должна, однако он ведёт себя так, словно я украла у него поместье и слуг в придачу! Загнал меня в угол, в ловушку, а теперь требует долг отдать…

А я отдам.

Я ему так отдам, что от отдачи свалится и жопу отобьёт!

Глубоко вздохнув, чтобы успокоить разбушевавшиеся нервы, я взглянула на свою руку с ложкой. Дрожит. Меленько так… Спокойно, Татьяна. И не из таких передряг выбирались. Надо только хорошенько раскинуть мозгами и найти правильный путь. Чтоб и нашим, и вашим. Это трудно, очень трудно, но возможно. Всегда есть возможность вывернуться. Я давно поняла сию простую истину.

— Так вы согласны, Татьяна Ивановна?

Размеренный баритон Раковского больно ударил по ещё оголённым, как зачищенные провода, нервам. Я вздрогнула и вскинула на него взгляд. Он смотрел с обычным прищуром, подняв одну бровь. Левую. Где-то я уже видела такое выражение лица…

— Допустим, я согласна. Но что мне послужит гарантией?

— Это вы о чём?

— О том, что мне нужны гарантии. Допустим, я принесу вам колье. А вы меня отсюда не выпустите или, чего доброго, вообще кокнете, чтобы свидетелей не оставлять! Или выпустите, а полиция даже не подумает снимать с меня обвинения, а просто сцапает и отправит по этапу на каторгу⁈

Раковский откинулся на спинку стула и усмехнулся понимающе:

— Милая вы моя! Никаких гарантий нет и быть не может. Либо мы доверяем друг другу и сотрудничаем, либо…

Что это второе «либо» означало, выяснять я не собиралась. Как всегда всё держится на доверии. Беда в том, что ни я Раковскому, ни Раковский мне — оба мы друг другу не доверяем. Со вздохом пришлось согласиться:

— Что ж, похоже, выбора у меня действительно нет. Я согласна.

— Вот и прекрасно. Тогда мы выезжаем в четыре пополудни.

— Вы же понимаете, что я должна вернуться жить в город, чтобы добыть колье? — спросила я, доедая последнюю ложку супа.

— Ну разумеется, — кивнул Раковский. — Но вы же понимаете, что ни одна живая душа не должна знать о нашем договоре?

Сказал он это таким ехидным тоном, что мне стало не по себе. Да ладно, будь что будет, главное — выбраться отсюда, из-под охраны. Не сомневаюсь, что он приставит ко мне пару-тройку своих бандитов, чтобы следили, но это плёвое дело их вычислить, ведь у меня есть Уляша! Ох, надеюсь, она ещё в гостинице… Номер оплачен до сегодня, если не ошибаюсь.

Я встала, не дожидаясь, когда лакей отодвинет стул, и сказала, глядя в окно:

— Пойду одеваться. К четырём буду готова.

Видимо, Раковский отдал распоряжение практически сразу, как только я ушла, потому что служанки — одна в кокошнике, вторая в платке — появились через несколько минут и деловито принялись одевать меня. На этот раз костюм восточной принцессы был выдержан по всем правилам несуществующего Шахердистана: сначала я была облачена в тончайшую сорочку до бёдер, потом в нижние панталончики, в шаровары, в верхнюю рубашку и, наконец, в само платье, которое доходило мне лишь до колен. Ноги были закрыты, руки тоже, даже декольте не наблюдалось. Тюрбан прятал волосы, а вуаль прятала лицо. За два дня моя сурьма почти не смазалась с глаз.

Я была полностью готова нанести визит в мой музыкальный салон. Пусть и инкогнито.

Лакей Степан проводил меня к парадному входу, и я попала на широкое крыльцо, спустилась по ступенькам к щебёнке дорожки, на которой стояла карета — большая, широкая, чёрная, дорогая даже на вид. Кучер, склонившийся в почтительном поклоне, предупредительно распахнул дверцу и протянул мне руку, чтобы я оперлась на неё. Внутри кареты на обитом светлым шёлком сиденье ждал Раковский — невыносимо элегантный в смокинге с синеватым отливом и в высоком цилиндре. Я уселась напротив, отстегнула булавку, освободив лицо от вуали, и задала единственный вопрос, который забыла задать раньше:

— Зачем вам это колье?

— Зачем вам это знать? — лениво ответил вопросом Раковский.

— Как все женщины, я любопытна.

Он усмехнулся и постучал кончиком трости в стенку кареты. Та тронулась. Я ухватилась за ручку над сиденьем. Раковский поджал губы и, немного подумав, сказал:

— Алмазы уникальны. Очень редки. Их свойства зависят от размера и цвета, но практически любой бриллиант может лечить.

— Другие камни тоже могут лечить, зачем же вам это колье?

— Бриллианты из колье Потоцких настолько старые, что лечат почти мгновенно неизлечимые болезни. Моя дочь больна. Мне нужно это колье. Вот и всё, что я намерен вам сказать.

— Дочь? — удивилась я. Раковский смотрел в окно, потом сказал:

— Да, у меня есть дочь. И вы добудете мне колье, чтобы я мог спасти её.

Из миллиона вопросов, которые родились разом в моей голове, я не задала ни одного. Да и вообще не произнесла больше ни слова, пока мы не въехали в город. Уже знала, что больной ребёнок перевесит все сомнения и душевные терзания. Дружба с княжной и уважение старой княгини даже рядом не стояли с жизнью девочки.

А на улице, которая вела к «Волшебной флейте», я спросила:

— Как её зовут?

— Кого? — слегка удивился выдернутый из своих мыслей Раковский. — А, мою дочь? Мария.

Мария. Маша. Как мою маму…

Ёжкин кот!

— Скажите мне, господин Раковский, кто на портрете в той спальне, — я хотела сказать «моей», но вовремя опомнилась, — куда вы меня поселили?

— Эк вы, Татьяна Ивановна, скачете-то мыслями! — усмехнулся он. — Это женщина, которую я когда-то любил.

— И где она теперь?

— Осталась в прошлом.

Он сказал это так глухо и закрыто, как мог бы сказать Платон о своей умершей жене. И даже руки на груди скрестил, положил ногу на ногу. Не хочет разговаривать о ней. А зря. Мне очень хочется узнать, как и когда он встретил мою мать.

Да, она была нарисована в платье этого мира, этой эпохи. Но это была она. Родинка над губой, форма носа, глаза — внешние уголки чуть ниже внутренних, овал лица, который я знала с фотографий дома. Сомнения ушли, когда я узнала имя женщины с портрета. Не бывает таких совпадений…

Раковский был в моём мире.

Да мало ли кто ещё был в моём мире! Вот Аглая песню про коня знает, значит, кто-то пел её… Возможно, даже сам Раковский! Или… Или он родился, как и я, в том мире, откуда я пришла, и как-то попал сюда. Конечно, он никак этого не выдал, но стоит присмотреться и прислушаться, вдруг вылетит какая-нибудь фразочка.

И фразочка вылетела — как нарочно, чтобы подтвердить мои подозрения. Когда мы остановились неподалёку от салона и я удивилась количеству самых разнообразных экипажей, сгрудившихся в беспорядке по обе стороны улицы, мой спутник недовольно поморщился и пробормотал себе под нос:

— Паркуются, как олени, чес-слово…

Думал, что я не слышу, ага! А я всё сразу поняла. Да, наш. Из девяностых или нулевых. Не знаю ещё, как мне это пригодится, но обязательно пригодится. Профессию он явно не тут освоил, оттуда принёс…

— Включайтесь в роль, Татьяна Ивановна, — буркнул мне Раковский и выскочил в распахнутую кучером дверь. Я тихонько вздохнула, хотела было опереться на протянутую слугой руку, но вовремя спохватилась. Ни один мужчина не должен коснуться принцессы Фирузе, даже чтобы помочь ей выйти из кареты!

Выскользнув мимо удивившегося кучера, я больно ударилась локтем о дверцу и зашипела из-под вуали так, что Раковский обернулся и смерил меня непонимающим взглядом. У меня не было никаких других способов выразить ему своё презрение, кроме глаз. Сощурилась и очень сильно постаралась обдать его ледяным душем — фигурально выражаясь. Уж не знаю, получилось или нет…

Я сама поднялась по ступенькам крыльца, следуя чуть позади Раковского. Вошла в предусмотрительно открытую дверь, и меня окатило душем из запахов, звуков, красок. Да, можно гордиться девчонками! Они продолжали держать марку нового салона и без моего участия. Пахло сиренью, белые и фиолетовые букеты которой украшали зал. Вдоль стен лилась волнами лёгкая музыка — это Аннушка, уже переодетая в платье крестьянки, играла какой-то романс в вольной аранжировке. Данилка, который работал швейцаром, был наряжен в настоящую ливрею — красную с золотыми кантами, только без кепи, но волосы его тщательно причесали на косой пробор и до блеска смазали брильянтином. Я умилилась при виде серьёзного и ответственного мальчишки, но сразу испугалась, что могу выдать себя, отвела взгляд.

Высокопоставленные гости сидели в креслах и стояли возле них. Шампанское вино господина Сыромятникова шло на ура. Заказала ли Аглая ещё? Как бы не закончилось в середине вечера… Нам тоже предложили бокалы, и Раковский взял, а я, памятуя о своей роли, качнула тюрбаном. Подвески звякнули, на меня глянули любопытные глаза Настасьи, которая разносила напитки на подносе. Секунды две я смотрела на неё почти умоляюще. Чёрт его знает, чего хотела, может быть, чтобы она меня узнала… Но пришлось отвести взгляд. Не стоит пока выдавать себя.

— Принцесса, — тихий голос Раковского тронул мой слух. — Прошу, садитесь.

Он указывал на свободный диванчик, и я опустилась, грациозно расправив складки дорогих тряпок. Спинку держать прямо, ни на кого не смотреть, проявлять умеренное любопытство. В горле пересохло, голова кружилась. А ведь неделю назад я была здесь хозяйкой, в самой гуще праздника, принимала гостей, смеялась, шутила… Сейчас же скрываюсь ото всех: от полиции, от друзей и знакомых, от бандитов! Даже неуютно стало в собственном заведении, на которое потратила столько времени и сил.

По спине пробежала дрожь. К нам подошла, шурша юбками платья, княжна. Лиза, подруга моя ненаглядная! Как бы чего ни ляпнула! Я сжалась внутренне, молясь про себя, а сама вскинула на неё густо подведённые глаза. Елизавета Кирилловна посмотрела удивлённо, но тут же взяла себя в руки, улыбнулась и своим звонким высоким голоском сказала мягко:

— Ваше высочество, принцесса, рада видеть вас здесь, среди нас.

За меня ответил Раковский:

— Благодарю вас, госпожа Потоцкая, принцесса счастлива, хотя и не может выразить это словами.

— Господин Раковский, если не ошибаюсь? — осведомилась Лиза светским тоном. — Не думала, что вы знакомы с принцессой.

— Я был представлен ей несколько лет назад при дворе её батюшки, — не моргнув глазом соврал мой спутник.

Лизонька, дорогая моя, пойми и заподозри! Умоляю!

Она улыбалась, говорила что-то несущественное, но взгляд стал настороженным. Конечно, она всё поймёт, она же умница, она в курсе, что Шахердистана не существует, равно как и моего батюшки, и его двора. Но промолчит, разумеется, встревожится, возможно даже побежит в гостиницу после этого вечера…

Ох, господи, ведь я должна уговорить её отдать мне бриллиантовое колье! То самое, которое когда-то отобрала у Данилки и вернула ей в день нашего знакомства. То самое, которое княжна решила заложить в ломбарде, чтобы ссудить денег графу Черемсинову.

Чёрт…

Здесь есть какая-то связь.

Но обдумать её я не успела, поскольку в середину зала вышел Захар, одетый в слегка потёртый фрак, и объявил густым баритоном:

— Дамы и господа, убедительно прошу вас занять свои места, ибо мы начинаем наше представление. «Крепостная барышня», пьеса по сочинению Антона Парфёновича Лябинского, серия вторая.

Он помолчал секунду, ожидая внимания всего зала, и провозгласил:

— Горькая судьба!

Вероятно, это Лябинский сам придумал называть каждую серию отдельно, потому что мы с ним забыли обговорить этот момент. Неглуп он, литератор. Вот и теперь зал разразился аплодисментами, а на сцену вышла Аннушка. Без пафоса, почти даже натуральным, обыденным голосом она завела шарманку, которая должна была разжалобить даже самое чёрствое сердце:

— Ах, зачем⁈ Зачем так случилось? Если я родилась в крепости, зачем мой господин вырастил меня, как собственную племянницу⁈ Зачем возвысил над остальными, над ровней мне, дал надежду на иное будущее, которого у меня быть не может, никак не может⁈ Теперь, когда он умер и лежит в сырой земле, я страдаю, прислуживая новому хозяину. А ведь могла бы жить спокойно, ежели бы с детства знала своё положение, своё место!

Она вскинула руку и точно выверенным жестом лицедейки прижала тыльную сторону кисти ко лбу, выражая всю боль свергнутой в пучину угнетения бывшей барышни, ныне крепостной Аннушки. А я вдруг сообразила. Она не играет. Она живёт эту роль. И не потому, что такая уж хорошая актриса.

Потому что Аннушка — настоящая Аннушка — именно в такой ситуации и находилась. Моя аристократка, говорящая на нескольких языках и отлично играющая на рояле, на самом деле была выращена барышней и опущена в какой-то момент до крепостной служанки…

Вот уж точно: горькая судьба. Но как же эта девушка попала в бордель мадам Корнелии?