Спектакль безо всяких сомнений удался. Лябинский обладал несомненным талантам к сентиментальным драмам, в моё время называемым звучным словом «стекло», поэтому в конце второй серии практически все дамы в зале прижимали к глазам кружевные платочки, а мужчины смущённо покашливали в кулак, чтобы никто не заметил, как они взволнованы судьбою бедной Аннушки.

Я старательно изображала из себя ни черта не понимающую иностранку, из вежливости хлопающую в подражание остальным, а из сердца так и рвалось ликование. Как же здорово работает моя идея! Как девчонки играют! А Захар-то, Захар! Из него получился великолепный злодей! Ведь бывший нищий, а так правдоподобно изображает аристократа! Аглая же отличная хозяйка салона, вон как подменяет меня и всё организует.

Шампанского вроде хватало. После спектакля, как и в прошлый раз, устроили танцы, пение, потом Аннушка играла на рояле, и только тогда ко мне подошла Елизавета Кирилловна. В её красивых глазах уже не было тревоги, только любопытство. Она смотрела на меня несколько секунд молча, а потом протянула руку, приглашая встать:

— Принцесса Фирузе, прошу. Я должна сделать важное объявление.

Внутренне трепеща, я поднялась. Что задумала подруга? Ведь она не выдаст меня? Нет, конечно же, нет! Только не Лиза. И всё же внутри предательски сжалось — в районе солнечного сплетения, тревожная кнопка, как я называла это ощущение. Княжна улыбнулась так ласково и покровительски, как будто хотела меня успокоить, и громко сказала, обращаясь к гостям:

— Господа! Минутку внимания, господа!

Её высокий ангельский голосок прозвучал переливом дверного колокольчика, который извещает всех о чём-то неожиданном, и зала вдруг затихла. Дамы и джентльмены обратили свои взоры на нашу парочку, я смутилась, не сообразив, как мне себя вести. Что должна делать восточная принцесса, когда на неё беззастенчиво пялится высший свет другого государства? Однако Лиза в наступившей тишине взяла всё в свои маленькие нежные ручки, продолжила:

— Позвольте представить вам принцессу Фирузе, дочь шаха Шахердистана. Её высочество пытается изыскать средства, чтобы спасти свой народ от бедствия, постигшего страну после долгой и кровопролитной войны.

Я потупилась, чувствуя неприятный стыд. Вовлекла в эту игру, в ложь самое чистое и непорочное существо этого мира… Сволочь я… Но молчание господ и дам изменилось, стало сочувственным. Лизонька же, вдохновившись, набрала в грудь воздуха и сказала громко:

— Мы с маменькой не могли остаться в стороне и решили дать благотворительный бал! Вы все приглашены завтра в обыденное время в Потоцкое. Поможем простому народу, голодающим детям и бедным женщинам, оставшимся без защиты мужа! Господа, господа! Я рассчитываю на вас!

В зале зашушукались, переглядываясь, согласно кивая, ища поддержки соседа или соседки. Елизавета Кирилловна выдержала красивую театральную паузу и добавила лукаво:

— А вечером вы увидите фейерверк! У нас есть мастер своего дела, обещаю вам незабываемое зрелище.

Похоже, именно фейерверк убедил гостей. Я сразу поняла, что все придут. Прибегут! Ещё и денег принесут. Вот и Лиза поняла это, сжала мою руку, будто подбадривая. Я поклонилась ей по восточному обычаю и, выпрямляясь, шепнула как можно тише:

— Заходи вечером в гостиницу.

— Зайду, — почти одними губами ответила она. А нас окружили представители высшего света, кланялись, выказывали своё почтение принцессе, пришлось играть роль ничего не понимающей иностранки. Так странно было видеть их всех с блеском в глазах — с блеском преклонения перед коронованной особой, пусть даже и не русской… Нестерпимо захотелось к своим девочкам, в мой маленький кабинетец разобрать счета и пообедать пирожками с капустой, запить их чаем из трактирного самоварчика!

Но нет, пришлось терпеть светские приветствия, кивать, прятать глаза от жадных мужских взглядов, постукивая от нетерпения носком загнутого бабуша по натёртому воском паркету. А потом меня отобрал у гостей Раковский, заявив несколько бесцеремонно:

— Принцесса устала от новых впечатлений, она желает отправиться в гостиницу, чтобы отдохнуть.

Я взглянула на него почти с благодарностью, с ужасом представила завтрашний бал, на котором я снова стану центром внимания до самого фейерверка, и последовала на выход. Наткнулась взглядом на Захара. Он выглядел озадаченным, и нос его слегка подёргивался, пока мужчина провожал меня глазами.

Однако на выходе я сразу забыла про вышибалу-актёра. Раковский подождал, пока подъедет экипаж, засунул меня внутрь безо всяких политесов и, сев рядом, сказал жёстко:

— Я надеюсь, что вы, Татьяна Ивановна, не забыли про наш уговор. Помните, что от вас и только от вас зависит, где вы окончите свои дни: на каторге или в вашем салоне.

Хмуро глядя в окно, я ответила:

— Помню. А ещё помню, что вы мне пообещали полную свободу действий.

— Именно поэтому вы сейчас едете в гостиницу, а не ко мне в имение.

Я только усмехнулась. Из имения мне никак не добыть для него колье. А вот завтра на балу… Нет, я не стану красть бриллианты у Лизы. Я их попрошу. Глупо, да, но с аргументом «от этого зависит моя свобода» Лиза не сможет поспорить.

А потом — очень-очень потом, когда-нибудь позже, после освобождения и очищения своей репутации — я обязательно верну колье хозяйке и покаюсь. Покаюсь за всё, вымолю прощение и у Лизы, и у богини.

До гостиничного номера меня отконвоировал Раковский самолично. Он даже дверь распахнул передо мной и сказал на прощание:

— Свидимся завтра на балу, принцесса Фирузе.

Ответом я его не удостоила и вошла в номер с гордо поднятой головой. Дверь за собой закрыла сама и уставилась на Уляшу.

Ну а чего ещё было ожидать от вчерашней нищенки?

Разумеется, когда работодатель отсутствует, работник бухает. Уляша виновато глянула на меня, потом на инсталляцию из бутыли мутного самогона и нескольких вяленых рыбин неаппетитного вида, а когда я прищурилась неодобрительно, сказала нарочито радостно:

— Татьяна! Уж и не чаяла тебя увидеть!

— А я вот она. Интересно знать теперь, не ты ли меня сдала Раковскому? — ответила я ей вопросом. Уляша широко распахнула глаза и замотала головой, мол, не она. Ей, собственно, и ни к чему это было бы делать, но не спросить я не могла.

А, всё равно уже, ей-богу. Ноги совсем не держали, и я со стоном опустилась на широкую кровать. Распласталась звездой, сбросив в сторону дурацкий тюрбан, и сказала в никуда:

— Как же мне хочется есть…

— Тараньку будешь? — слегка заискивающим голосом спросила Уляша. Я мысленно закатила глаза и только сейчас поняла, как же в номере воняет этой жуткой рыбой! В голове возник образ тухлой рыбины с потёкшими боками. Я булькнула, подхватилась и бросилась в угол, где находился фаянсовый ночной горшок, вделанный в простенькое, но элегантное кресло. С ума сойти, ведь даже не пила ничего! С чего ж блевать-то? От запаха рыбы? Не такой уж он и сильный… Да и люблю я вяленую рыбку иногда поесть…

Эта мысль промелькнула, уже когда я вытерла губы и выпрямилась. Представив, как сую кусок рыбы в рот, снова почувствовала рвотный позыв и обречённо склонилась над «унитазом».

Уляша всполошилась, засуетилась:

— Милая, что с тобой? Ужель заболела? Доктора звать?

— Рыбу убери, — пробулькала я из-за ширмы, мучительно пытаясь остановить безобразие. Но разве можно остановить извержение вулкана или цунами? Заболела… Отравилась, но чем? Или… Ох, мама дорогая! Это невозможно, я же таблетки пью!

Пила.

Выпрямившись, я услышала, как за спиной Уляша шуршит промасленной бумагой, в панике бежит в коридор с рыбой, и схватилась за свою грудь. Так и есть — набухла и побаливает. Так у одной из девчонок было, когда все симптомы наличествовали, а тесты были отрицательными. В конце концов симптомы победили…

Но я не могу быть беременной!

А почему, собственно, не могу? Я же замужняя дама. То есть, уже вдова… Платон погиб на дуэли, но оставил мне маленький подарок на вечную память.

Приложив ладони к животу, я вдруг испугалась. Ребёнок? Здесь, в этом мире? Тут же нет нормальной медицины, нет УЗИ, нет элементарной гигиены! Тут помереть от родов — раз плюнуть! Мамочки, нет! Я не хочу! Я не могу!

Скрипнула дверь, и я выглянула из-за ширмы. Уляша притаранила поднос с самоварчиком и пирожками.

— Сейчас покушаем, сейчас чайку попьём, — приговаривала женщина, расставляя всё добытое на столе, потом посмотрела на меня с опаской: — Иль чего посерьёзней у тебя?

— Посерьёзнее, — вздохнула я, садясь за стол. — Я пока не уверена, но…

— Понесла, — почти утвердительно вздохнула и Уляша. — Ну что ж, быва-ает. А муж-то есть у тебя? Иль то от полюбовника?

— А какая разница? — спросила я, с тоской глядя на пирожки. Попробовать, что ли? Пустой желудок сжался, есть хотелось до невозможности, но я боялась, что корм окажется не в коня. Уляша пожала плечами, наливая в чашку слабенький чай цвета сена:

— И правда что. Дитю, ему без разницы, кто папашка. Всё в руках Богини, она деток нам посылает, нам, бабам. Без мужика тяжко, это да, только не пропадёшь ты, Татьяна. Ты бедовая, сразу видать!

Я фыркнула, грея руки о чашку. Потянулась за пирожком, осторожно понюхала его. Вроде бы желудок не протестует. Откусила попку — оказалось, что внутри варёная картошка! Мой любимый! Не сравнить с Акулиниными, но пирожок вкусный!

Не бедовая я. Я сейчас маленькая испуганная девочка, которой сказали, что детство закончилось и больше никогда не будет ничего хорошего, только одни сплошные неприятности. Аж слёзы к глазам подступили, горло предательски сжалось и захотелось разреветься.

Но плакать, как я давно поняла, дело удивительно непродуктивное. Проблемы мы будем решать, как всегда: по мере их появления и увеличения. В конце концов, беременность пока не подтверждена. Обойдёмся без вина и постараемся не совершать подвигов, а там видно будет. Вдруг отравилась всё-таки? А завтра у меня бал в мою честь со сбором средств в пользу бедствующих шахердистанцев.

— Мне нужно выспаться, — с набитым ртом сообщила я Уляше. — Завтра бал, ты пойдёшь со мной. Потом я с тобой расплачусь и отпущу, согласна?

— Так а я чего, я ничего, мне и у тебя в услужении хорошо живётся, — пробормотала та, краснея. Я пожала плечами:

— Если так, то оставлю.

Глаза закрывались сами по себе, и я, жмотнически заграбастав себе ещё два пирожка, переместилась на кровать. Уляша как бы между делом стащила с меня верхний кафтан и бабуши, почти профессионально уложила под одеяло и вздохнула напоследок, вынимая из моих обмякших рук еду. Я отметила тот факт, что у меня отняли пирожки, но сил на протест уже не было. Я уснула.

И проснулась как будто от толчка.

В комнате был кто-то посторонний.

Опять⁈

Да что ж такое! Никогда меня в покое не оставят… Даже выспаться нельзя в этом мире бедной несчастной беременной девушке!

Я приподнялась на локте, пытаясь разглядеть того, кто осмелился нарушить мой сон, и услышала знакомый голос:

— Проснулась, сестрица? Ну ты и горазда дрыхнуть!

— Гордей, чтоб тебя мухи съели, — выдохнула я, снова опускаясь на подушку. — Не нашёл другого времени, чтобы меня навестить?

— Дык чё, с утречка забежать, чтоб меня срисовали портье с горничной? И заодно твои соглядатаи?

— Какие ещё соглядатаи? — удивилась я. Сон как рукой сняло, и я встала, накинув кафтан. Направилась к окну, но сильная рука старого знакомца удержала меня. Гордей шикнул:

— Женщина, не пали контору. Под окнами ж торчат, увидят, оно тебе надо?

— Не надо, — согласилась я, аккуратно освобождаясь от его пальцев. — Я потихонечку посмотрю.

— Та… — отмахнулся паренёк. — Двое их. Один у фонаря, знаю этого. Батин человечек. А вот второго видал где-то, но никак не вспомню. Он лучше других прячется.

— Может, полицейский?

Гордей пожал плечами, и его белые зубы блеснули в неясном свете луны:

— Может и он, а может, у тебя, сестрица, завёлся поклонник?

— Ещё один⁈ — фыркнула я. Выглянув очень аккуратно из-за занавески, увидела первого — бандита, а вот второго действительно нигде не было. Но сердце отчего-то ёкнуло, будто собиралось провалиться в пятки. Меня вовлекли в опасную игру. Дай боже выбраться из неё без особых последствий! А главное — живой. Ведь у меня теперь есть для кого жить…

— Ладно, братишка, — передразнила я Гордея. — Ты чего припёрся?

— Так ты ж сама мне задание давала, Татьяна свет Иванна, — удивился он. — А я завсегда выполняю, о чём попросят.

Задание? Какое ещё задание? А, точно, я же послала его допросить бабу, которая меня якобы видела на месте преступления. Я схватила Гордея за руку:

— Ну⁈ Узнал?

— Узнал, — он самодовольно надулся и стал похож на распушившего хвост павлина. Но замолчал, держа интригу. Пришло ткнуть его пальцем в бок, чтобы заставить говорить. Обиженно потирая межреберье, Гордей буркнул: — Ну тебя, чего сразу драться-то?

— Говори, чего узнал!

— Нашёл я подворотню, нашёл бабу. Зубы поскалил, глазами поблестел на неё, и она размякла. Сынка, грит, в солдаты забрить хотели, а тут так удачно этого графа прирезали прямиком у ейного дома. Так человечек к ней тотчас притёрся, всё вызнал, выведал, велел говорить полиции, что видала она даму в золотом платье, а за это сынка ейного оставят ей. Баба ажно удивилась: как, грит, в золотом, неужто и правда в золото обряжаются. А тот человечек расписал ей: не настоящее, грит, золото, а будто бы цвет такой, сияет и в темноте.

— Человечек, — повторила я задумчиво. — Интересно, человечек тот не из полиции случаем?

— Ежели б фараон был, чего б ему дома бабу улещивать? — резонно ответил Гордей. — Он бы в участок вызвал и там велел подписать, чего угодно. Я съем пирожок, а, сестрица?

Я отмахнулась, мол, делай что хочешь, и парень сразу запихнул в рот полпирожка. Зажевал и с набитым ртом продолжил:

— Мыслю я, тебя, Татьяна свет Иванна, крепко подставили, а вот кто и за что — то мне непонятно.

— Да мне, Гордей свет Арсеньевич, и самой ничего не понятно, — вздохнула, машинально отщипывая кусочек чуть подсохшей мякоти пирожка, и нахмурилась: — Кому я помешать могла? Девок, вроде, не обижала. Ну, Ксенофонта выгнала, разве ж это повод, чтобы меня в тюрьму?

— Кого? — насторожился Гордей.

— Ксенофонта, управляющего борделем.

Парень покрутил головой, серьёзно сказал:

— Ежели мы об одном типе говорим, то Ксенофонт это батин управляющий. Он у мадам Корнелии служил, а батя под собой держал «Пакотилью».

— Что ты говоришь⁈ — почти и не удивилась я. Значит, всё-таки Ксенофонт. Вот гад! Но способен ли он придумать такую хитрую комбинацию? Не уверена. А вот серьгу мою достать мог. Через одну из девиц. Знать бы только, какую именно… Наверняка это была Прасковья, она меня терпеть не может и она же самая бесталанная.

Ксенофонт — ставленник Раковского. Раковский — деловой партнёр мадам Корнелии. Всё у них было хорошо, пока не появилась я и не принялась переделывать заведение на свой лад. И кого-то это не устроило.

— Я, кажется, поняла… — сказала растерянно и глянула на Гордея. — Твой отец решил от меня избавиться. Но зачем?

— И правда что, зачем? — повторил он вслед за мной. Голубые глаза блеснули в лунном свете как-то особенно цепко. Вполне разумно парень сказал: — Батя обычно договаривается, а убийство — это уж совсем крайний случай.

— Подожди, подожди… — пробормотала. — Никак не могу чётко сформулировать…

Дело не во мне.

Кто я такая? Никто, и звать меня никак. Дело в другом. Черемсинова убили, как бандита… Меня в тюрьму. Бизнес отжали качественно. Лихие девяностые какие-то! С поправкой, правда, на местную эпоху… И за всем стоит Раковский, дёргает за ниточки, как кукловод. Зачем ему всё это?

Добыть бриллиантовое колье, чтобы вылечить ребёнка?

— Гордей, а у тебя сестра есть?

Спросила задумчиво и глянула на парня. Он наморщил лоб, не понимая, к чему я веду, и ответил удивлённо:

— Есть, а что?

— Ничего, — пробормотала я.

Сестра есть. Хоть тут без обмана. Ладно, может, и вправду спасти дочь… Хотя таким сложным путём действовать немного глупо.

Зачем убили Черемсинова?

Или не зачем, а почему?

И почему, чёрт подери, его не убили до дуэли, тогда бы Платон остался жив…

В голове вспыхнуло ярким светом внезапное озарение, и я схватилась за сердце, которое застучало быстро-быстро, загоняя само себя в бешеный галоп. Разрозненные части паззла вдруг сложились в одну чёткую картинку. Не хватало лишь одной детальки. Но вложить её в уже оконченный паззл я смогу только завтра, когда поговорю с Лизой.

Почему она не пришла, как договаривались?