Оставшись в одиночестве, я глубоко вздохнула и огляделась по сторонам. Нет, конечно, жить тут можно. Если ободрать малиновый кошмар со стен. Прошлась к окну, отодвинула длинную складчатую штору и выглянула наружу. Отлично ухоженный парк, покрытый газоном — коротко подстриженной, будто бархатно-ворсистой, светло-зелёной травой. Огромная лужайка, на которой кое-где виднелись огороженные аккуратными палисадами клумбы, а ещё беседка — большая, окружённая шпалерами с зазеленевшими ростками не то винограда, не то хмеля.

Красиво.

Безлюдно.

Пустая тюрьма, только для меня. Не слишком ли расточительно?

Так, всё это очень хорошо, но чем мне тут заняться? Ходить кругами по комнате — это самое плохое занятие, которое можно придумать заложнице в заточении. Так и с ума сойти недолго!

Я детально обследовала покои, любезно выделенные мне господином Раковским. К салону прилегала спальня с узкой кроватью под шёлковым балдахином цвета крема, которым обычно делают розочки на торте, с туалетным столиком, с огромным зеркалом в золоченой витой раме, с плотными бордовыми шторами на высоких окнах. В простенках висели картины: симпатичные пасторали, морская баталия и портрет. Женщина какая-то в роскошном платье. Правда, не в таком откровенном, как мадам Корнелия… Хм, почему я вспомнила о портрете мадам? Эта женщина на мою работодательницу совсем не похожа. На кого-то похожа, но не могу вспомнить, на кого именно.

Да и вообще!

Какая мне разница⁈

Надо думать над тем, как свалить из гостеприимного дома господина Раковского. А я портреты разглядываю… Как мне там сказал хозяин? Везде его люди? Ну, посмотрим. Надо осмотреться, пожить пару деньков, а потом составить план. То есть, уже сейчас мне совершенно ясно: я не останусь ни в коем случае, не стану служить Раковскому, не стану марионеткой в его руках. И вообще…

Что именно вообще, я додумать не успела. Дверь за моей спиной тихо и протяжно мяукнула, отворившись, и, обернувшись, я увидела двух баб в лаптях, сарафанах и светлых холщовых рубахах с вышивкой. Одна из них носила самый настоящий кокошник на гладко причёсанных волосах, вторая, как и Глафира, была в платочке. Она держала в вытянутых руках цветную ткань, и я сразу не поняла, что это. Оказалось — халат. Широкий, но стянутый в поясе, на пуговицах, с волнистой оборкой по подолу и длинными рукавами-раструбами. Служанка взяла его за плечи и показала мне. Я спросила:

— Что это? Подарок господина Раковского?

Женщина помотала головой, пожимая плечами. Вторая, которая несла свёрнутые валиком чулки и домашние туфельки, сунула их под мышку и пальцем указала на свои уши, потом на рот, потом покачала пальцем в отрицающем жесте.

— Глухонемая? И твоя подруга тоже? — догадалась я. Женщина, которая смотрела на мой рот, радостно кивнула. По губам читают. Понятно. Вот жук этот Раковский! Подослал глухонемых служанок, чтобы я не смогла с ними договориться!

— Ладно, — махнула рукой. — Делайте, что хотите.

Меня тотчас взяли в оборот, раздели, обтёрли мешочками с ярким сладким ароматом роз, натянули чулки на ноги, сменили рубашку на свежую и облачили в халат. Выглядел он почти как платье, только уже в подоле. Приятный серый фон с тёмными узорами в виде листьев ползучего растения порадовал взгляд, который я бросила на себя в зеркало. Правда, к халату совершенно не идёт мой шляпко-тюрбан с вуалью. Я сняла его и небрежно бросила на кровать. Служанка в кокошнике тут же бросилась подбирать и складывать. Работящая… Небось, Раковский других не держит.

Служанка в платке с поклоном указала мне на туалетный столик. Что она от меня хочет? Девица поводила руками над головой, и я поняла: причесать хочет. Села, махнула кистью, мол, делай, что надо. Молчание давило. Всё же немые служанки — это глупо. С Лесси хоть поболтать можно было…

Снова стало грустно. Как там мои девчонки? Занимается ли Лесси с Варварой Степановной? Написал ли Лябинский второй акт пьесы? Через два дня должно быть новое представление, мы указали это в пригласительных билетах и особенно уточнили, что каждую пятницу посетители будут узнавать продолжение истории крепостной барышни… Эх, надеюсь, что Аглая взяла всё в свои руки и не загубит на корню моё супер-начинание!

Как бы проверить?

Глухонемая закончила меня причёсывать и скромно отступила назад, опустив руки. Я оценила:

— Очень красиво, спасибо.

Женщины переглянулись, поклонились и попятились к выходу. Я не стала их задерживать. Всё равно не поговорить… Но в дверях они столкнулись с вошедшим мужчиной, которого я опознала как лакея — одет он был в строгий тёмный фрак с белой рубашкой. Лакей склонил голову и, проводив служанок взглядом, сказал мне без особой почтительности:

— Барин просят вас выйти к обеду. Соблаговолите проследовать за мной.

Я соблаговолила. Чужой халат меня слегка раздражал, ибо шуршал неимоверно и покалывал в декольте. Вся ситуация раздражала гораздо больше, и, когда я добралась через коридоры и комнаты до столовой, следуя за прямой спиной лакея, то уже кипела изнутри. Будь в обеденном зале Раковский, я бы непременно поскандалила с ним.

Однако из-за стола мне навстречу поднялся собственной персоной Митька Полуян. Я смотрела на него несколько секунд, особенно на свежую разбитую, ещё сочившуюся сукровицей скулу, а потом сказала мрачно:

— Вижу, Дмитрий Полуянович, что вы уже пообщались с господином Раковским.

Он с трудом улыбнулся, тронув пальцами скулу, и ответил вполне миролюбиво:

— За тебя, Танечка, готов претерпеть и боль, и лишения. Да всё образуется, вот увидишь.

— Конечно, — я тоже растянула рот в улыбке, очень сильно стараясь, чтобы она не напоминала оскал, — вы с одной стороны, Антон Палыч с другой — всё просто отлично!

— Какой ещё Антон Палыч? — насторожился Полуян, но я не успела ответить. За меня это сделал хозяин дома, появившийся в дверях:

— Арсений Ильич. Моё имя Арсений Ильич, и попрошу его запомнить, госпожа Кленовская. Мы с вами долго будем соседствовать, поэтому…

Я решила, что произвожу в этом доме слишком хорошее впечатление, и прервала его начатый монолог истерическим возгласом:

— А я не желаю!

И по заветам великого Гешефта запустила прямо в ненавистную рожу Раковского фарфоровую супную тарелку.

Чёрт!

А ведь метко бросила! Но он уклонился, урод… Ещё и с таким видом, будто специально тренировался каждый день. Но мой гнев требовал выплеснуться наружу, поэтому я схватила другую тарелку, на сей раз мелкую, и послала её вслед за первой.

Но тут уж очнулся от ступора Полуян и вполне профессионально схватил меня сзади, обездвижив руки, зашипел в ухо:

— Да ты что творишь, Таня⁈ С ума сбрендила?

— Отпусти меня! — взвизгнула я. — Вы не имеете права — ни один, ни другой — меня удерживать силой! Я свободный человек и не потерплю такого со мной обращения!

— Девочка, да ты берега попутала, — спокойно сказал Раковский. — Я ведь хотел как лучше, в доме тебя поселил, за модисткой послал, чтобы тебе платьишки сшила. А ты бунтуешь? Не знаешь ещё, против кого пошла?

— Знаю, — ответила я с вызовом. — Против бандита, который не думает ни о чём и ни о ком, кроме самого себя! Вам деньги нужны, а мне моя свобода!

— Свобода? Да ты попадёшь на каторгу, как только выйдешь на улицу! — фыркнул Полуян. — Не дури, девка, покайся, в ножки упади Арсению Ильичу, может, и простит!

— Вот уж этого точно не дождётесь! Я с бандитами общалась, и все меня уважали. Все до одного! Потому что я всегда жила по правилам.

Вырвавшись из рук ослабившего хватку Полуяна, отскочила в сторону и схватилась ладонью за спинку кресла, чтобы не упасть на ватных ногах. Сердце стучало, как сумасшедшее. Чего я вздыбилась-то? Всегда ведь решала проблемы тоньше и полюбовнее! А тут вдруг сорвалась… Но смотреть на Раковского с вызовом пришлось всё равно.

Сгорел сарай — гори и хата!

Хозяин дома и города несколько секунд — очень долгих секунд — разглядывал меня с таким видом, словно раздумывал: а не придушить ли эту дуру на месте. Но, видимо, ему в голову всё же пришла другая идея. Раковский оглянулся на лакея, который стоял в дверях наизготовку, кивнул:

— Подавай.

Глухонемые служанки уже почти собрали осколки тарелок, и одна из девиц метнулась куда-то, принесла новую посуду. Лакей махнул рукой, обозначив начало обеда. Раковский же сделал несколько шагов до стола и сел в торце, на хозяйское место, сказал веско:

— Татьяна Ивановна, я думаю, что мы с вами обязательно найдём общий язык. Нужно только, чтобы вы уяснили одну простую вещь: здесь, в этом городе, всё зависит от меня. Я могу снять с вас обвинение в убийстве. А могу отправить на каторгу завтра же, без суда и следствия. Выбирать вам. А пока — давайте-ка пообедаем?

Глубоко вздохнув, я оглянулась на Полуяна. Он уже стоял за моим стулом, готовый задвинуть его. Подчинилась. Села. Лакей, а за ним и девушки, одетые, как мои служанки, принесли и поставили на стол супницу, блюдо с мясом — аппетитным, сочным, идеально тушёным, с соусом. А рядом — горшочек каши, горшочек чего-то квашеного, горшочек чего-то солёного… Как вишенка на торте, на столе появился графин с прозрачным содержимым, а лакей поднёс Раковскому на перекинутой через руку белой салфетке тёмную бутылку. Я узнала её. В салон на первый приём я покупала такое же шампанское. От Сыромятникова. Для нас дороговатое, для Раковского наверняка простоватое…

Обедали мы в молчании. Мужчины пили водку, я потягивала из хрустального бокала пузырчатое вино. Светских бесед не вели. О чём говорить со своим похитителем? Я с тоской жевала очень вкусное мясо и вяло думала: зачем я понадобилась Раковскому? Он приятельствовал с мадам Корнелией, белое с ней распивал… Может, ему нужен мой бизнес? Имел ли он с мадам какие-то левые делишки? Или у него доля в борделе? Нет, глупо, он появился бы раньше. Или мадам предупредила бы меня в письме… А что, если предупредить меня должен был Ксенофонт, а я его выперла в первые пять минут?

Хм, интересная мысль. Но, похоже, всё же неправильная. Нет, ради денег нет смысла меня удерживать в доме. Да и проще о них спросить сразу. Чего тянуть? Значит, дело не в деньгах.

А в чём?

Раковский промокнул губы салфеткой и отвалился от стола, густо и смачно рыгнул, потом улыбнулся и сказал:

— Что ж, покушали, пора и за дела браться. Ты, Митюша, поди, прогуляй Татьяну Ивановну по парку, покажи ей мои владения.

Последние слова его прозвучали как-то слишком значительно, и я тут же поняла: он хочет, чтобы я увидела тех, кто охраняет поместье, чтобы поняла своё положение и смирилась.

Штош.

Посмотрим и на это. В конце концов, очень полезно знать диспозицию вражеских сил на случай побега.

В том, что я сбегу, сомнений не было. А что ещё — ждать, как овце, пока перережут горло? Ну уж нет, это совсем не мой стиль.

Полуян между тем, повинуясь хозяйскому распоряжению, вскочил и застыл за моим стулом, чтобы отодвинуть его. Махнув остатки шампанского из бокала, я тоже встала и весело сказала:

— С радостью прогуляюсь, отчего бы и нет. Но вот моя служанка была бы мною очень недовольна, если бы увидела, что я выхожу из дома в этом!

— Модистка приедет позже, — сухо ответил Раковский. — Это очень занятая особа, представьте себе. Всё, я вас не задерживаю.

Вскинув голову, я молча вышла из столовой. Ишь! Не задерживает он нас! Вали, мол, деточка, гулять. А у него слишком много дел, наверняка криминальных…

Полуян легонько коснулся пальцами моего локтя:

— Танечка, сюда, душа моя.

«Душа моя»… Так стало горько, что хоть рыдай, хоть обрыдайся. Платон так звал меня, мой муж, моя любовь. Вот он был, улыбался, целовал меня, а вот его не стало. И я ещё не могу понять, как жить без него, как существовать. Вместо Платона вокруг чужие люди, которые относятся ко мне, как к собственности, чего он, единственный из всех имеющий на это право, никогда себе не позволял.

Да что же это за жизнь такая⁈

Голубое весеннее небо показалось серым, а зелёная трава выглядела отвратительно, когда мы спустились по ступенькам крыльца в парк. И Полуян, вышагивающий рядом, раздражал. Вот чего он тащится за мной? Погулять я могу и сама.

— Таня, не хмурься же!

Чуть было не рявкнула на него с яростью, но сдержалась. Всё же Полуян не виноват в том, что Раковский такой говнюк. Полуян меня прятал, и теперь понятно, что не только от полиции. Вместо рычания улыбнулась примирительно:

— Не буду. Здесь и правда красиво, но тюрьма остаётся тюрьмой.

— Ты не противься, Танюша, ты смирись, — ответил Полуян вкрадчивым голосом. — Арсений Ильич не плохой человек, он добр к тем, кто с ним почтительно. Смотри, вон и модистку пригласил.

— Да что мне от модистки, если я завишу от криминального авторитета⁈ — воскликнула с обидой. — Понимаете, Дмитрий Полуянович, вы мне что говорите? Смирись, Танюша, что тебя бросили в застенки за то, что ты не сделала ровным счётом ничего! И поблагодари тюремщика, рученьку ему целуй за милость!

Помолчала, пытаясь успокоиться, а потом добавила с горечью:

— А ведь вы обещали защитить меня

— Защитить от полиции, — пробормотал Полуян и вдруг остановил меня, взяв за локоть, развернул к себе. Я испуганно взглянула в глаза смотрящего — блестящие неожиданной яростью и внезапно решительностью, а Полуян сказал твёрдо:

— Женюсь на тебе, Танюша. И Раковский мне не указ.

Я оторопела. Долго не знала, что ответить на такое заявление, а главное: радоваться или расхохотаться? Нет, ну последнее совсем уж неприлично. Мужик же от чистого сердца предлагает руку и сердце… Впрочем, чего это я? Ничего он мне не предлагал. Просто заявил, что женится, даже не спросив моего согласия. Наверное, думал, что оказывает мне великую честь.

Выдержав паузу, я улыбнулась и ответила мягко:

— Благодарю вас, Дмитрий Полуянович, за заботу. Если вы не возражаете, я бы хотела немного подумать.

— Да я-то не возражаю, — он мотнул головой. — Только думай быстрее, Танюша. Пока тебя не сожрали.

— Подавятся, — буркнула. Не слишком ли я самоуверенна? Время покажет. Но в одном Полуян прав: мне нужно смириться. Или сделать вид, что я смирилась, усыпить бдительность Раковского и свалить отсюда. Правда, я пока ещё не знаю, куда. От Полуяна сбежать было проще, а вот от хозяина города будет посложнее.

Смеясь, смотрящий взял меня под руку и повёл по лужайке к кромке парка. Я подчинилась, разглядывая цветущие кусты, деревья, на которых дымка зелёных листьев начала оформляться в крону. Всё было так спокойно и тихо, что, казалось, можно услышать, как чистят пёрышки воробьи на ветках. А потом вдруг будто что-то мелькнуло между тёмными стволами, будто человек скользнул.

Я обернулась к Полуяну, спросила, словно невзначай:

— Кто там бегает? Дворовые?

— То охрана, — небрежно ответил смотрящий. — У Арсения Ильича богатств в доме много, так люди службу несут днём и ночью, чтоб какой залётный вор не забрался.

— Или какая пленница не выбралась, — пробормотала я. Полуян покачал головой и обеспокоенно спросил:

— Танюша, ты же не собираешься пытаться бежать⁈ У мужиков собаки есть, натасканные беглых крестьян ловить. Ты и версты не пройдёшь, как тебя схватят и вернут…

— И господин Раковский прикажет выпороть меня на заднем дворе? — я улыбнулась самой лучезарной из своих улыбок. Полуян чуть не сомлел от этого, придвинулся ближе, сказал свистящим шёпотом:

— Я тебя, Танюша, никому не позволю пальцем тронуть. Сам лягу в сыру землю, а тебя вызволю. Только не будь со мной такою холодною…

Его рука снова легла на мою, пальцы сжали мои пальцы, а я мучительно думала, как бы, не обидев, отстраниться, уклониться от поцелуя, который уже висел в воздухе, уже почти возник между нами. И, как назло, ни одного человека, ни одного громкого звука, ничего, что могло бы отвлечь Полуяна…

Вспомнив одного из своих любимых клиентов, я быстро приложила палец к губам смотрящего и сказала — так же быстро и тихо, почти интимно:

— Не сейчас, не сейчас, Дмитрий Полуянович! Обещаю подумать над вашим предложением, но пока мне важнее знать, что хочет от меня господин Раковский! И, друг мой сердечный, скажите мне, пожалуйста: вы что-нибудь узнали об убийце графа Черемсинова?

Он тут же смутился и сам сделал шаг назад, освобождая моё личное пространство, но руку не выпустил. Сказал:

— Я ищу, ищу. Танюша, я найду, не сомневайся.

Угу, я не сомневаюсь. Только ещё как-нибудь бы связаться с Гордеем… У него быстрее получится, уверена.

— Ищите поскорее, Дмитрий Полуянович, я не хочу быть игрушкой вашего хозяина.

— Девочка моя, ты должна ему покориться.

— Да, да, да, — пробормотала я рассеянно. Эту песню мы уже слышали. Ладно, я и вправду не дура, смею надеяться. Сделаю вид, что покорилась и жажду служить делу городского криминалитета. А там видно будет…

— А тут что? — спросила с интересом, глядя на большое строение, окруженное левадой из толстых длинных жердей. — Это конюшня?

— Раковский держит лучших в губернии лошадей, душа моя! — с гордостью ответил Полуян. — Хочешь посмотреть?

— Хочу.

Не то чтобы я обожала лошадей, нет. Но они мне нравились своей тихой силой и добротой. В моём мире в моё время эти животные стали слишком редкими, а здесь в отсутствие машин лошадь оставалась главным средством передвижения. Вспомнив кобылку Звезду, я вздохнула. Что там поделывает Порфирий? Как Акулина-кухарка и моя Лесси? Вернусь ли я когда-нибудь в маленький особнячок мадам Корнелии? Увижу ли ещё Аглаю, Настасью, Авдотью, Аннушку?

— Эй! — крикнул Полуян мальчишке, который сидел на завалинке перед конюшней. — А ну, выведи барышне лошадку!

— А ты кто таков, чтоб мне командовать⁈ — лениво отозвался мальчишка, не прекращая строгать ножиком какую-то деревяшку. — У мене свой барин имеется, вон он скажет, я и выведу.

— Сукин ты сын, — ласково пригрозил Полуян. — Не признал, что ль? А ну, рысью!

— Ох ты ж, — только и сказал мальчик, приглядевшись. Скатившись с завалинки, запнувшись, он кубарем откатился к открытым воротам конюшни и чуть ли не на коленях заполз туда. Через пять секунд снова показался в леваде, ведя в поводу неосёдланную лошадь. Насколько я смогла рассмотреть с этого расстояния, жеребца. Он был отлично вычищен, шерсть лоснилась на солнце, а грива была заплетена в толстые косички. Конь мотал головой, пытался гарцевать и вырываться, но мальчишка крепко держал его за повод. Железяка во рту рвала губы и не позволяла освободиться.

— Бедный, — тихо протянула я. А Полуян всё с той же гордостью сказал:

— Это Аттила, самый быстрый жеребец губернии, а может и всей империи!

Мальчишка подвёл Аттилу к нам поближе, и конь закосил глазом, похрапывая, словно от страха, перебирая тонкими мускулистыми ногами.

— Бедный, — повторила я. — Как бы ему хотелось бегать на свободе, а не следовать за тем, кто держит повод…

— Я освобожу тебя, Танюша, — приблизившись к моему уху, пообещал Полуян. — Ты будешь свободна, как ветер, только соглашайся на моё предложение.