Уже вечером мы с Уляшей, обряженные в новенькие, с иголочки, платья «от Козловской», смогли позволить себе поужинать в ресторации рядом с Эксельсиором. Пани Ядвига снова сотворила чудо, но теперь я могла наблюдать за ним, так сказать, в процессе. И отпали все вопросы по поводу скорости шитья.

Камни, конечно же, камни.

Они были плоскими, вытянутыми и весёленько-полосатыми — оранжевые с жёлтым. Зажатая между голышами ткань вкупе с нитью оказывалась волшебным образом прошитой. Требовалось, разумеется, обладать мастерством и координацией, но пани Ядвига знала своё дело. На два костюма — светлый, яркий, даже на вид дорогой для меня и тёмный, скромный, неброский для Уляши — ей понадобилось всего два часа. Ещё час она мастерила головной убор. Если Уляшу мы просто замотали в платок на манер хиджаба, то принцесса Шехирдистана должна была одеваться чуть вычурнее. В конце концов у меня на голове оказалась модная шляпка с пером, маленькая, почти плоская, украшенная закрученными в тюрбан лентами и бархатными цветами, но с вуалью, закрывающей волосы, шею и пол-лица. Получилось весьма мило, во всяком случае, я себе в этой шляпке нравилась.

Платье на сей раз вышло длиннее, шаровары из-под него торчали не так вызывающе, поэтому встреченные нами мужчины пялились уже не на ноги, а на мои глаза. Уляша держалась сразу позади меня, как и положено бедной дальней родственнице, вынужденной прислуживать знатной госпоже, но довольно близко, чтобы я слышала её шёпот.

— Вон там Ванька Длинный, видала? Это лучший щипач в городе. Он с тебя подштанники на ходу сымет, а ты только дома и приметишь. А вон, гляди, вышагивает, важный такой! Думаешь, приказчик какой? Ан нет, это Трофимушка, главный наш — в нищенской артели. Кнут у него за поясом, так он этим кнутом на спор пятаки сбивает с трёх аршинов…

Я молчала и только примечала. Вся эта публика мне была малоинтересна. Сказал же Полуян: его люди к убийству Черемсинова не причастны. А эти все под Полуяном ходят, смотрящий по целому городу он.

Мои мысли прервал мужчина средних лет, приятного вида и хорошо одетый. Он шёл нам навстречу и странно ухмылялся. Подошёл поближе, коснулся пальцами шляпы и густым баритоном сказал:

— Добрый день, барышня, позвольте познакомиться.

Я чуть было не ляпнула что-нибудь дерзкое, но вовремя прикусила язык и только ахнула, с притворным ужасом шарахнувшись в сторону. Принцесса Шахердистана не разговаривает с мужчинами на улице. Мужчины вообще не смеют к ней подходить без особого приглашения! Уляша мгновенно включилась в игру, заслонила меня собой и замахала на него руками, лопоча с возмущением:

— Ходи, ходи, охальник! Ходи туда отсюда!

Мне хотелось хохотать, глядя на обалделые глаза мужчины, который стал центром внимания всех присутствующих на площади зевак. Но усилием воли я сдержалась и потянула Уляшу за локоть к крыльцу ресторации, ловя взгляды людей. Ну всё, всё, клоунессы уходят с арены! Принцесса Фирузе достаточно засветилась. Теперь надо сидеть тихо и слушать, смотреть, анализировать.

И поесть. В животе уже даже тихонечко бурчало от голода. Завтрак у Потоцких давно переварился, и я плотоядно облизнулась, входя в двери ресторации. Запахи окружили меня, маня за собой, как будто эдемский змей соблазнял, только не яблоком, а кулебяками, подливами, соленьями. Остро пахло свежемолотым кофе. О боже, я же сейчас обожрусь, а принцесса Шахердистана не может много есть! Она, кстати, наверное, и свинину не ест — вера не позволяет. Надо предупредить Уляшу…

— Благородные… кхм дамы, — сын бывшего крепостного графа Черемсинова Фёдор оглядел наши наряды с нарастающим удивлением, потом проглотил его и расплылся в слащавой улыбке, свойственной в этом мире всем потомственным халдеям. — Добро пожаловать в ресторацию, прошу вас, сделайте милость, я провожу к столику, где вас никто не потревожит.

— Спаси аллах, спаси аллах, — зашепелявила Уляша, кланяясь. Я же только кивнула, царственной походкой следуя за ней и Фёдором. Несколько посетителей, сидевших за столиками, вытерли об меня взгляды — жадные и любопытные. Одного из них я знала, это был Потап Нилыч Боголюбский, знакомец княгини Потоцкой. Его спутника я тоже где-то видела, причём совсем недавно. Но не на балу. Мужчина в строгом чёрном костюме и неожиданно чёрной рубашке прожёг мне спину глазами. Они у него тоже были чёрными, как и цилиндр, стоявший на столе, как и перчатки, небрежно брошенные в головной убор, как и волосы, зачёсанные назад, с лёгкой проседью на висках. Какой-то странный тип… Очень странный.

На своём прелестном ломаном русском, свистя и шепелявя, Уляша заказала жареных перепёлок с аккомпанементом. Фёдор заикнулся было о шампанском, но моя «бедная тётушка» прожгла его таким возмущённым взглядом намазанных сурьмой глаз, что хозяин ресторации поспешил ретироваться, бормоча что-то о сельтерской воде.

Уляша села рядом со мной и прошептала на ухо:

— Ох, плохо, Татьяна, плохо…

— Что? — почти беззвучно отозвалась я.

— Опасный человек на тебя внимание обратил.

— Не он один, — вспомнив Полуяна, усмехнулась я. Но Уляша покачала головой и сказала:

— Берегись его, ох берегись!

— Да кого?

— Мужчину в чёрном.

— Дался он тебе!

— Как есть говорю, истинный богинин крест, самый опасный человек в городе и не только!

— Тш-ш-ш, — шикнула я ей. — Накаркала, он идёт!

Сосед Боголюбского действительно направлялся к нашему столику. Паника, паника! Зачем? Не нужны нам никакие знакомства! Я вообще есть хочу, а в номер гостиницы можно заказать только чай с сахаром. Эх, надо было Пульхерию послать в трактир… Но теперь уже поздно истерить, надо играть комедию.

— Добрый вечер, сударыня, — обратился мужчина, сверля меня угольками глаз. — Я позволил себе надеяться на знакомство с вами. Позвольте представиться — Арсений Ильич Раковский.

Вспомнила.

Он был на открытии музыкального салона.

Так вот вы какой, любезный друг мадам Корнелии и любитель белого сладкого вина!

Он склонился над столом, пытаясь завладеть моей рукой, которую я отдёрнула, отшатнувшись от него. Иди ты к чёрту, Раковский, мне нельзя палиться! Уляша вступила в партию, почуяв, что мне нужна подмога:

— Простите, господин хороший, но моя гос-споша не может рас-сговаривать с муш-шинами, которые не были ей представлены женщиной.

— Так представьте меня, — он нетерпеливо дёрнул плечом.

— Я не в счёт, гос-сподин, я всего лишь слуш-шанка.

Нет-нет, надо прекращать этот разговор! Надо отделаться от Раковского! Я махнула кистью, словно отгоняя его от себя, как надоедливого слугу. Раковский удивлённо уставился на меня, но ничего не сказал. Скользнул взглядом по моей руке, задержался на браслете с рубинами, который мне всучила княжна для правдоподобности, и снова поклонился. Отошёл, не сказав больше ни слова. Я облегчённо выдохнула.

Но Уляша права. Опасный человек. От него веет чем-то нехорошим. Как будто хищный зверь меня обнюхал и ушёл, не тронув. Однако не стоит обольщаться — он вернётся. Обязательно вернётся. И сожрёт.

Перепёлок мы съели в молчании. Они были очень вкусными, но есть расхотелось. В животе крутило ощущение грядущей катастрофы. Что я делаю, идиотка этакая? Сидела бы себе у Полуяна в нычке и не рыпалась. Найдёт он убийцу, Полуян не дурак… А я только всё испорчу! Блин, блинский блин… Зачем я здесь в этом пошлом карнавальном костюме? Зачем втянула Уляшу в дерьмо со шпионскими играми? Что и у кого я собираюсь узнать?

— Пойдём, — шикнула тихонько. — На первый раз достаточно.

Заплатив за ужин, я вышла из ресторации в смятении. Шла так быстро, что Уляша едва поспевала за мной и даже взмолилась шёпотом:

— Татьяна, на пожар, что ль, бежим? Рази ж принцессы так лётают?

— Не лётают, — сквозь зубы прошипела я. — Быстрее, спать хочу!

Оказавшись в номере, я устало опустилась на кровать. Уляша присела рядом и спросила тихо:

— Я, что ль, виновата? Сделала что не так? Ты скажи, я исправлюсь.

— Да не ты, Уляша. Это я всё делаю не так.

— Эвона чо! Захандрила моя Татьяна, — протянула Уляша. — Испугалась чего?

— Я только и делаю, что боюсь. Раньше боялась одного, теперь боюсь другого…

— Раковский, что ль, тебя так напугал?

Я откинулась на кровать, стащив надоевшую вуаль с лица, и спросила с интересом:

— А ты откуда его знаешь, кстати?

Уляша скорчила гримаску, но ответила:

— Так Трофимушка показал когда-то. Любовь мы тогда крутили с им, вот увидела, как он языком зацепился на улице с этим, в чёрном, да и спросила. Он мне и сказал, что господин Раковский — настоящий хозяин Михайловска, только тайный. Наш, вишь ли, хозяин, главный над всеми смотрящими.

— О как… — протянула. Ну, нечто подобное я и предполагала. Теневой губернатор, серый кардинал. На поклон к нему идут и бандиты, и полиция. Интересно, Платон тоже сотрудничал с Раковским? Нет, вряд ли, он и для собственного лечения не хотел использовать краденые камни… Городищев был слишком принципиальным и честным, чтобы вести дела с паханом, с вором в законе.

А вот Трубин…

Чёрт, с одним завязала, в другое вляпалась. Ведь собиралась же больше никуда никогда… А теперь что делать с этим знанием? Лучше всего, конечно, сделать вид, что меня не касается ни Раковский, ни бандиты Михайловска. Прятаться вечно под личиной шахердистанской принцессы? Нет, я могу, без вопросов, но при жизненной необходимости. Например, если не найду убийцу Черемсинова. Но ведь я же найду?

— Так чё, Татьяна, спать, что ль, ложимся?

Голос Уляши, будничный и спокойный, вырвал меня из плена мыслей. Я подняла голову, так и не решив, что делать со свалившимся на меня дерьмом в виде теневого губернатора и его связями с полицией, стащила с головы шляпко-тюрбан и вздохнула:

— Да, давай отдохнём. Чувствую, что ближайшие дни будут очень весёлыми, если не слишком.

— Ох… Да и ладно! — она тряхнула головой, снимая платок, и рассмеялась: — А я сразу поняла, что с тобой не соскучишься, девка!

— Ну, ты, Уляш, не наглей, — фыркнула я. — Всё же с графиней говоришь!

— Кто графиня? Ты, что ль? — удивилась она, разглядывая меня с ног до головы. Я кивнула, а сама подумала: графиня из Таньки Кленовской, как из булочки люстра. Даром, что жена графа… То есть, уже вдова. Никак не привыкну к этому статусу. Всё же Платон был предусмотрительным даже в мелочах. Графиней быть лучше, чем просто Танькой Кленовской.

— А что, не похожа? — спросила я лукаво и жестом сдвинула на лоб воображаемую кепку. Уляша ещё раз окинула меня критическим взглядом и покрутила головой:

— Да кто вас там разберёт, барынь. Ежели б в привычное платье тебя одеть, я б сказала, а так…

— Тогда просто поверь на слово.

Разместились мы с Уляшей по-свойски — на одной кровати. Правда, одеяло с покрывалом поделили поровну. Моя новая подруга и соратница уснула без задних ног почти сразу — как только коснулась головой подушки. Даже не повозилась, устраиваясь поудобнее. Невольно я вспомнила ночлежку в поместье Потоцком и хмыкнула: в гостинице-то Уляше должно казаться как в пятизвёздочном отеле после собачьих лежанок с сеном.

А вот мне спалось плохо. То ли нервы сдавали, то ли мыслей оказалось слишком много. Задремала я ближе к полуночи, когда на улице уже давно зажглись фонари. Снилось мне что-то невнятное, и я пугалась этого сна, а потом проснулась, будто меня в бок толкнули.

В окно, задёрнутое шторами, светила тусклая луна, наполовину надкусанная небесным зайцем с правого бока. А на её фоне торчал мужской силуэт.

С этой стороны окна.

В номере.

Я завизжала, как резаная, рефлективно шарахнулась в сторону, налетела на Уляшу, которая тоже подкинулась на матрасе, и услышала недовольное шиканье:

— Эй, эй, тише! Зачем так кричать⁈ Я только ваши побрякушки заберу и исчезну, как будто меня тут и не было!

Страх, обуявший меня в первый момент, тут же испарился. Потому что я узнала голос — смешливый, милый, будто веснушчатый. И сказала с лёгким укором:

— Так вот чем ты промышляешь, Гордейка! Не стыдно у женщин украшения воровать?

Он замер, потом чиркнул спичкой, которую достал из-за ворота рубахи, и зажёг свечу. Пару секунд голубые глазки под светлыми бровками смотрели на меня с неподдельным изумлением, а потом Гордей растянул рот в улыбке и весело ответил в тон:

— Так вот где ты прячешься, сестрёнка! А Полуяныч с ног сбился, тебя ищучи!

Я кашлянула деликатно и подтянула одеяло повыше, к шее. Гордей даже не смутился, а заметил серьёзно:

— Понимаю Полуяныча, ладную девку выбрал!

— Щас в ухо засвечу, — пообещала я ему. — А ну, халат мне подай.

Половицы коридора заскрипели под тяжёлыми шагами, и стук в дверь заставил меня вздрогнуть. Голос служащего звучал тревожно:

— Барышня, барышня! Ваше сиятельство! Случилось что? Кто кричал-то?

Я глянула на Гордея. Он весь поджался и подался к окну. С досадой покачав головой, я толкнула Уляшу под локоть. Та откашлялась спросонья, но сообразила. Крикнула:

— Нишиво, нишиво! Госпоше приснился страшный сон! Ходи, ходи отсюда!

Лицо парня сразу просветлело, и он выдохнул с облегчением, слушая удаляющиеся шаги:

— Спаси тебя Богиня, сестрёнка! Батя меня б убил в этот раз…

Натянув на плечи халат, я стянула края на груди и встала. Отобрала свечу и указала Гордею на стул:

— Рассказывай, друг мой ситцевый, какого чёрта ты делаешь в моём номере? Кто тебя навёл?

— Чё сразу навёл? — насторожился Гордей. — Я сам!

— Ты дурак? Сам полез в первый попавшийся номер, не зная, кого там найдёшь?

Он поджал губы, но я видела, что права. Его навели, но кто? У Уляши времени не было. Пани Ядвига? Смешно. Княжна или её горничная девка? Ещё смешнее! Разве что Фёдор Данилович, но не думаю, что доктор стал бы заниматься такой ерундой.

Остаётся один человек.

— Раковский, — сама ответила на свой вопрос и с удовольствием увидела, как вытянулось лицо Гордея. — Вот жеж гад! То-то он так смотрел на мой браслет в ресторане…

— Откуда ты… Нет, стой, как ты узнала про Раковского?

— Как-как… Каком кверху! — я с раздражением отодвинула стул и села, уставившись на парнишку.

Вот невозможно на него сердиться долго. Харизматичный пацан, и такая обаятельная улыбка… Похож на кого-то. В первую нашу встречу я этого не заметила, а теперь буду мучиться, чтобы вспомнить. Ну что же с ним делать? Не отпускать же просто так? Но ведь это Раковский послал подростка на кражу, сволочь такая…

— Сестрёнка, ты же помнишь, что я тебе помог, а?

Я усмехнулась. Гордей смотрел с тревогой. Сдавать его в полицию я не собиралась, даже не думала об этом. Тем более, что он ничего не украл.

Он переминался с ноги на ногу и молчал, смущённо кидая взгляды на сердитую Уляшу. Потом вдруг улыбнулся, как будто придумал очень крутую комбинацию, и сказал:

— Свет-Татьяна, а давай договоримся!

— Интересно, как? — мне стало любопытно выслушать его предложение. Но надо сделать вид, что оно меня не очень волнует. А то продешевлю ненароком.

— А так. Я не скажу Полуяну, что ты прячешься в Эксельсиоре, а ты меня не сдашь бате.

Шестерёнки в моём мозгу натужно скрипнули. Бате? Это получается, что…

— Раковский твой отец⁈ — я наконец сложила два и два. Правда, у Гордейки голубые глаза, но лицо, нос, губы, наклон головы — вылитый человек в чёрном.

Парнишка совсем перепугался и сник. Я рассмеялась: ну какой из него вор, какой бандит? А батя, небось, готовит себе смену, наследника учит делу. Да только не получается у Гордейки. Ну, что поделать, не все созданы для преступной жизни. Некоторые патологически честны, а вот мой друг ситцевый, переживающий за свою задницу в номере гостиницы, похоже, патологически невезуч. Или просто рукожоп.

Ну и что с ним делать?

Невольно я улыбнулась, глядя на Гордея. Не сдаст меня Полуяну, хотя бы до поры до времени — и то хлеб. Но это не единственное условие.

— Умна ты, сестрёнка, али хитра не по годам, — вздохнул парень. — Ну, говори, согласна на моё предложение?

— Согласна, только… — я выдержала паузу сомнения и продолжила: — Сделаешь для меня ещё одну вещь.

— Какую?

Он смотрел подозрительно. Я пожала плечами:

— Сядь, братишка, в ногах правды нет.

Он плюхнулся на другой стул, развалившись на нём в позе праздного негодяя. Ох, ну и жук! Стремится сохранить лицо в любой ситуации! Смешной такой, но милый.

— В общем, надо мне узнать кое-что. Видишь ли, несколько дней назад в городе убили графа Черемсинова. А свалить хотят на меня. Поэтому я вынуждена играть в восточную принцессу.

— А я-то что могу сделать?

— Точно больше, чем я в этом наряде. Слушай сюда. Трубин сказал мне, что есть свидетельница — баба, которая живёт в доме напротив места убийства. Она видела моё золотое платье. Помнишь? То, в котором меня в полицейский участок привели тогда…

— Как не помнить, свет-Татьяна, — усмехнулся Гордей. — Сияла, что твои купола церковные!

— Во-от! А ткань эта редкая, столичная, тридцать рубликов аршин. Не каждая может себе позволить. Так ты узнай, братишка, может, баба соврала? Может, ей кто шепнул про золотое платье полиции сказать?

Он почесал затылок, протянул:

— Где ж я её найду? А? Где место убийства-то?

— Вот этого я не знаю, не убивала и на месте не была, — с достоинством ответила я. — Но верю в тебя. Верю, что ты всё узнаешь и что никто об этом не узнает.

— Чё, даже бате нельзя?

— Особенно бате! — строго предупредила я. Гордей огорчился, но быстро воспрянул духом:

— Ладно, сестрёнка, сделаю. Но и ты уж уважь меня побрякушкой. Как я иначе бате докажу, что дело вышло?

Без долгих раздумий я стащила с запястья рубиновый браслет и подала парнишке с напутствием:

— Только вернёшь потом.

— Как вернуть, ежели батя точно забрать захочет?

— А ты не отдавай, скажи: в память о первом удачном деле желаешь себе оставить. Ну, придумаешь что-нибудь, ты хитрый, хоть и невезучий.

Гордей хмыкнул, оглянулся на Уляшу, которая давно заснула и нашего разговора не слышала, потом сунул браслет за пазуху и кивнул:

— Бывай, сестрёнка, до скорого.

Когда он вылез в окно, как обезьянка, я вздохнула. Как-то всё… Чудно. И нереально. Легла обратно в кровать, дунув на свечу, закрыла глаза.

Завтра мне нужно поехать к пани Ядвиге, чтобы узнать судьбу рулона золотой ткани. Покоя она мне не даёт. Вдруг через неё и на убийцу выйду?