Илья Алексеевич Ларин-Трубецкой всегда представлялся лишь первой частью своей фамилии. Быть младшим сыном младшей дочери знаменитейшего и одного из богатейших представителей аристократии — не факт для гордости. Тем более, что он, Илья Алексеевич, служит в полиции, а это и вовсе слегка некомильфо.

Но что поделать, если матушка вышла замуж за престарелого барона Ларина, который, несмотря на свой почтенный возраст, исхитрился произвести на свет пятерых детишек, а его скромного наследства не хватило, чтобы поделить всем поровну и жить при этом безбедно. Матушка старалась поддержать и преумножить блага Лариных после смерти батюшки, но пришлось выдать замуж одну за другой четырёх старших сестриц Ильи Алексеевича, а единственного сыночка определить в кадетский корпус. Отслужив положенное, побывав на Кавказской войне и получив два ранения, барон Ларин вернулся в родные пенаты, с грустью осмотрел пришедшее в убогость имение и уехал в столицу зарабатывать себе имя и состояние собственными руками, то бишь, службой.

Он обвёл взглядом кабинет. Пожалуй, лучшее помещение в этом доме. Пожалуй, Ларин и купил-то этот дом только из-за кабинета. Не слишком большой, но вместительный и вместе с тем уютный, стены обиты лакированным деревом, которое смотрится весьма гармонично вкупе с внушительными книжными полками. Книги ещё не заняли свои места, так и лежат стопками, перевязанные бечёвкой, но Арсений разберётся с хозяйством, расставит по полкам… Ларин слыл в обществе чудаком и масоном, ибо пренебрегал балами и хорошенькими наследницами богатых семейств, но предпочитал читать. А в театре — слушать пьесу и смотреть представление, а не многозначительно переглядываться с дамами.

Илья Алексеевич встал, его взгляд бездумно скользнул по задёрнутым портьерам, по столу массивного красного дерева, по гнутым ручкам диванчиков и лакированной поверхности инкрустированного серебром и агатами столика. Ларин поднял тяжёлый бокал, где густо плеснулся на два пальца налитый коньяк — настоящий, французский. Подошёл к манекену. Мундир сидел на нём хуже, чем на фигуре Ильи Алексеевича. Тёмно-синего цвета с золотистыми галунами и эполетами, утянутый в поясе ремнём с красной прошивкой, строгий, роскошный и в то же время достаточно скромный, по образу мундира его императорского величества.

Вот и добился.

Полицмейстер Михайловской губернии. Выше этого только Алексбург. Но нужно проявить себя, послужить на славу здесь, а там и перевод в северную столицу обеспечен. Однако в этом патриархальном, можно сказать, ярмарочном городе не случается почти никаких громких дел. Кроме…

Он вспомнил просмотренные сводки за минувший месяц. Три жестоких убийства, явная серия. Застрелился главный полицейский дознаватель. В подворотне зарезали столичного дворянина, подозреваемая сбежала из-под стражи и до сих пор не найдена. Ларин усмехнулся. Да уж, тихий спокойный городишко! Трубин уверял полицмейстера, что все эти события настолько непривычны, что весь местный бомонд до сих пор в лёгком смятении.

Отпив коньяка из бокала, Ларин подумал, что раскрытие этих преступлений тянет даже не на перевод в Алексбург. Это Анна первой степени. Вторая и третья у него уже есть, прикреплены к плотной шерстяной ткани мундира. Решено. С завтрашнего дня он плотно сядет за изучение материалов громкого дела об убийстве графа Черемсинова. Нужно поймать наконец эту неуловимую злодейку.

За спиной негромко скрипнула дверь. Ларин вздрогнул от неожиданности — он ещё не привык к звукам нового дома. Обернувшись, недовольно бросил:

— Поди прочь, я никого не звал.

Арсений привёз с собой новую девку? Ларин напряг память, но не смог вспомнить её. Никогда не видел среди своей дворни. Да и одета она, не как горничная, даже не как крестьянка! Чистенько, а не по размеру. Молчит, смотрит прямо в глаза…

— Ты кто⁈ — раздражённо спросил, прищурившись. — Чего молчишь? Отвечай! Как ты вошла в мой дом?

Она смутилась. Пальцы нервно теребили ткань юбки. Тёмные локоны выбились из-под платка, повязанного по-бабьи. Чужая одежда, непривычная. Чистые руки, тонкие кисти. Не крепостная, не дворовая девка. Кто она такая?

Быть может, отступить за стол и взять в ящике пистолет?

Ларин нахмурился. Что может сделать ему эта девица? Ничего. Да он становится трусом, бесы его раздери…

Со стуком поставив бокал на столик, Илья Алексеевич шагнул в сторону двери, угрожающим тоном повторил:

— Кто ты такая и зачем явилась сюда? Знаешь ли хотя бы, к кому забралась?

— Знаю, господин Ларин, — сказала она хрипло, потом кашлянула и продолжила уже чистым, твёрдым, тихим голосом: — Я пришла к вам, как к полицмейстеру, рискуя свободой и даже жизнью.

— Зачем? — снова настойчиво спросил он.

— За справедливостью.

Ларин хмыкнул. Ещё бы, к кому идти за справедливостью, как не к новому начальнику полиции?

— В какую игру ты играешь, девка?

* * *

Он стоял в середине комнаты, одетый в домашний халат — очень даже дорогой, вполне красивый, в бежево-красных оттенках с золотым шитьём. Симпатичный мужик в самом цвете лет. Серьёзный, слишком серьёзный. Можно даже сказать — солидный.

А у меня внутри всё дрожало.

Дура я, что согласилась на настойчивые уговоры Баронова. Надо было идти к Раковскому… Его я хотя бы знаю, а что представляет собой полицмейстер Ларин — понятия не имею. Вот сейчас расскажу ему всё, а Ларин кликнет слуг, скрутит меня, свяжет и передаст негодяю Трубину!

Походу, я дрожала не только внутри, но и снаружи. Осознание собственного страха обозлило. Какая я ему девка⁈

— Эта игра называется «Пан или пропал», господин Ларин, — ответила я, упрямо вскинув голову. — И вы меня очень обяжете, если прекратите мне тыкать. Даже если на некоторое время я вне закона, тем не менее остаюсь графиней.

Зашла с козырей, ага.

Но шагнула к нему, протянула руку, как давно хотелось. Намного выше, чем для рукопожатия, глядя прямо в глаза настойчиво и даже нагло. Ларин поцеловал мою кисть почти машинально, на лице его отразилось некоторое непонимание, и он вернул мне взгляд с вопросом:

— Графиня? Позвольте узнать ваше имя?

— Графиня Городищева, урождённая Кленовская, — ответила я с удовольствием, покатала фамилию Платона на языке и продолжила: — Татьяна Ивановна. А вы Илья Алексеевич Ларин, полицейский, которого уважают за справедливость.

И с ещё большим удовольствием наблюдала, как непонимание сменяется ошеломлением. Он поверил сразу и бесповоротно. Ещё бы, ведь я говорила чистую правду. Ларин нахмурился, проложив глубокую морщинку между бровей, чуть выше переносицы. У него красивый римский нос с лёгкой горбинкой, тёмные выпуклые глаза, чувственные губы капризного аристократа. Внешность, вызывающая доверие. Хотя… Черемсинов тоже сначала показался мне симпатягой.

— Городищева, — пробормотал Ларин, отступив на шаг. — Прошу вас, садитесь. Городищев — это же… Полицейский дознаватель, который застрелился? Вас обвинили в убийстве супруга?

Я усмехнулась, присаживаясь на край диванчика так, словно была затянута в узкий лиф бального платья, а не одета в затасканное платье служанки Баронова. Платон знал, о чём говорил. Он знал насквозь этих консервативных, зажатых в рамки условностей людишек. Быть графиней Городищевой гораздо лучше, чем просто девкой Кленовской.

— Мой супруг не застрелился. Его убил на дуэли граф Черемсинов.

— Которого убили… — пробормотал Ларин.

— И в убийстве графа Черемсинова обвинили меня, — закончила я.

— Так вы… — полицмейстер вытаращил на меня свои кавказские глаза. — Вы и есть та неуловимая убийца⁈

Я покачала головой:

— Посмотрите на меня, какая я убийца? Меня подставили.

— Доказательства?

— По всем юридическим нормам полиция должна доказать, что я причастна. — Фыркнула, вспомнив Тёмочку с глазами восторженного телёнка — юного адвоката, зануду и жмота. — А пока не доказали, действует презумпция невиновности.

Ларин смотрел на меня уже совсем ошалело. Конечно, откуда провинциальной графиньке знать о тонкостях уголовного права? А я осеклась. Дура, ой дура! У меня же адвокат есть! Волошин, который получает немереные деньги просто за то, что он существует. Как-то с ним связаться надо…

— Мне нужно прийти в себя, — пробормотал Ларин. — Погодите, Татьяна Ивановна. Вы действительно не убивали графа?

— Богиня, — вздохнула я. — Предложите же мне чаю, что ли… Это долгий разговор. Дело совсем не в графе и не во мне. Моя судьба вплелась в такой клубок преступлений, что он похож на Гордиев узел.

— А я — меч, который должен этот узел разрубить? — поинтересовался Ларин, взяв со стола колокольчик для вызова слуг. Спрятав усмешку, я подумала, что он почти так же умён, как Платон. Мужской ум — это сексуально, блин!

Громкий мелодичный перезвон оборвал игривые мысли. Ларин махнул мне рукой:

— Спрячьтесь за ширмой, ради Богини. Я уверен в своей дворне, но в таком деле нельзя доверять даже слугам.

Вставать не хотелось. С самого бала у Лизы я чувствовала себя уставшей донельзя. Сейчас же ноги буквально отказывались служить. Но пришлось подняться. И в самом деле, не стоит, чтобы кто-нибудь видел меня у полицмейстера, даже если это будут его собственные крепостные. Но, с трудом сделав несколько шагов, я почувствовала, как пол качается. Удивилась. Мы же не на корабле… А он качается. Да ещё так сильно!

* * *

Ларин обернулся на тихий стон и едва успел подхватить на руки падающую гостью. Она была в глубоком обмороке, и, даже похлопав по щеке, Илья Алексеевич не смог привести девушку в сознание. Ну вот! Что это ещё такое? Что за выкрутасы? А если сейчас войдёт горничная?

В панике он донёс невесомую гостью до диванчика и сгрузил на него, заботливо подсунув под голову вышитую руками матушки подушечку. Со скрипом подвинул лёгкую китайскую ширму так, чтобы диван не было видно от входа. И тут же, как по заказу, в дверь постучали, вошла заспанная Дунька:

— Звали, барин?

— Принеси чаю и булки, если есть. Что там сладкое есть? Принеси. Да чаю не одну чашку, слышишь? Принеси самовар, поняла?

— Чичас, барин, растоплю и принесу, — покладисто согласилась Дунька. — И булок принесу, Стеша напекла с утра ваших любимых, со сливовым повидлом.

Но не бросилась исполнять, а топталась на пороге. Заметив её любопытный взгляд на ширму, Ларин повысил тон:

— Чего ждёшь? Второго пришествия?

— Прощеньица просим, барин, — Дунька, ничуть не смутившись, отвесила поклон в пояс и выскользнула в коридор.

Дерзкая стала девка. Отослать её, что ли, в деревню? А на её место взять неискушённую в городской жизни, простую, послушную… Такую же лёгкую, тоненькую, с печальными глазами, как у этой гостьи.

Ларин помотал головой, пытаясь прийти в себя. Отставить думать в данном ключе! Эта госпожа Городищева в клювике принесла ему Анну первой степени. Если у неё имеются достоверные сведенья о преступлениях, он размотает клубок, упомянутый ею, или разрубит подобно Александру Македонскому, получит заслуженную награду и уедет на полицмейстерство в Алексбург!

Но до сего сладкого момента нужно бы привести госпожу Городищеву в сознание, напоить чаем и расспросить подробно.

* * *

Когда я очнулась от внезапного, но вполне ожидаемого в моём положении обморока, то не сразу поняла, где нахожусь.

Читая эту фразу в книгах, думала: какой безобразный и наскучивший штамп. А сейчас, когда попала в такую же ситуацию, осознала: не штамп это вовсе, а противное состояние неуверенности и небезопасности. Подхватиться, бежать! А куда бежать? Может, лучше притвориться мёртвой, как маленький беззащитный зверёк? А я где? Что произошло вчера, что утром я оказалась в узкой, но довольно удобной кровати под тёмным балдахином, в светлой, залитой солнцем тесной комнатке?

Приподнявшись на локте, я с удивлением обнаружила, что вместо своего карнавального костюма восточной принцессы облачена в простую, чистую и пахнущую какими-то травами белую рубаху. Волосы мои рассыпались по плечам, а шпильки из причёски лежали аккуратной кучкой на прикроватном столике. Ага, а вот и вещи мои — на банкетке у стены.

Прислушалась к себе. Всё в порядке, ничего не болит, не ноет, не сигналит о болезни. Ноги отдохнули, голова просветлела. Я у Ларина. Ночью мы не успели поговорить о Раковском, не успели выпить чаю. Меня вырубило. Это так странно, когда тебя вырубает посреди комнаты — словно свет разом погас и в доме, и в мозгу. Интересно, кто меня переодел? Сам полицмейстер или всё же его служанка?

Хмыкнув от неожиданно пошлых мыслей, я с трудом поднялась с кровати. Очень надеюсь, что на выходе из комнаты меня не ждут двое бравых городовых с кандалами. Это означало бы, что вся моя беготня, смерть Полуяна, суета, которую я навела, оказались бы зряшними. Ну, есть ещё последний вариант. Сдаться и вызвать адвоката. В конце концов, всё уплочено, пусть работает.

За дверью меня ждали. Но не городовые, а крепко сбитая девица в просторном сарафане и кокетливых лаптях, в роскошном кокошнике на гладко причёсанных и заплетённых в косу волосах. Хм, у господина полицмейстера тяга к деревне? Иначе почему его служанка так одета? Ладно, пофиг. Интересно, как он меня собирается представить?

Горничная оглядела меня долгим и очень оценивающим взглядом, потом неожиданно отвесила поясной поклон, заставив меня шарахнуться обратно к комнате, и сказала глубоким звучным альтом:

— Попрошу барышню следовать за мной. Одеваться будут барышня.

Сердце вдруг защемило. Лесси бы так сказала. Не таким голосом, конечно, а своим колокольчиком прозвенела бы… Как я устала… Как хочется вернуться в самый первый день в этом мире, всё переиграть, и чтобы не было никаких страданий, боли, горя…

Отчаянно захотелось расплакаться, но я сдержалась. Изо всех сил плющила глаза, чтобы ни одной слезинки, поэтому решительно затопала в направлении, указанном служанкой.

Её звали Дунькой, как она сама сказала по дороге. Привела меня в каморку на первом этаже запутанного дома, указала на узкую кровать:

— Вот барышне платьишко. Барин велели одеть барышню служанкою. С чего — знать не знаю и не пытайте.

— Мне всё равно, — вяло ответила я, стаскивая рубаху с плеч. Рассмеялась бы, если бы не было так грустно. Сколько разных нарядов и ролей я примерила за полтора месяца! Вот только служанку ещё не играла. Что ж, надо всё попробовать в этой жизни.

Дунька затянула на мне простенький корсет, помогла застегнуть крючки тёмного платья, напялила поверх широкий белый передник. Потом мне сделали причёску горничной — гладко зализанные назад волосы скрепили в гульку на затылке. Глянув в крохотное зеркальце на стене, я фыркнула при виде себя в необычном амплуа. Ролевые игры рулят. Ну, если всё пойдёт не так, как хотелось бы, то на каторгу я хотя бы попаду в практичной одёжке…

— Пожалуйте к барину в гостиную комнату, — церемонно провозгласила Дунька, когда я была полностью готова. Пришлось пожаловать, хотя сердце сжималось тревожно, пропуская удары.

Ларин ждал меня, повернувшись спиной к двери, заложив руки за спину, глядя в окно на сад. Стоял полицмейстер очень прямо, словно аршин проглотил. Видела я этот самый аршин у пани Ядвиги в ателье. И правда, похоже. Так и чудилось, что кончик длинной деревянной линейки торчит изо рта…

Но, заслышав шаги, Ларин обернулся, наваждение исчезло. Никакого аршина, конечно же, ниоткуда не торчало. Но хозяин дома был серьёзен и хмур. Моё сердце тотчас упало к пяткам и судорожно толкало кровь уже оттуда. Наверное, поэтому Ларин поднял брови и протестующе вытянул руку:

— Богини ради, не падайте снова в обморок, госпожа Городищева!

— Да вроде пока не собиралась, — растерянно пробормотала я.

— Садитесь же, не стойте у двери. Вы так побледнели…

Я присела на край кресла, сложив руки на коленях, и, будто оправдываясь, сказала:

— Да что-то сердце не на месте. Я очень боюсь, господин полицмейстер.

— Ничего не бойтесь.

Он сел напротив, и в его взгляде появилась совершенно неожиданная теплота. Помолчав, Ларин продолжил:

— Расскажите мне всё без утайки, и я решу, что с вами делать.

Эти последние слова насторожили, но я, выдохнув, бросилась с головой в омут:

— Некоторое время назад я взяла в управление публичный дом под названием «Пакотилья»…