Я прожила в доме Ларина пять дней.

Всё это время я виделась с полицмейстером всего два раза. В первый раз он пришёл осведомиться, всё ли меня устраивает и хорошо ли прислуга мне прислуживает. Во второй — уточнить некоторые детали, например расположение комнат в усадьбе Раковского. Интересно, они собираются брать его штурмом?

Думать о Раковском было лень. Но я думала. Урывками. Мне всё время казалось, как это было с уликами и деталями убийства, что от меня ускользает какая-то важная информация. Она существовала где-то в глубинах моего мозга, скакала обезьянкой по нейронным связям, путалась в извилинах и не давалась в руки. Поэтому я спала, просыпалась, ела принесённое на подносе жилистой нагловатой Дунькой, слонялась по комнате, разглядывая вышитые думочки и эстампы в рамках, потом снова валилась на кровать и засыпала, забыв подумать забытую мысль. Время словно остановилось для меня, хотя я смутно подозревала, что снаружи этих стен жизнь продолжалась, равнодушная ко мне и до крайности беспечная.

На шестой день, когда я уже начала привыкать к идее, что останусь в маленькой комнате особняка навсегда, Ларин снова постучался в дверь. Вошёл с широкой улыбкой на лице и легонько поклонился мне:

— Госпожа Городищева, счастлив осведомить вас, что все обвинения в убийстве с вас сняты. Вы свободная женщина и можете ехать домой. Прикажете заложить экипаж?

— Свободная? — повторила я растерянно. Это слово отозвалось во мне эхом, во всём теле, гулко стукнулось в голове и вдруг наполнило тёплым шампанским, опьяняя и радуя.

— Совершенно верно.

— А Трубин?

— Понижен в должности до рядового дознавателя.

— А кто убил графа Черемсинова?

— Заказчик этого убийства — Раковский, а исполнитель — его личный палач, убийца, беглый каторжник, которого давно ждёт виселица.

Я помолчала. Потом всё же задала неприятный вопрос:

— А что ждёт Раковского?

— Я не судья, Татьяна Ивановна.

Ларин прошёлся по комнате, остановился в нескольких шагах от меня, склонил голову к плечу, спросил напряжённо:

— Вас действительно интересует судьба этого человека? Праздное любопытство? Не думаю. По вашему лицу пробежала тень. Вы переживаете. Отчего? Испытываете к нему… — он запнулся, но закончил фразу: — Некоторые личные чувства?

Да-да, у меня стокгольмский синдром, ага… Я покачала головой, нервно рассмеялась. Личные чувства, можно и так сказать, однако совсем не те, о которых подумал Ларин.

Прежде чем ответить, я ещё раз подумала. Мысль, не дававшая покоя пять дней, наконец успокоилась, тихо села в уголке, улыбаясь и поджидая, когда я её поймаю. Я поймала. Сказала почти спокойно:

— У меня есть основания полагать, что господин Раковский — мой отец.

Ларин удивился. Его брови изогнулись домиком, причём левая поднялась выше, чем правая. Две глубокие морщины прорезали лоб горизонтально, а потом полицмейстер нахмурился, и морщины разгладились, зато появилась одна вертикальная над переносицей.

— И вы об этом знали, когда… согласились достать для него бриллиантовое ожерелье?

Ну да, припишите мне ещё и соучастие в семейном преступном бизнесе!

— Абсолютно нет, — так же спокойно открестилась я, хотя внутри вскипела от злости. — Я поняла это только сегодня. К тому же по косвенным признакам. Уверенности у меня нет, но думаю, что не ошибаюсь.

— По каким же косвенным признакам?

— У него в одной из комнат висит портрет моей матери.

Больше никаких подробностей, чтобы не попасть в глупую ситуацию. И вообще, незачем было начинать этот разговор. Я свободна! Свободна и вольна делать всё, что захочется! А хочется мне сейчас совершенно простых и будничных вещей.

Например, поехать в экипаже домой — в дом мадам Корнелии, умыться, переодеться в одно из своих платьев, сшитых пани Ядвигой, позволить Лесси хлопотать и причитать надо мной, а потом отправиться в «Волшебную Флейту», в моё детище, чтобы увидеться с девочками…

— Господин Ларин, — сказала я усталым тоном, будто не отдыхала пять дней у него в доме. — Вы говорили, что велите заложить карету. Я хочу домой.

— Разумеется, госпожа Городищева, — снова поклонился полицмейстер, и морщинка на переносице исчезла. — Надеюсь, мы увидимся в понедельник? Хотелось бы поговорить подробнее о вашем предполагаемом отце.

— Да, да, конечно…

До понедельника есть время. Я обдумаю всё спокойно, сложу недостающие детальки паззла и смогу выйти из этой неловкой ситуации с честью и минимальными потерями.

Спустя час я уже ехала в простой, добротной и удобной карете с затейливым вензелем барона Ларина на боку. Хотелось высунуться в окошко и петь на всю улицу, пугая добропорядочных прохожих, но я сдерживалась изо всех сил. Сейчас, вот сейчас, ещё немного! Я уже вижу крест на церкви в центре города, значит, через несколько минут от силы карета остановится перед воротами дома мадам Корнелии.

Я ждала подлянки.

Я очень честно ждала чего-нибудь, что выскочит на меня, как из-под земли выскакивает убийца в переулке. Но случилось только то, что должно было случиться. Едва я сошла с подножки кареты, опершись на ладонь кучера, как дверь дома распахнулась и по дорожке к воротам бросилась Лесси. На лице её блестели слёзы, а рот сам собой расплывался в улыбке до ушей. Она вопила совсем не колокольчиком:

— Барыня! Барыня вернулись! Акулька, Порфирий! Барыня приехали! Барыня живы!

Со смехом я отдалась целиком в её заботливые руки, и меня повели, потащили в дом, на второй этаж, в комнату, причитая и чуть не плача.

— Ох, барыня Татьяна Ивановна, а мы-то думали — не увидим вас больше… А вот сподобилась Богинюшка, вернулась наша кормилица! Я каждый день бегала в церковь, поклоны земные била Богине, чтобы позаботилась о вас, чтобы вернула вас живой и невредимой! Ох, что ж это надето-то на вас, Татьяна Ивановна, чья эта одёжа такая, ужас-ужас!

Мне никак не удавалось вставить хоть одно словечко в монолог Лесси, и вскоре я оставила бесплодные попытки, просто позволила делать с собой всё, что ей вздумается.

Вскоре я уже сидела в гостиной — свежая, чистая, с причёской, в голубом платье — и пила ароматный крепкий чай из трав, заедая его маковыми плюшками мэйд бай Акулина. Спокойствие и умиротворение сочились из каждой поры моего тела, заливая мир тёплым ярким фруктовым компотом. Я чувствовала себя так хорошо, что чуть не забыла о главном деле своей жизни.

— Лесси, дорогая, — позвала расслабленно. — Скажи Порфирию, чтобы запрягал, мне нужно съездить в салон.

— Куда собрались, — немедленно разворчалась девчонка, но послушно пошла к двери, бурча под нос: — Нет бы дома посидеть, полежать на оттоманочке, откушаться, а то вон какие худые… Но нет, всё скачут и скачут, словно бы лошадь скаковая, а и у скаковых лошадей отдых случается…

Я фыркнула, отставив чашку с чаем. Да, я лошадь. Что поделать, не повезло, но так уж сложились звёзды.

Когда я снова вышла из дома, не забыв по настояниям Лесси нацепить на голову шляпку, натянуть на руки перчатки и взять сумочку-сердечко с платочком и нюхательными солями, меня встретил лихим поклоном сияющий не только начищенными сапогами, но и тщательно умытым морщинистым лицом Порфирий. Он бормотал что-то уважительно-ласковое, помогая мне забраться в экипаж, потом, смахнув слезу, сел на козлы и в полуобороте спросил:

— В салон, барыня?

— В салон, Порфирий, — улыбнулась я, схватившись за край экипажа, когда лошадь тронулась с места.

Неужели моя жизнь снова вошла в колею? Неужели теперь всё будет в порядке? Не случится никакой гадости, не появится Трубин с торжествующей рожей и не отправит меня в тюрьму по ещё одному надуманному обвинению? Нет, Трубин точно отпадает — я под особой защитой Ларина, который очень надеется получить свою награду за арест опасного бандита. Ну, мало ли… Не Трубин, так кто другой… Сколько врагов я себе нажила за месяц?

— А, пофиг, — сказала вслух и легкомысленно отмахнулась от мрачных идей. Старый кучер снова обернулся:

— Что сказали, барыня?

— Ничего. Давай быстрее, Порфирий.

Мне не терпелось наконец увидеть девушек, ощутить себя в спокойном и любимом месте. Не терпелось просмотреть счета, проверить выручку, прочитать следующую серию сценария. Забыть обо всех случившихся со мною бедах, расслабиться, обеспечить будущее малыша — ребёнка, который растёт во мне…

Домчали мы до заведения так быстро, что голова закружилась. Как будто шампанского выпила, как будто долго танцевала вальс. Опираясь на руку кучера, сошла на булыжник тротуара, с улыбкой толкнула знакомую до боли дверь, вошла, вдохнула запах свежих цветов из оранжереи Потоцких, обвела взглядом чисто выметенную гостиную залу и услышала изумлённый возглас:

— Богиня, неужто Татьяна Ивановна вернулась⁈

— Авдотья, — усмехнулась я. — Зачем же так кричать? Вернулась.

Девушка, одетая, вероятно, по старой привычке в корсет и кальсончики, сбросила шаль на кресло и бросилась ко мне целовать руки:

— А я говорила, говорила! А они мне не верили! Я знала, что вы ни в чём не виноваты! Знала!

— Да ну тебя! — смеясь, я отпихнула её. — Где остальные?

— Так туточки, туточки! Щас прибегут! А я… Ой, оденусь-ка!

И она, словно вспомнив, что больше не путана, зарделась и бросилась наверх по лестнице. Столкнулась с товарками, которые выскочили из комнат на вопль, чуть не опрокинула Катеньку. Я только головой покачала. Внутри расцветал яркий тёплый огонь, будто камин разожгли в зимнюю ночь. Будто я спала всё время, пока пряталась от полиции и служила уголовному миру. Будто вот только сегодня моя жизнь и началась, а до этого я лишь писала набросок, черновик.

Прошлась по гостиной, огладив блестящий лаком рояль, сделала несколько танцевальных па, вспомнив камень эрудит, и наткнулась глазом на Аглаю.

Она смотрела как всегда строго, но не было во взгляде вечной неприязни. Аглая изменилась, в ней что-то потеплело, оттаяло. Она сама пошла ко мне, раскрыв руки для объятий, и я с удовольствием позволила ей себя обнять. Спросила:

— Ну, как вы тут без меня?

— Да вроде бы хорошо.

Она смутилась, отступила. Словно с непривычки быть доброй и доверчивой снова закрылась, и руки её стянули на груди расписной платок с кисточками. Я отметила, что раньше его не видела. Купила на заработанные деньги или это чей-то подарок?

— Счета желаете посмотреть, Татьяна Ивановна? — спросила Аглая, кивая на кабинетец. Я махнула рукой:

— Потом, всё потом. Ты мне расскажи вкратце, что было без меня.

— Сериаль ваш играем. Успех полнейший, никто даже не ждал такого. Все места на вечер распроданы, а есть и такие господа, что купили сразу до конца сезона.

Она поёжилась, как будто ей стало не по себе от этой мысли.

— Что с деньгами сделали?

— Так в банк положили. Ну, кроме тех, что на расходы оставили. Я сама лично в банк ходила.

— Одна⁈

— Да какое! Захар меня сопровождал, саквояж с банкнотами нёс. Без него ограбили бы как пить дать!

Захар. Он спас меня от Полуяна, привёл к Баронову, заведение охраняет. Молодец. Я знала, что на него можно положиться. Я тоже молодец, что дала ему работу. Надо будет отблагодарить мужчину за помощь…

— Татьяна Ивановна! Татьяна Ивановна, душечка!

Я оглядела свалившихся гурьбой с лестницы девушек, обняла и прижала к себе Катеньку, потрепала по непослушным вихрам Данилку и позволила себе окунуться во всеобщий восторг.

— А мы так играли, так играли, что нам все хлопали, едва ладохи не отбили!

— А за мной один господин ухаживает, цветы присылает!

— Поиметь он тебя, дура, хочет!

— Сама дура, а он жениться хочет, вот так!

— Татьяна Ивановна, а Аннушка знаете как играла⁈ Её господа называли богиней и второй Казимирской!

— Я не знаю, кто такая Казимирская, — с усмешкой ответила я. — Но знаю, как играла Аннушка. Я была на прошлом вечере инкогнито.

— Казимирская — это актриса императорского театра, — сообщила своим кисуньим голосом Прасковья. — Ей даже вольную дали за талант.

— Как вы говорите? Инкогтисто? Это как это? — удивилась Настасья.

— Инкогнито — это значит, что меня не узнали, — фыркнула я от смеха. — И ни за что не угадаете, в каком виде я сидела в этой зале.

Девушки переглянулись, пожимая плечами. Только Аннушка сказала тихо:

— Вы восточной принцессой переоделись.

— Догадалась?

— Захар догадался.

Да, унюхал. И пошёл по следу. Выяснил, где я, следил, убил напавшего на меня Полуяна. Кстати, что с Полуяном? Его нашли? А может, Баронов подчистил за оборотнем… Не хочу об этом думать. Хочу наслаждаться вновь обретённым счастьем во вновь обретённом музыкальном салоне!

Они вошли незаметно.

Звякнул колокольчик на входе — тренькнул тихонечко, неслышно. Мужские шаги. Я обернулась. Испуганно обернулась — вдруг Трубин? Но нет. В мой салон вошли адвокат Иван Арсеньевич Волошин — вовремя, как всегда — и ещё один, которого я никогда не видела. Какой-то хлыщ столичный — именно такими я их всегда и представляла. Затянутый в костюм с подчёркнутой талией, в лакированных штиблетах, с моноклем в глазу и с такой причёской взбитых надо лбом волос, что любая модница обзавидовалась бы.

Сердце ёкнуло.

Адвокат поклонился мне и сказал своим приятным бесящим голосом:

— Вот, прошу любить и жаловать: Татьяна Ивановна Кленовская. Именно ей ваша тётушка поручила управление «Пакотильей».

— Но там на вывеске, — хлыщ изящно махнул назад маленькой белой ручкой, — написано «Волшебная флейта».

— Всё так и есть, — сказала я хриплым от волнения голосом. — Я превратила это место в модный музыкальный салон.

Сказала с гордостью — ведь мне удалось такое лихое дело! Однако хлыщ не впечатлился. Он так скривил губы, что моё несчастное сердечко снова ёкнуло и сжалось. Не к добру, ох не к добру!

— Пустяки, это всё мы уберём, рояль здесь ни к чему, а вот столиков надо побольше.

Он оглядел гостиную хозяйским взглядом, не замечая ни меня, ни девушек, прошёлся мимо ряда диванчиков и кресел, ухмыляясь краешками губ, потом остановился и сообщил:

— Госпожа Кленовская, вы можете быть свободны. Я не нуждаюсь в ваших услугах. Где там этот управляющий? Как его бишь?

— Ксенофонт, — услужливо подсказал Волошин. — Я мигом его позову, Аристарх Вениаминович.

— Что? — всё ещё не понимая, спросила я. — Как это свободны? Я подписала договор с мадам Корнелией, а вы кто такой?

Меня не удостоили взглядом, лишь жестом велели Волошину разъяснить. Адвокат тут же откликнулся:

— К нашему великому сожалению госпожа Корнелия Фонти скончалась два дня назад в своём домике на побережье. Согласно её завещанию, которое находится у меня в сейфе, всё имущество переходит к племяннику госпожи Фонти, Аристарху Вениаминовичу Лапшову. А ваш договор, госпожа Кленовская, прекращён в связи со смертью нанимательницы.

— Нет, стоп, стоп! Подождите! — я вытянула руку ладонью вперёд, инстинктивно защищаясь от этих неправильных слов. — Ведь она гарантировала мне год работы! И моё вознаграждение! Мои тысяча баксов! И как же я вернусь домой⁈

— Господин Волошин, — капризным голосом заявил наследник, — я не обязан выслушивать женские истерики. Давайте же уже как-то перейдём к делу. Позовите управляющего, как там бишь его, и выставите эту женщину вон.

Да что ж такое-то, ей-богу, в самом деле⁈ Проклятое заведение, честное слово! Ни минутки покоя! Только расслабишься — и на тебе, бабушка, Юрьев день!

Иван Арсеньевич подхватил меня, кипящую от протеста, под локоток, повёл мимо застывших в ступоре девушек к кабинету, воркуя и гипнотизируя голосом:

— Татьяна Ивановна, дорогая вы моя, не стоит ссориться с господином Лапшовым, он очень влиятельный в Алексбурге человек, он состоит в друзьях у самого министра внутренних дел… Давайте мы решим всё полюбовно, ведь у вас остались деньги от мадам Корнелии, не так ли? Забирайте себе эту сумму, собирайте ваши вещички и покиньте заведение с миром, это же будет гораздо лучше, чем снова ославиться в скандале на весь Мишель!

Только лишь гипнозом я могу объяснить тот факт, что уже через десяток минут я оказалась на улице перед «Флейтой», как погорелица — с одной сумочкой. Растерянно посмотрела по сторонам. Порфирия нигде не было видно. Зато мимо меня проскользнул торжествующий, прилизанный бриллиантином Ксенофонт и гоголем вошёл в заведение.

Оглянувшись, я с тоской подумала, что с момента смерти Платона всё, буквально всё пошло не по плану. Кто мог подумать, что голубоглазая шустрая старушка помрёт через месяц после того, как подпишет со мной договор? И куда мне теперь идти? Ведь дом тоже принадлежал ей, как и Акулина, Лесси и Порфирий. Ладно, я заберу свои платья, свою сумочку из прошлой жизни, из другого мира, а потом что? Где взять порошочек, чтобы посыпаться им от души, сказать: «Москва» и улететь домой?

Что же мне делать-то? Я могу поймать извозчика и поехать к Лизе. Она не откажет принять меня. Но разве могу я снова обременить княжну? Лиза и так уже слишком много сделала для меня, рискуя своей репутацией. Нет, к Потоцким я не поеду, исключено. Могу доползти до «Эксельсиора» и узнать, что там с моим номером. Хотя он не мой, а принцессы Шахердистана, и вряд ли портье пустит меня там пожить. Да и неизвестно, что с Уляшей… Нет, с криминальным миром Михайловска я связываться тоже не буду. Мне слишком от него досталось. Вполне вероятно, что кто-то в этой стране, кроме старухи Фонти, знает способ путешествовать между мирами, но что мне с того, если я не знаю, кого искать? Раковский вряд ли в курсе, иначе он обязательно вернулся бы домой.

Я неприкаянная.

Мне совершенно негде преклонить голову.

Зато я могу сесть вот на эту скамеечку на площади, взять паузу и подумать над тем, что делать дальше. Надо же, я до самой площади добрела… Вот здесь полицейский участок, где я впервые встретила Платона. Здесь начинается улица Язовенная, где я увидела его во второй раз.

«Не стоит делать работу полиции за полицию».

Я вытерла со щеки скатившуюся слезу и упрямо сжала зубы. Плакать не буду. Плакать глупо и контрпродуктивно. Я обязательно придумаю что-нибудь. Не знаю, когда, не знаю, сколько времени пройдёт, но я придумаю.

Цокот копыт лошади, скрип колёс по мостовой площади, грубое «Пру-у-у!» раздалось совсем рядом. Сквозь пелену нахлынувших слёз жалеющая себя я взглянула на подъехавший экипаж и услышала:

— Татьяна Ивановна? Отчего вы тут сидите, как бедная родственница? Вас подвезти куда-нибудь?

— Да, — ответила я, хотя собиралась гордо отказаться. — Подвезите, пожалуйста.

Конец второй части.