В такую неловкую ситуацию я ещё, наверное, не попадала. За спиной у меня мёртвый Полуян, впереди живой врач, оба работают на Раковского. Что я тут делаю? Да так, грибочки собираю. Ну, ночью. Ну, одна. Ну, в затейливых одеждах восточной принцессы. Что тут такого?

Пауза затянулась, и мне пришлось ляпнуть первое, то пришло в голову:

— Меня сюда волк привёл.

Как ни странно, но эта фраза, похоже, Баронову всё объяснила. Он закатил глаза под кустистые брови, но ничего не ответил, только жестом пригласил меня к столу. Я присела на грубо сколоченную лавку, с облегчением вытянув гудящие ноги, и огляделась.

Как и тайное жилище Полуяна, эта избёнка снаружи была гораздо потрёпаннее, чем внутри. Но и внутри она выглядела не слишком презентабельно. Закопчённый потолок резко контрастировал с новенькой печкой, лавки и стол давно не скоблили, а лоскутное покрывало на узкой кровати сияло двумя обугленными дырами, сквозь которые виднелся почерневший наполнитель. Чем, интересно, тут набивают одеяла? Не синтепоном же…

О чём я думаю?

Взглянув на Баронова, я спросила:

— Вы тут живёте? Я думала, в Михайловске.

Он удивлённо оглянулся на меня:

— Это и есть Михайловск. Окраина, правда, но всё же.

Ничего себе! Это мы с волком пробежали расстояние от Потоцкого до города за какие-то полчаса? Вот что страх делает с беременной женщиной… Господи, что же мне теперь делать? Зачем волк привёл меня к Баронову? Что Захар может иметь общего с бандитами? И вообще, как он меня нашёл? И куда убежал, почему оставил меня одну с доктором?

Столько вопросов и ни одного ответа…

— Осмелюсь предположить, — всё так же бесстрастно сказал Баронов, — что вы голодны, Татьяна Ивановна. Боюсь, мне не предложить вам ужина из трёх блюд, но вот.

Он поставил на стол большую деревянную плошку, прикрытую чистой салфеткой. Откинул её, и я увидела румяные пирожки — гладкие, глянцевые, ещё горячие. Представив Баронова, мнущего тесто и режущего начинку, фыркнула от неудержимого смеха, а доктор нахмурился:

— Вы не едите такое? Я думал, вы… Как бы это выразиться поизящнее? Не слишком-то леди.

— Я вообще не леди, — ответила серьёзно. — Никаким боком. Просто… Вы приготовили это?

— Богиня, конечно же, нет! Парашка, моя кухарка. Она уж давно спит на сеновале.

— Ну разумеется, — пробормотала я и взяла один пирожок. — Я дура.

Откусила, прожевала. Внутри оказался жареный лук. Какой-то… гнилой. Слишком сладкий. Или кислый…

Вся моя натура взбунтовалась против отвратного лука, и я подхватилась с лавки, ища, куда бы выплеснуть содержимое желудка. Получилось только в сени — до двора я не добежала. Отплёвываясь, я подумала о неизвестной мне Парашке, которая утром будет убирать блевотину, но подумала лишь мельком. В основном меня тревожило, как теперь выжить с таким токсикозом. Что я буду есть?

— Поздравляю вас, Татьяна Ивановна, с прибавлением, — с ноткой ехидства в голосе заметил доктор Баронов, когда я вернулась, доплелась до лавки и плюхнулась на неё.

— С чем? — спросила подозрительно.

— С прибавлением в семействе.

Он покачал головой, принялся рыться в своём саквояже. Я вздохнула. Семейства никакого нет. Есть только я и ребёнок, которого я должна защитить от этого кошмарного мира. Ибо отец его уже защитить не сможет.

— Возьмите камень и положите его в корсет, поближе к желудку.

Передо мной лёг прозрачный зеленоватый камешек с шероховатой поверхностью. Я взяла его, повертела в пальцах:

— Это поможет от токсикоза?

— Разве вы отравились, госпожа Кленовская? — фыркнул Баронов. — Это от женского недомогания.

— Вот как деликатно тут называется состояние полного и бесповоротного песца, — пробормотала я, запихивая камень за корсет. А доктор снова обрёл свою обычную бесстрастность и спросил:

— Или, быть может, следует называть вас госпожой Городищевой?

Я даже икнула от изумления, уставилась на него широко открытыми глазами:

— Вы-то откуда знаете? Мы поженились втайне!

— Я много чего знаю, — буркнул Баронов. — Если вам неизвестно, то скажу. Дуэли, мадам, в империи строжайшим образом запрещены. Дуэлянты, в случае, если они выживут, а также секунданты и врач рискуют окончить жизнь на виселице или на каторге. Ни один городской эскулап не согласится присутствовать при дуэли, поэтому частенько приглашают меня.

— Вы были там? — срывающимся от волнения голосом воскликнула я. — Вы видели, как… как он умер? Или… Или он не умер? О господи, я же видела его в городе! Я совершенно очевидно видела Платона!

— Татьяна Ивановна.

Голос Баронова стал мягким, непривычно ласковым. Он подошёл, тронул меня за плечо и продолжил:

— Ваш супруг умер. Мы смогли перемолвиться парой слов. Я лично засвидетельствовал смертельную рану, лично привёз его сюда и пытался облегчить его страдания. Но лекарства не всегда помогают. Платон Андреевич Городищев погиб на дуэли от пули графа Черемсинова.

— А графа убили люди Раковского, — сказала я в тон. Просто не могла сейчас думать о Платоне после убедительных слов: «Он умер».

— Это предположение, или у вас есть доказательства?

Баронов неожиданно заинтересовался и даже присел рядом, глядя мне в глаза. Я пожала плечами, прислушалась к теплу, разлившемуся по телу в районе камня за корсетом. Потом потянулась к недоеденному пирожку, понюхала его и нерешительно ответила:

— Доказательств у меня нет. Однако я уверена, что за всеми моими бедами стоит Раковский. И он же должен выпутать меня из них. Если, конечно, я принесу ему ожерелье князей Потоцких.

В сенях раздался шорох — хороший такой шорох, будто пробежалась целая стая мышей. Я непроизвольно вздрогнула, бросила взгляд на дверь. Баронов тоже вздрогнул и встал:

— Сидите, не двигайтесь.

Он выглянул в сени и что-то передвинул там, грохотнул чем-то, зашипел. Вернулся через минуту и снова сел напротив:

— Не думаю, что вам стоит идти к Раковскому.

— В смысле? — удивилась я. — И кто у вас там?

— Кошка, — соврал Баронов, не моргнув глазом. — Да, вам не стоит возвращаться к Раковскому. Получив желаемое, он сдаст вас в полицию, и никто вам не поможет.

Я молча смотрела на него, пытаясь осознать — всерьёз доктор говорит или так несмешно шутит. Хотя он только подтвердил мои опасения. Да, криминальный хозяин города пальцем о палец не ударит ради моего спасения, особенно если получит ожерелье. Да, он убил или приказал убить Черемсинова. Он убрал с дороги Платона, чтобы поставить на его место продажного и мстительного Турбина. Теперь полиция ходит под Раковским, да и губернатор наверняка тоже с ним дружит. Спасения мне нет нигде.

Разве только сбежать обратно в мой мир, но как? Ехать искать мадам Корнелию? Это единственный вариант, хоть я и не знаю пока, каким образом осуществить настолько сумасшедший план.

Я так устала…

— Пойдёмте-ка, госпожа Городищева, — с лёгким смешком Баронов вынул из моей руки недоеденный пирожок. — Вам нужно отдохнуть.

— Утро вечера мудренее, да? — вяло пробормотала я, подчиняясь его властному жесту. Доктор поднял меня и проводил до кровати за цветастой шторкой. Не раздеваясь, я легла, съёжилась под тонким одеялом. Ноги почти сразу стали чугунными — удивительно, как не продавили матрас. По ним тут же забегали стада мурашек, неприятно тревожа мышцы судорогами. Как же я не люблю болеть! А ещё говорят, что беременность не болезнь…

— Спите, Татьяна Ивановна. Утром всё наладится.

Голос Баронова скрипел над ухом. А может, это были чьи-то осторожные шаги по старым рассохшимся половицам. И прохладная ладонь на моём лбу — ладонь ли? Или влажный волчий язык? Разве это всё не сон?

Снов в эту ночь я не видела. Просто закрыла глаза, открыла их — а в избе уже светло не от свечи, а от солнца за крохотным оконцем. Вставать не хотелось — я не отдохнула совершенно. Правда, ногам было уже легче, и под ложечкой сосало от голода. Я могла бы съесть целую кастрюлю супа или чугунок картошки с мясом!

У печи кто-то гремел посудой. Я потянулась, пытаясь понять, хорошо мне или не очень. По всему выходило, что не айс. Тошнить не тошнило. Мутить не мутило. В голове путались мысли. О чём мы говорили с Бароновым перед тем, как я уснула? Мне нельзя идти с ожерельем к Раковскому…

Да, это очевидно.

Но что мне делать? Кто мне поможет теперь? Надо было соглашаться на дурацкое предложение Полуяна. Сейчас же и Полуян мёртв. Все мои защитники мрут, как мухи…

Будь проклят тот день, когда мадам Корнелия притащила меня в этот мир! Ведь знала же, что нужно бежать без оглядки от аккуратненькой старушенции в пять утра в сквере на Тверском…

Решительно откинув одеяло, я встала ногами на холодный пол. Нос уловил странный запах. Я уже слышала его совсем недавно. Пахло мокрой псиной. Волк всё же был тут ночью? И ещё какой-то запах, совсем забытый, но такой родной.

Так пахли волосы Платона…

— Парашка, что барышня — проснулась?

Баронов вошёл в избу, стукнув дверью. С кровати его не было видно, но я машинально запахнула свои шифоновые шмотки на груди. Откликнулась женщина, по голосу — совсем деревенщина:

— Не-е-е, спить ишшо.

— Я не сплю, — отозвалась, внезапно помрачнев. Платон умер. Всё плохо, просвета нигде не видно, и Баронов не может мне помочь.

— Ваш вид позволяет мне отдёрнуть занавесь? — осведомились от печи. Я хмыкнула:

— Вчера вас этот вопрос не особо волновал. Заходите уже.

Он появился с поклоном, осмотрел меня с ног до головы и заметил:

— Сегодня вы выглядите свежее.

— Вашими молитвами, — пробормотала, пытаясь разобрать полы одежды.

— Желаете переодеться во что-нибудь более приличное?

Я пожала плечами. Образ принцессы Шахердистана мне порядком надоел, но выходить из него пока ещё слишком опасно. Спешить нельзя погодить.

— Господин Баронов, я знаю, что это не лучшее решение, но должна поехать к Раковскому. Вы мне поможете?

— Помогу, — сказал он просто. — Но другим манером. Вы не поедете к Раковскому.

Он протянул мне газетный листок и отвернулся. Я всмотрелась в буквы чужого алфавита и разобрала: «Вчера вступил в новую должность полицмейстер Михайловского участка господин барон Ларин Илья Алексеевич, полковник. Ворам, бандитам и прочим преступным личностям остаётся лишь трепетать от страха!»

— И? — не поняла я, отложив газету.

— Ларину нужны показательные аресты и процессы для начала службы. Причём он известен по своему прежнему месту как честный и принципиальный человек. Кое-кто, — тут Баронов кашлянул деликатно, — поручился за то, что Ларин выслушает вас беспристрастно и, если поверит, обязательно поможет.

— Вы издеваетесь, — вздохнула я. — Новый полицмейстер тараном попрёт против авторитета? Ни сил у него не хватит, ни смелости.

— Ваш супруг попёр бы, — заметил врач, и я вынуждена была согласиться:

— Да, но. Таких, как Платон Андреевич, больше нет.

— Есть. Вы пойдёте к Ларину. Я лично вас к нему отвезу, но не сейчас. Ближе к вечеру. Отдыхайте, но не вздумайте выйти из дома.

Я прикрыла глаза и со стоном повалилась на кровать. Опять взаперти сидеть! Сколько можно? Но с чем я пойду к полицмейстеру? Со своими домыслами? Он либо пошлёт меня по известному адресу, либо арестует и сопроводит в камеру.

Услышав шаги Баронова и скрип отворяемой двери, я повернулась лицом к стене и закуталась в одеяло. Буду отдыхать, раз мне не дали выбора. Назло врагам, на радость маме…

* * *

Матвей Антонович Баронов вышел из избы, потоптался на месте и крадучись пошёл вдоль бревенчатой стены. Дожил. В свои годы он мог бы уже заведовать какой-нибудь губернской больницей, но, оступившись в молодости разок, потерял всякое право на честное имя и хорошую практику. И вот теперь идёт подглядывать за несчастной беременной женой… вдовой полицейского дознавателя! Стыд и срам. Но так надо. Он дал слово.

Сквозь мутное стекло он увидел, как Татьяна спит, свернувшись в клубочек, как маленький ребёнок. Вот и хорошо. Она бедовая, эта женщина, от неё всякого можно ожидать.

Аккуратно, стараясь не хрустнуть возможной веткой, Баронов отошёл от окошка и нырнул в заросли боярышника. За ними стоял, а точнее — полулежал старый дровяной сарай. Дверь скрипеть не должна, её смазывали регулярно. Баронов просочился внутрь и заморгал, пытаясь приспособить глаза к полумраку.

— Эй, вы тут?

В углу завозились. Он прошёл вглубь, недовольно проворчал:

— Оборачивайтесь уже, хватит страдать. Ваша рана затянулась. Нет надобности постоянно пребывать в шкуре волка.

Зверь поднялся на лапы, встряхнулся. Шерсть полетела во все стороны — волк линял клочьями. Баронов брезгливо отряхнул шерстинки с брюк и прищурился:

— Сколько вы намерены ещё прятаться?

Волк сел, потом вдруг повалился на спину, повернулся с бока на бок, извиваясь худым поджарым телом, и воздух вокруг него заколебался, как будто в жаркий полдень над полем, шерсть начала медленно втягиваться в кожу. Видимо, это причиняло оборотню нестерпимую боль, потому что он, боясь выть, сдавленно скулил. Скулёж превратился в стон, и уже человек поднялся с грязного земляного пола, потянулся, морщась, сказал глухим хриплым голосом:

— Вы же понимаете, Баронов, что мне больше нет места в моей прошлой жизни. Вы передали ей мои инструкции?

— Передал, — буркнул Баронов. — Я вам тут почтовый голубь, дел других нет.

— Скоро вы от меня избавитесь, не беспокойтесь.

Оборотень поспешно сдёрнул с крючка, вбитого в стену, тёплую шинель без погонов и завернулся в неё. Ишь, эстет! Нагота его смущает! Баронова голым телом не шокировать, он видел людей без одежды. Живых, мёртвых, даже вскрытых — на столе патологоанатома…

— Живите, сколько вздумается, — он вспомнил о своём медицинском образовании и шагнул к оборотню. — Позвольте, я осмотрю вашу рану.

— Вы сами сказали, что рана зажила, — проворчал тот, но всё же покорно присел на поленницу. Баронов склонился над его торсом, приблизив близорукие глаза, чтобы лучше рассмотреть детали.

След от пули выделялся на левой стороне груди небольшой круглой ямкой со рваными, неровными краями. Сердцевина ямки прямо на глазах набухала багровостью, сочилась сукровицей, как будто и не заживала до конца. Но стоит оборотню снова перекинуться в волка, как от раны останется маленькая круглая светлая ямка.

— Регенерация великолепна… — пробормотал Баронов, тиская пальцами края раны. — Что самое интересное, так это разница в степени заживления… Ах, если бы я мог понаблюдать вас подольше, если бы мне удалось зафиксировать весь процесс!

— Вы закончили? — рявкнул оборотень. — Боль возвращается.

— Морфину? Или камень-безбольник?

— Обойдусь. Вы пойдёте с ней? Не оставите её одну?

Баронов безнадёжно вздохнул. Устал он объяснять, устал понапрасну уговаривать. Оборотень упрям и непреклонен. Впрочем, человеком он был точно таким же.

— Не оставлю, — мрачно ответил он, выпрямляясь. — Подведёте вы меня под каторгу, Платон Андреевич.