Позже, когда я пыталась восстановить в памяти события этого памятного дня, никак не могла вспомнить сам бал. Всё, что удавалось воссоздать из суматошной круговерти, это глаза Раковского. Он сидел неподалёку от меня, почётной гостьи, и постоянно жёг мой висок огнём черноты из узких зрачков. Остальное — гости, танцы, музыка, хозяйки бала — смазалось, смешалось, растворилось бог знает в какой субстанции головного мозга.
Очнулась я лишь при прощании. Нагруженная тремя большим корзинами с драгоценностями и пачками денег, которыми принцессу Шахердистана одарило добросердечное высшее общество Михайловска, дорожная карета стояла у парадного крыльца, на козлах её сидел собственной персоной Дмитрий Полуянович, а на задках торчал важный рябой Оська, переодетый лакеем.
Меня с почестями посадили в карету, я увидела слегка тревожный взгляд Лизы, а за ним — торжествующие глаза Раковского, Полуян чмокнул на лошадей, и мы тронулись в темноту вечернего лесочка из ярко освещённого поместья. Уляша, моя верная соратница, зыркнула наружу, потом наклонилась ко мне и прошептала тихонько:
— Чё дальше-то будет, Татьяна?
— Знала б, миллионершей была б, — мрачно буркнула я. Главное сокровище сегодняшнего вечера — бриллиантовое ожерелье Потоцких — лежало в корзине сверху, надёжно укрытое в бархатной коробочке. Оно терзало моё сердце. Я выманила сокровище у своей лучшей подруги, чтобы отдать его криминальному авторитету. Но и это не поможет мне. Мой ребёнок родится на каторге. Или вообще не родится. Ребёнок Платона… Единственное, что от него осталось в этой жизни.
Ощутила непреодолимое желание заплакать, размазывая сопли.
Стиснула зубы.
Отмахнулась краем вуали от комара.
— Со всеми энтими деньжищами ты и есть миллионщица, — хмыкнула Уляша. С козел послышалось громкое: «Пру-у-у!», и карета встала. Я насторожилась. Почему мы остановились в лесу на полдороге? Что за план у Раковского? Может, он велел меня прихлопнуть прямо тут? Нет, Дмитрий Полуянович ни за что не согласился бы на это. Сам же сказал: «Костьми лягу, а тебя вызволю». Хотя полностью доверять и ему нельзя. Но так хочется…
Нервное напряжение достигло апогея, и мне захотелось выскочить из кареты, убежать, спрятаться! Отбросив эту идею как неперспективную, я несколько раз глубоко вздохнула и сжала пальцами руку Уляши. Та беспокойно заёрзала на сиденье:
— Штой-то мы стали… Не к добру всё энто, ой не к добру.
— Не каркай, — процедила я сквозь зубы, и тут дверца распахнулась. Полуян хмуро кивнул служанке:
— Вылазь-ка.
— Зачем? — всполошилась Уляша. — Кудай-то?
— Оська тебя в гостиницу свезёт на повозке. А мы с Татьяной Ивановной отправимся в назначенное место.
И он похлопал ладонью по накрахмаленному рушнику, которым дворовая девка прикрыла корзину с ценностями. Интересно-то как! Раковский велел доставить меня в свою усадьбу? Одну, без свидетелей. А ну как Уляшу мою прирежут в лесочке?
Видимо, она подумала о том же, потому что вцепилась в обивку кареты и воскликнула:
— Не пойду! Я с Татьяной останусь!
— Цыть, баба-дура! — рявкнул Полуян. — Ничего с ней не случится. И с тобой тоже. Сказано что? Вылазь и езжай в гостиницу, аль неясно выразился?
Нет, не верю, чтобы Раковский озаботился бы устранением простой служанки. Да и Йосип не убийца. Сметливый, ловкий парнишка. На убийство другого послали бы.
— Иди, Уляша, иди, — сказала я ей с дрожью в голосе. — Даст Богиня, всё будет хорошо. И я вернусь в гостиницу сегодня же ночью.
Она с полминуты смотрела на меня неотрывно, потом тряхнула головой, замотанной в платок, и молча вылезла из кареты. Полуян сказал мне тихо:
— Не страшись, Татьяна, никакой беды не случится. Я Оське дал наказ довезти до Эксельсиора в целости и сохранности, а там…
— Что там? — спросила я его, прищурившись. Полуян выдержал мой недоверчивый взгляд и ответил:
— Там видно будет, Танюша. Пойдём-ка прогуляемся.
— Куда?
Он не ответил, только головой мотнул наружу. Повозка, в которую села Уляша и которой правил Йосип, уже ускрипела в сторону города. Мне не очень-то хотелось гулять с Полуяном, да ещё в темноте, да ещё в лесу… Но смотрящий не оставил мне выбора. Руку протянул и смотрел настойчиво. Что ж ему от меня надо… Ладно, узнать это можно самым простым способом. И я оперлась о ладонь Полуяна, сошла со ступенек кареты.
Луна уже выплыла из-за лесных верхушек, накрывая их серебряной прозрачной шалью. Прохлада обняла мои плечи, заставила поёжиться. Полуян оглянулся вслед повозке и взял меня под руку, притянул к себе. Ох ты ж Богиня, спаси и сохрани меня, грешную! Он меня из кареты вытащил, чтобы пообжиматься⁈ Вот придурошный! У меня тут жизнь решается, всё горит синим пламенем, а ему любовь в пятки вступила!
Но возмутиться я не успела. Дмитрий Полуянович проникновенным шёпотом заговорил:
— Танечка, девочка моя, помнишь, я говорил тебе, что вызволю тебя из лап Раковского?
— Помню, — ответила я. — А зачем так таинственно?
Он снова огляделся, потянул меня к деревьям, подальше от дороги. Сердце моё решило, что в груди ему не место, и принялось скользить куда-то в желудок. Желудок возмутился таким безобразием и откликнулся на вторжение лютой тошнотой. Я остановилась, пытаясь отдышаться, но Полуян ничего не заметил, только подтолкнул дальше. Что же ему от меня надобно?
Вкрадчивый голос Дмитрия Полуяновича ввинтился в моё ухо:
— Танечка, там, в карете, столько денег, что нам хватит с тобой до конца жизни.
— Что вы имеете в виду? — изумилась я. Нет, в принципе, я девочка умная и сразу сообразила, что передо мной отпетый мошенник, но просто хотела убедиться — я поняла его правильно. Следующая фраза заставила меня усомниться в умственных способностях смотрящего.
— Я имею в виду, Татьяна, что мне стало тесно в Михайловске, — всё так же загадочно ответил Полуян. — Не дают мне свободы, а я люблю свободу.
Он взял меня под локоть, приблизился так, что дышал мне в ухо, и зашептал:
— Возьмём деньги, цацки и дёрнем вдвоём в Сиберию! Я тебе клянусь, что всё сделаю, чтобы ты была счастлива со мной и ни в чём не нуждалась. Никто нас не найдёт, ни полиция, ни Раковский! Согласна ль? Говори, Танюша, не томи!
Я не могла вымолвить ни слова. Сказать, что в шоке от его щедрого предложения? Вежливо отказаться или с радостью согласиться? Попросить время на подумать? Нет, времени он мне точно не даст. У него есть только один шанс завладеть деньгами, и решать Полуян должен очень быстро, типа прям щас. В этом я его понимаю, ведь соблазн велик. Но при чём тут я? Мне нужно отдать Раковскому ожерелье, чтобы он обелил моё честное имя. Станет он это делать или нет, я не собираюсь нарушать данное мною слово!
— Дмитрий Полуянович, жить в бегах — не самое приятная вещь, — мягко ответила я ему, чтобы, и правда, не томить. — Я не думаю, что…
— Да не думай, Танечка, думать буду я! Я тебя осыплю драгоценностями, ты у меня в мехах будешь ходить круглый год! Ну же, скажи мне «да»!
Он обхватил меня за плечи, прижал к стволу дерева, сорвал с лица вуаль. Жадные губы впились в мой рот, завладели им, пытаясь подчинить, смять, подавить. Мужик! Просто мужик! В такой момент думать о поцелуях… Всё во мне взбунтовалось против насилия. Я не девка, я больше не продаюсь и не прогибаюсь под каждого! Я графиня Городищева!
Оттолкнув его изо всех моих сил, я воскликнула с возмущением:
— Да пошёл ты! Сумасшедший! Не побегу я никуда, у меня тут салон, девчонки! Я оправдаю себя и буду жить открыто, а бежать — это последняя глупость.
— Дура, Танька, дура! Раковский тебя никуда не отпустит, он тебя для себя бережёт! Будешь его полюбовницей, пока не надоешь, а там он тебя просто в бордель продаст.
Полуян взъерошил волосы в жесте отчаяния, я же засмеялась — нарочито громко и сердито:
— Ты, Дмитрий Полуянович, остатки ума растерял. У нас с Раковским договор. Я выполню условие, а он выполнит своё обещание. Хватит, вези меня, куда сказано!
— Да что ж ты ломаешься-то, как красна девица, — с досадой рыкнул он и снова схватил меня за плечи. — Я ж всё для тебя, дура, делаю, а ты!
Спине вдруг стало больно, и я не сразу поняла, что он повалил меня на землю, прижимая руки одной ладонью. Нет, нет! Зачем? Почему он… Ах нет, он не изнасилует меня! Меня нельзя изнасиловать! Этого не случится!
Я только беспомощно возила ногами, пытаясь выбраться, сбросить его тяжёлое тело, но не получалось. Никак не получалось… И это бесило больше всего. Никогда ничего так не бесило, как бессилие! А в такие ситуации я пока ещё не попадала…
Как ни странно.
Твёрдая жёсткая ладонь проникла под кафтан, стиснула грудь — до боли!
Острое колено втёрлось между моих ног, раздвигая их.
— Ломается она… — услышала я хриплое, прерывистое дыхание мне в ухо. — Барыня нашлась… Моя ты, Танька, и не пытайся сбежать! Моя и точка!
«Вкусно и точка» вдруг мелькнуло у меня в голове. Неудержимо, безотчётно, непреодолимо мне захотелось смеяться. Ведь, если я скажу Полуяну эти слова, он не поймёт! Он не наш, не из нашего мира! Он глупый, ограниченный, прямой, как метла!
Меня нельзя изнасиловать!
«Нас даже изнасиловать нельзя». Так говорила, смеясь, будто кашляя, худая до анорексии, морщинистая и опытная проститутка Мальвина с крашеными в голубой цвет жиденькими волосами. И добавляла, пожимая костлявыми ключицами: «Ну, разок бесплатно — с меня лично не убудет».
Я же беременна, господи!
Ещё отчаяннее завозилась под всё тяжелевшим Полуяном, по-настоящему испугалась — не за себя, за ребёнка, за ту частичку Платона, которая сейчас растёт во мне. Что сделать, как вырваться? Надо бить, кусать, царапать… Я понимала это — головой. Руки же, скованные железной хваткой Полуяновых пальцев, никак не могли освободиться, ноги и вовсе бесполезно рыли пятками землю.
Богиня, помоги мне! Платон, если ты смотришь на меня с неба, помоги! Подай знак, сделай грозу, дерево урони на этого козла, который уже вовсю распоряжается в моей интимности…
Да ну! Всё равно не поможет. Знамений с неба не бывает. Я обречена на насилие, обречена на боль и унижение. Если я потеряю ребенка…
Но знамение пришло не с неба.
Оно пришло из леса.
Мы с Полуяном одновременно услышали громкое угрожающее рычание, одновременно замерли, одновременно повернули головы на звук.
Между деревьев стоял и, подняв брыли, скалил огромные белые зубы огромный бурый волк.
Бандит окаменел, как статуя, уложенная на меня и давящая всем своим весом, напрягся. На его лице появилось странное выражение — как будто детской обиды, как будто вместо обещанного планшета получил на Новый год шапочку с помпоном. Я же наоборот обрадовалась.
Захар!
Он нашёл меня по запаху, конечно же! Он пришёл спасти меня! Захарушка…
Рука Полуяна медленно, очень медленно выползла из-под моих шароваров, так же медленно потянулась к сапогу. Вторая ладонь легла мне на рот, плотно закрыв его, а заодно и нос. Я же задохнусь, кретин!
— Тихо, Таня, тихо, — предупредил он меня шёпотом. — Не двигайся, не дыши. Сейчас я его…
Ну уж нет! Моего спасителя ты не убьёшь, Дмитрий Полуянович.
Я резким рывком дёрнула головой из-под его руки и крикнула:
— У него нож!
Волк молча ощерился. Он переступил передними лапами, словно примериваясь, потом одним прыжком оказался рядом с нами. Полуян взметнулся, как пружина, которой дали волю, и я оказалась отброшенной к дереву. Рычали уже оба. Я зажмурилась от страха, для верности ещё и ладони прижала к глазам. Не хочу видеть! Хочу, чтобы всё закончилось как можно быстрее!
Схватка, и правда, оказалась короткой. Последний вопль, полный боли, а за ним победный вой взлетел над лесом, пугая спавших птиц. Они захлопали крыльями, возмущённо стрекоча, а потом всё стихло. Я сидела молча, не в силах открыть глаза. Всё тело бил озноб, как будто резко похолодало. Надо посмотреть. Надо отнять руки от лица. Надо что-то сделать.
Но я не могла.
Что-то мокрое коснулось тыльной стороны кисти. Я непроизвольно взвизгнула, дёрнулась в сторону и увидела прямо перед собой волчью морду. Светло-рыжие глаза светились в темноте. Влажный нос подрагивал. Волк стоял неподвижно, глядя мне в зрачки. Стало не по себе, но почему? Ведь это же Захар, он спас меня…
Я чуть отодвинулась, скосила взгляд на тёмное мешковатое нечто, кучей валявшееся неподалёку. Полуян. Волк убил его?
Озноб сменился колотуном. Меня уже не знобило, а трясло, как осиновый лист на ветру. Волк исчез куда-то, стало вдруг совсем страшно. Я одна рядом с трупом? А что мне делать? Как я оправдаюсь? Как скажу, кто убил Полуяна? Оборотень, ага. Меня на смех поднимут! Хотя… Модисток вон тоже… Но я доказала Платону, что модисток не оборотень… А он успел сказать об этом в полицейском управлении? Я не знаю. И уже не узнаю.
Потому что Платона нет.
И Полуяна больше нет, каким бы говнюком он ни был.
Никто меня больше не защитит. Блин, зачем я ломалась? Надо было бежать с Полуяном, тогда бы он не накинулся на меня… Мы бы дёрнули из Михайловска куда подальше, а там разобралась бы со всем…
Мысли совсем запутались, я съёжилась, обняв плечи руками, пытаясь согреться в своих тонких шифоновых тряпках. Надо что-то делать, куда-то бежать… Может, вернуться к Лизе? Нет, я не имею права впутывать княжну ещё больше. Сама, всё сама… И такая тоска вдруг охватила меня, что захотелось заплакать, попроситься на ручки — всё равно к кому, просто чтобы кто-нибудь обнял, утешил, сказал, что дальше хуже быть уже не может, а будет только лучше…
Но рядом никого.
Я одна, совсем одна.
Впрочем, когда было по-другому то?
— А-а-а!
Волк возник рядом, ткнул мокрым носом так настойчиво и даже грубо, что я заорала от неожиданности. Он мотнул башкой, словно хотел выругаться с досады, а потом пихнул меня под локоть, мол, вставай, пошли.
Идея на миллион. Но идти — это лучше, чем сидеть на месте, особенно если место холодное и сырое. Простужусь, заработаю воспаление лёгких, умру ещё, чего доброго…
Я поднялась, стараясь не смотреть на труп Полуяна. Волк ухватил зубами одну из моих тряпок, которая служила вуалью и прикрывала лицо, потянул.
— Зачем? — удивилась я. Он вздохнул, совсем по-человечески, будто я тупая, и потянул сильнее. — Да подожди, порвёшь же!
Отцепив две булавки от тюрбана, я пожертвовала волку вуаль. Он помотал головой, бросил тряпку под деревом и, не миндальничая, подтолкнул меня лбом в заднюю точку. Типа — смываемся уже побыстрее. По инерции я прошла несколько шагов, потом спохватилась:
— Ожерелье!
Волк уставился мне в глаза, щурясь. Как будто прикидывал, стоит ли меня слушать. Оглянулся на торчавшую посреди дороги карету. Снова взглянул на меня.
— Это ожерелье Потоцких, я должна отдать его Раковскому, — твёрдо сказала я. В ответ услышала фырканье, но волк всё же потрусил к карете, а спустя пару секунд вернулся с корзинкой в зубах. Вид у него был при этом весьма потешный — какая-то новая, неизвестная фольклору версия сказки «Красная Шапочка», где волк несёт бабушке пирожки!
Меня пробрал смех, но не нормальный явно. Пытаясь сдержать истерику, я отобрала у него корзинку и потопала в лес, давясь от неудержимого приступа веселья. Волк потрусил рядом, прижимаясь жарким лохматым телом к моим ногам. Вскоре я поняла, что он пытается ненавязчиво направить меня в нужную сторону, и доверилась оборотню. Захар спас меня, теперь выведет из леса туда, куда нужно.
А куда нужно?
Так, Татьяна, спокойно. Решать проблемы мы будем по мере их возникновения. А пока топай, чтобы не замёрзнуть.
Мы топали долго. Я успела устать, задохнуться, обрести второе дыхание и снова устать. Ноги гудели, сердце колотилось, лёгкие качали воздух — свежий, сладкий, полный травяных ароматов — на последнем издыхании. Ещё немного, и я упаду ничком в прелую прошлогоднюю листву, помру бесславно в чужом мире, как, в принципе, наверное, и было задумано мадам Корнелией…
Но совершенно неожиданно тропинка упёрлась в редкий, кое-где щербатый от выломанных штакетин забор. Я чуть не споткнулась, но удержалась на ногах, схватившись за деревяшку, и посмотрела на волка. Он снова подтолкнул меня головой к дыре в заборе, я пролезла во двор, оставив клок шаровар на гвозде.
— И где мы? — шёпотом спросила, но волка уже не было рядом. Оглянулась — он исчез, оставив меня одну. Сглотнула. Это мне что — в дом идти? Нет, ну вряд ли, конечно, волк привёл меня сюда к моим врагам… Однако боязно. Чей это дом? Небольшой, приземистый, старый — не дом, а изба деревенская. Кто тут может жить? Баба какая-нибудь неграмотная, крестьянин в лаптях, что мне с ними тут — лясы точить? Мне к Раковскому надо…
Но делать пока этой ночью больше нечего. И я, перекрестившись на всякий случай, пошла искать вход.
Когда-то давно здесь был ухоженный сад и, наверное, даже огород. Грядки, выступающие из земли, я посчитала ногами, споткнувшись на каждой. Заметить их было трудно не столько из-за темноты, сколько из-за травы, которой они густо заросли. С деревьями оказалось проще — достаточно вытянуть руки вперёд, чтобы наткнуться на ствол не лбом, а пальцами. Дверь в дом нашлась за ближайшим углом. Я нащупала деревянную, разбухшую от сырости ручку, толкнула, опасаясь скрипа. Но дверь не издала ни звука. Вошла я почти бесшумно, попала, по всей вероятности, в сени, где нашла вторую дверь — пониже и пожиже. Вот она и стала входом в настоящую Нарнию.
В Нарнии было тепло, светло, пахло дрожжевым тестом и неожиданно спиртом. Ещё чем-то острым, резким, больничным, но я не знала названия. Вяло удивившись, сделала два шага и остановилась. У печки — большой, недавно беленой и жарко натопленной — появился человек. Высокий, до болезненного худой, темноволосый, с порыжевшими от табака кончиками усов. Он прищурил свои невыразительные рыбьи глаза, и я вспомнила:
— Господин Баронов⁈ Что вы здесь делаете?
Криминальный доктор так же удивлённо таращился на меня, потом спросил, кашлянув:
— Госпожа Кленовская, если не ошибаюсь? Мне было бы весьма любопытно узнать, что делаете здесь вы.