Воздух был плотным, как перед грозой. Запахи смешивались со всех сторон, и было трудно определить, откуда исходил каждый из них. Слишком много, слишком! Разве можно вынести столько информации одновременно?

Ночь, непроглядная и живая, манила его, звала. Несколько капель сорвались с ветки, намочили шерсть на ушах, и волк истово отряхнулся от носа до кончика хвоста, чихнул и направился по улице туда, где был источник знакомого запаха. Он уже чуял его несколько раз и знал: надо следовать за ним. Зачем? Задавать вопросы было не в его привычках. Надо и всё. Этот запах важен.

Улицы города были пусты. Ему не нужно было вглядываться. Носа хватало. Волк бежал спокойно и ровно, торопиться некуда. У него вся ночь впереди. До рассвета несколько часов, потом необходимо прятаться. Люди встают с рассветом, нельзя, чтобы его заметили в городе…

На перекрёстке волк остановился, с сомнением втянул воздух ноздрями. Повернул голову в другую сторону. Оттуда несло сырым мясом, но не тем запахом, который будоражил. Нет, надо продолжать путь по главной улице. Почему он не бегает по лесу, не охотится на зайцев? Почему не берёт от жизни всё, что она ему даёт? Волк дёрнул головой с досадой. Долг, чёрт его дери. Долг… Неизвестное животному понятие. Запах убийцы заставляет волка оставаться в городе, где всегда есть опасность наткнуться на городового и быть убитым.

Но убийца должен быть пойман. Это непреложно.

Волк остановился на том месте, где запах закончился. Человек, убивший двух модисток и одну служанку модистки, вошёл в дом, поднявшись по ступенькам крыльца. Последнее убийство произошло вчера. Сегодня волк нашёл след.

Он сел под фонарь, поднял голову к небу. Луна ещё не была полной, её кривой рог то и дело скрывали рваные облака, тёмно-синие в ночном свете на фоне черноты космоса. Волк прикрыл глаза, прислушался к себе. Нет, ещё не время. Но надо.

Завыл — заунывно и глухо. Вой рождался в самой глубине его нутра, в утробе, в зверином теле, которое вибрировало, как натянутая струна. Вой приглушал отчаянье, которое мучило волка постоянно уже несколько недель. Время тоже неизвестно животным, но этот зверь точно знал, когда началась его мука. Чего он не мог себе представить — так это когда мука закончится.

Ибо подозревал, что её конец придёт лишь с его смертью.

Наверху со стуком открылось окно, и человек показался из-за рамы. С громким негодующим возгласом он выплеснул на улицу вонючее содержимое ночного горшка. Но волк вовремя отскочил в сторону, присел и принялся ждать. Из груди рвался вой, но зверь старательно удерживал его внутри. Надо немного подождать, человек утомится кричать и спрячется в своей норе. И волк снова завоет — тоскливо, заунывно, угрожающе.

И так до утра.

Он знает, как наказать убийцу. Сумасшествие — самое тяжкое наказание за грехи.

* * *

Дмитрий Полуянович, Полуянов сын, считал себя самым удачливым в мире человеком, потому что обладал тайным амулетом, заговорённым на успех. Когда-то давным-давно маленькому Митяю дала эту монету с дырочкой старая цыганка за то, что он нашёл оставленную ею трубку. Тогда Митька подвесил амулет на шнурок на шею и больше никогда не снимал. Наверное от этого он и стал так быстро сначала неуловимым вором, потом беспощадным налётчиком, а через годы — авторитетным смотрящим города. И всегда, коли была в этом потребность, он сжимал монетку в ладони и говорил заклинание, которое сам и придумал: «Силу дай и удачу, а остальное возьму без тебя!»

Когда Раковский вызвал его к себе для важного задания, Митька Полуян понял: его час настал. Надо просить то, чего хочется, ему это обязательно дадут, ибо амулет с ним, нужные слова произнесены, да и не провинился он ничем в последнее время.

Приехав в поместье своего господина, он весь подобрался, сделал значительное лицо и хищно, как умел и любил, улыбнулся лакею Степану, который сказал почтительно:

— Барин ждут вас в кабинете.

— Благодарствую, — процедил Митька сквозь зубы и, помахивая недавно приобретённой тросточкой, направился к дому. Оська остался ждать на козлах кареты, скаля зубы хорошенькой дворовой девке с распутными глазами. Пущай скалит! Всё одно ему не жениться. Иль в закон пойдёт, иль на каторге сдохнет… Так хоть теперь поиграется.

Раковский ждал, стоя у окна и глядя на то, как дородная сестра милосердия в форменном платье и белом платке с красным крестом катит по дорожке кресло на колёсиках, в котором неподвижно сидит девочка десяти лет. Митька кашлянул тихонько. Раковский обернулся, прищурил глаза, сказал рассеянно:

— А, это ты… Заходи, садись, Полуян, что как неродной?

— Здравствуй, Арсений Ильич, — ответил Митька, прошёл в кабинет, но не сел — остался стоять перед столом с широкой столешницей, где кучей были навалены бумаги и записки. — Чего звал?

— Да, — сам себе сказал Раковский и снова взглянул на него. — Поедешь сегодня к Потоцким, охраной будешь. Оську с собой бери да ещё одного ловкого малого.

— А чего охранять-то?

— Не чего. Кого. Татьяну. Да то, что она с собой прихватит.

— Хм, — сказал Митька. Загадки, всё загадки. Не может Раковский без таинственности. Танечку вот для чего-то использует, а отчего не сказать — для чего? Разве ж он, Митька, враг Раковскому? Знает же, что Раковский его в люди вывел, никогда не сделает ничего против…

— Понял ли? — тихо спросил авторитет. Митька кивнул, ответил:

— Чего ж не понять. Татьяну с грузом охранять буду.

Потом помолчал, нахмурился и продолжил:

— А ты, Арсений Ильич, уважь мою просьбу. Верой и правдой служу тебе, так и впредь будет, вот и прошу: уважь, согласись.

— Чего тебе надо? — усмехнулся Раковский, садясь за стол.

— Жениться хочу, — нагло сказал Митька, глядя ему прямо в глаза — чёрные и непроницаемые.

— Женись, я ж тебе не отец! — фыркнул Раковский. — Чай, благословлять не требуется.

— На Татьяне хочу, — ещё наглее заявил Митька. — Отпусти её мне, Арсений Ильич, люба она мне, девка эта!

По лицу Раковского пробежала тень. Он откинулся на спинку кресла, пристально глядя на Митьку, и тот струхнул. Амулетик, не оставь, заступись! Какие-то личные дела у Раковского с Танюшей, не просто выгода. Надо девку выцарапать из цепких рук авторитета, надо! Никогда себе Митька не простит, ежели не выцарапает!

— Оставь, — хмуро сказал наконец Раковский. — Не для тебя ягодка.

Митька похолодел. Неужто сам для себя бережёт Танюшку? Хрыч старый, наложницу взять решил, ведь женат ещё, не вдовец! Его Танюшку, его девочку сладкую! Не бывать этому. Никогда не бывать.

— Слыхал ли, что сказано? — повысил голос Раковский. — Другую найди и женись, эту не получишь.

Нельзя выказывать много интереса. Нельзя ставки повышать, рано. Митька с усилием погасил гнев в глазах, опустил взгляд, покорно кивнул:

— Как скажешь, Арсений Ильич. Как скажешь. В котором часу ехать до Потоцких?

— К шести, не ошибёшься.

Тон его был сухим и холодным. Митька склонил голову в знак уважения и сказал, скрывая злобу в голосе:

— Будь покоен, всё сделаю.

И вышел из кабинета. В голове билась набатом одна-единственная мысль: он ещё покажет старому хрычу, каково это — становиться на дороге у Митьки Полуяна. Он ещё покажет!

Ежели Митька Полуян решил, что Танюшка будет его, то так оно и случится, и никак иначе.

* * *

Елизавета Кирилловна, сидя перед зеркальным трельяжем в ночной рубашке и едва запахнутом утреннем халате, отворила резную слоновьей кости шкатулку и полюбовалась на изумрудный гарнитур — подарок покойного батюшки на пятнадцатилетие. Упокой Богиня его душу, батюшка любил дарить своим женщинам подобные безделушки на любой мало-мальски важный праздник. Говорил: выгодное вложение денег, но и матушка, и Лизонька знали, что это он так красуется. На самом деле князь Потоцкий обожал и супругу, и дочь. До безумия обожал, до раболепия.

Сегодня на бал она наденет новое, неделю назад пошитое платье цвета белого нефрита. К нему очень пойдут изумруды, но Лиза засомневалась, стоит ли ей, незамужней девице, щеголять в таких тяжёлых камнях.

— Катя, — позвала она, услышав скрип двери за спиной, — Катенька, надеть ли мне жемчуга или всё же изумруды?

— Жемчуга, барышня, жемчуга, — быстро откликнулась горничная девка и, опустившись возле княжны на колени, схватив её за руку, зашептала быстро и горячо: — Барышня, Лизавета Кирилловна, что я узнала от молошницы! Вот только-только ушла она, уж больно страшные вещи рассказывала!

— Что опять, Катя⁈ — строго спросила Лиза. — Что за глупости? Зачем ты болтала с молочницей, если я тебя послала за углями для утюга?

— Так я принесла угли-то, барышня, — солидно ответила Катя и снова зашептала, будто самый страшный секрет: — Так вот, говорила молошница, что ей зеленщица на рынке сказывала, а той один знакомый дворник шепнул, которому сказала…

— Катя! — воскликнула Лиза. — Это невыносимо! Говори уж прямо.

— Прозеньица просим, барышня, — стушевалась Катя на минутку, после помолчала, соображая, и начала прямо: — Волка в городе видали. Огромадного. Говорят, оборотень.

Княжна испуганно уставилась на Катю, потом неуверенно ответила ей:

— Врут, наверное. Как же пропустили оборотня в город?

— Ох, барышня, хитрые они, оборотни-то! — зашептала снова Катя, прижимаясь лицом к руке княжны. — Убивали их, убивали, а они вон лезут и лезут!

Лиза вздохнула, пытаясь прийти в себя. Только оборотня и не хватало в округе! Конечно, дворня будет патрулировать, раз такое дело, но девка права: волки-перевёртыши хитрые твари. Все они в опасности, пока здесь кружит оборотень… Нет, нельзя думать об этом сей час. Сей час Лиза должна думать о предстоящем бале и о Тане. Маменька не пустила её вчера в гостиницу, успокоила тем, что подруга явится на бал и там обо всём можно будет поговорить в укромном уголке.

— Катерина, — снова строгим голосом обратилась Лиза к горничной, — хватит об оборотнях. Изумруды или жемчуга?

— Изумруды, барышня.

— Займись платьем да кликни Дашку, чтоб она мне ножки растёрла, ноют что-то…

Лиза приложила одну серьгу с крупным изумрудом к уху и повернула голову, чтобы видеть, как камень будет смотреться. Богиня, как жаль, что Платона Андреевича Городищева убили на дуэли! Он смог бы защитить Потоцкое от оборотня…

Быть может, ей стоит поговорить с Фёдором Даниловичем? Он тоже не робкого десятка. Попросить его ночевать в доме… Да, решительно нужно сходить во флигель и повидать доктора. Надеть домашнее лёгкое платье, забрать волосы наверх и чтоб Катя заколола несколько цветков магнолии…

— Катька! — позвала княжна, вернув серьгу в шкатулку. — Пошевеливайся же, ради Богини! Причеши меня!

* * *

Я села в карету, присланную из имения Потоцких, в шесть часов пополудни, когда яркое солнце уже потихоньку клонилось за церковную колокольню. В своём новом платье принцессы Фирузе, с обновлённой сурьмой вокруг глаз, с раздраем в душе. И с Уляшей, которая всё хлопотала вокруг, чтобы ничего не забыть, ничего не перепутать.

Мне повезло, что гостей собралось совсем ещё немного, поэтому можно было, не откладывая дела в долгий ящик, переговорить с Лизой. Потоцкое благоухало цветами из оранжереи. Они были повсюду, куда только мог упасть взгляд, и я невольно залюбовалась этим великолепием. Розы и лилии, тюльпаны и ещё какие-то колокольчики сопровождали карету по аллее до самого крыльца. Там я сошла на дорожку, опираясь на руку Уляши, поднялась по ступенькам крыльца до самых дверей, где нас встретил представительный лакей, которого звали, кажется, Семён. Он распахнул створку, провозгласил в глубь дома:

— Её высочество, принцесса Шахердистана, госпожа Фирузе!

И поклонился, пока я проходила мимо него.

Фу ты ну ты! Потоцкие умеют принимать, тут ничего не скажешь. Но мне сейчас совершенно не нужно ничьё внимание. Мне бы с Лизонькой поговорить…

Старая княгиня уже спешила ко мне с любезным выражением лица, а в глазах её виделась неподдельная радость.

— Ваше высочество, очень рада, что вы смогли посетить наш скромный дом. Прошу вас, прошу, проходите, освежитесь!

— Моя гос-споша благодарит вас, госпоша, — поклонилась Уляша. Я пихнула её в бок, буркнула неразборчиво:

— Лиза где, спроси.

— Моя гос-споша желает увидеться с молодой княшной, — с ещё одним поклоном, на этот раз поясным, сообщила сообразительная женщина княгине. Та милостиво кивнула и указала на гостиную:

— Пусть принцесса Фирузе расположится на диванчике, я извещу дочь о желании принцессы.

Принцесса Фирузе, то бишь я, тоже поклонилась — но неглубоко, ибо «статус» не позволял. Надеюсь, Наталья Юрьевна меня поймёт и простит.

Уже в гостиной я сказала своей спутнице шёпотом:

— Уляша, будь поблизости и сообщи мне, когда подъедет Раковский, поняла?

Женщина кивнула, скрыв хитринку понимания в глазах опущенными веками. Поклонилась и ускользнула. Похоже, она лучше меня вжилась в роль, которую я уготовила для неё. Из меня восточная принцесса не очень, а вот Уляша настоящая актриса. Жаль будет загубить такой талант!

Место для тайного разговора с Лизой я выбрала давно. В гостиной, где беззвучно суетилась прислуга в последних приготовлениях, возле старинных напольных часов, тикавших гулко и особенно звучно. Там в больших деревянных бадьях стояли три раскидистых экзотических дерева. Пальмы то были или нет, я не поняла, но их листья спускались чуть ли не до пола и надёжно прикрывали меня, скользнувшую за бадьи, от любопытных глаз. Осталось только дождаться Лизу.

Вопрос у меня был к ней один и очень простой. От ответа, который мне даст княжна, зависела моя версия произошедших событий и вообще все мои дальнейшие действия. Потому что с вечера, с визита Гордея я много думала. Чем дальше я уходила в лес, тем толще мне казались партизаны. Толще, наглее и хитрожопее. А главный из них — Раковский.

Из нашего мира — раз.

Делишки водил с мадам Корнелией и с графом Черемсиновым — два.

Проявил неподдельный интерес к бриллиантовому ожерелью Потоцких — три.

Это факты. А есть ещё и подозрения, которые пока ничем не подкреплены. Например, кто-то меня крепко подставил и этот кто-то ходит под Раковским. Черемсинов оскорбил меня на балу, чтобы Платон заступился за любимую женщину и был убит на дуэли. Данилка — сын работника Черемсинова — украл сумочку с ожерельем. Лиза сдавала его в ломбард, который наверняка был под контролем Раковского. Черемсинов ухаживал за Лизой, чтобы жениться на ней. Он был убит бандитами, а подозрение пало на меня. Если бы я не сбежала из тюрьмы с помощью Гордея и Дмитрия Полуяновича, больше чем уверена, что ко мне явился бы Раковский и уговорил бы сотрудничать для завладения ожерельем…

Всё крутится вокруг этого чёртова ожерелья и Раковского.

Платона убрали, чтобы он не мешал взяться за меня. Черемсинова убрали, потому что он слишком много знал и не смог добыть драгоценность. Когда я это сделаю и передам ожерелье Раковскому, меня наверняка тоже уберут. Или… Господи, да Раковский совершенно точно меня обманет и просто-напросто сдаст в полицию, на руки господину Трубину, который радостно сдаст меня в суд, который приговорит меня к высшей мере за убийство и побег. Даже если не казнь, а каторга, это абсолютно однофигственно, ибо и там, и там быстрая смерть.

В общем, Танечка попала. Причём в тот самый момент, когда поддалась на уговоры мадам Корнелии взять в управление дурацкое заведение.

Вздохнув, я отпихнула лезущую в глаза ветку пальмы и заметила белое платье моей подруги. Лиза вошла в гостиную и принялась озираться. Пришлось высунуть руку и буквально втянуть княжну в моё убежище. Лиза даже не пикнула, но, по-моему, это было просто от неожиданности. Она широко раскрыла глаза, уставилась на меня вопросительно, а я шепнула:

— Лизонька, ответь мне на вопрос, дорогая.

— Конечно, душечка, — покладисто согласилась она.

— Кто-нибудь недавно предлагал вам продать бриллиантовое ожерелье?

Сказать, что вопрос удивил Лизу, — это ничего не сказать. Она изумилась так, что даже открыла свой прелестный маленький ротик. Прикрыла его перчаткой, помолчала — наверное чтобы убедиться, что я не шучу, потом медленно ответила:

— Откуда ты знаешь, душечка? Совершенно верно, господин Раковский был несколько настойчив в этом предложении. Однако маменька отказалась.

— Я была в этом уверена, — пробормотала. Лиза аккуратно спросила шёпотом:

— Но к чему этот вопрос, Таня?

— Понимаешь, Лиза… Мне нужно твоё ожерелье. От этого зависит моя свобода и даже жизнь.

— Как? — растерялась она. — Как нужно?

Я взяла обе её ладошки в руки и твёрдо сказала:

— Клянусь, чем только могу, что верну его тебе. Не сразу, но верну. Просто поверь мне, Лизонька. У меня нет выбора.

— Я поняла, Танечка, поняла, — всё так же растерянно ответила княжна и горячо зашептала, приблизившись: — Это господин Раковский? Он требует от тебя? Но отчего, Таня, и чего? Зачем ему ожерелье?

— Долгая история. Одно знаю: мне нужно как-то выкрутиться изо всей этой истории без потерь.

— Ты пугаешь меня…

— Лизонька, какая сила у ожерелья? Оно действительно может вылечить любую болезнь?

Княжна смешно покрутила головой, пробормотала:

— Богиня, опять… Да нет же, Таня! Это семейная легенда, которую когда-то папенька рассказал на светском приёме. Ежели бы так было, разве он не воспользовался бы ожерельем, чтобы поправиться?

Прозвучало это очень убедительно. Значит, Раковский поверил в легенду и решил во что бы то ни стало заполучить драгоценность. А она ничего не стоит… Ну, конечно, кроме стоимости камней.

Но разве камни не исцеляют в этом мире, разве не обладают силой? Ведь я сама видела, как голыши вылечили Платона, сама почувствовала, как ушла боль, когда мадам Корнелия приложила камешек к темечку. Ощутила воздействие жемчуга на графа Черемсинова…

Значит, бриллианты Потоцких тоже могут кое-что, только пока никто об этом не знает. Возможно, Раковский об этом догадывается. Благоразумно ли отдавать ему ожерелье?