Лора рассматривала все картины подряд, не скрывая своего искреннего восхищения. Она вообще с трудом могла поверить, что Ренато сам ей позвонил и пригласил в гости. У Лоры задрожали коленки, когда она услышала его голос в трубке, и едва сдержалась, чтобы не закричать от радости, но выждав секунд пять, смогла собраться и спокойно ответить: «Хорошо». Ренато прислал за ней такси после работы, и вот теперь он стоял за её спиной, и комментировал образы на картинах:

— Я люблю бабочек, в хорошем смысле, как вы это говорите — в прямом смысле этого слова. Жизнь бабочек похожа на нашу жизнь, потому что она сначала по земле «ползёт», как мы все, а потом перерождается и летает… А вы какое вино предпочитаете? — спросил он между прочим, когда Лора подошла к зоне, где располагалась фотостудия.

— На ваше усмотрение, — смущённо улыбаясь, ответила она.

— Хорошо, тогда дайте мне пять минут, я всё принесу, — и не дожидаясь ответа, Ренато пошёл по направлению к лестнице, чтобы спуститься в кухню. С момента, как он последний раз виделся с Лорой, а потом и с Нелли, прошло четыре дня. Нелли не звонила и Ренато тоже не хотел пока общаться. То, что она приезжала в ту ночь, когда ему захотелось напиться, и ему никто не помешал это сделать, он понял по загруженности холодильника деликатесами. У Нелли были ключи, и он не запрещал ей приезжать без звонка, в любое время дня и ночи. Она и раньше могла заехать, оставить продукты, если Ренато готовился к выставке и днями не выходил из мастерской, но предпочитала звонить. С момента как они решили жить вместе, Нелли могла себе позволить приехать без звонка, и Ренато поначалу это нравилось. Ему хотелось заботы, ласки, и любви во всех её проявлениях, но только с Нелли. Знать бы меру этой заботе и всего остального. В последнее время забота переросла в чувство собственности немного ограничивающее свободу, и пока петля или объятия не сжали до невозможности сопротивляться, Ренато захотелось ограничить общение. Кто изначально был чересчур самоуверенным в своих силах и надежде, что чувство полёта можно продлевать до бесконечности, он не знал. Свобода — это был его полёт, и только свободу Ренато хотел чувствовать бесконечно. Нелли прекрасно это знала и внешне вроде бы всё было, как всегда, но внутренние ощущения, внутренний голос подсказывали, что скоро ему придётся полностью подчиниться воле этой женщины. Этого Ренато не хотел допустить, желая лишь временного подчинения и только тогда, когда ему самому захочется.

Налив из початой бутылки красного вина в бокалы, он принялся открывать коробку шоколадных конфет. Потом достал из холодильника сыровяленую ветчину из говядины, так называемую Брезолу, родиной которой считается Ломбардия. Ренато раз в три месяца получал посылки из Италии, и каждый раз ему присылали, помимо привычных любимых деликатесов, ещё и что-то на пробу. Раньше он предпочитал Брезолу из свинины, но попробовав говяжью, стал просить присылать именно её. Нарезав мясо как можно тоньше, Ренато принялся за сыр, зная, что без него ощутить полноценный вкус вина будет невозможно. Это как убрать один любой цвет из радуги — она перестанет радовать глаз и вызывать полный спектр эмоций.

Поднявшись с подносом в мастерскую, Ренату пригласил Лору за небольшой журнальный столик у панорамного окно. Половина его, со стороны стены, была прикрыта плотной шторой, для того, чтобы с улицы никто случайно или умышленно не глазел в окно. За исключением оогромного уличного фонаря, прекрасно освещающего всё вокруг себя на расстоянии пяти метров, за окном были только подтаявшие за четыре дня сугробы. Снегопада больше не было, и в ближайшее время не предвиделось, к счастью трудящих жителей города, и коммунальных служб.

Лора даже не догадывалась, почему Ренато пригласил её в гости, но мысленно благодарила всех святых. Она не считала, что сделала что-то сверх неприличное, согласившись приехать в гости к художнику, ещё и к фотографу. 'Вот если бы он был каким-нибудь научным работником, или обычным клерком, — рассуждала про себя Лора. — Тут уже бы точно я не смогла найти объяснения перед Нелли, а так прости, дорогая, сегодня я на твоём месте. Если, конечно, этот сладкий мачо захочет продолжения, — она прикусила нижнюю губу, почувствовав лёгкое возбуждение внизу живота, опускающиеся всё ниже.

— Лора, давайте выпьем это прекрасное Россо ди Монтальчино, за вас, за вашу уникальную красоту, — сказал торжественно Ренато, протягивая ей бокал, и с интересом разглядывая её лицо.

— Многообещающее начало, — сказала она шепотом, а в слух добавила. — Вы очень любезны, — и улыбнулась как можно скромнее.

— Этот сорт винограда называется — «санджовезе», — начал Ренато, как только Лора сделала небольшой глоток. — Как вам вкус? Чувствуете тут присутствует спелой сливы и инжира?

— Невероятно вкусно! А вы большой гурман, Ренато.

— Как и все итальянцы. Ну, может чуть-чуть больше, — он наклонил голову в сторону, при этом прижал подушечки большого с указательного пальцем друг к другу и показал Лоре. — Вот так… Вы пейте вино, и обязательно попробуйте мясо и сыр — так будет ещё вкуснее. Всё из Италии, натуральное.

Лора наколола вилкой кусочек сыра, Ренато положил ей на тарелку тонкий ломтик мяса.

— Это сыр из молока bufali. Э-э-эм, как его — буйвола, женщины.

— Может — буйволицы? — засмеялась Лора

— Да-да, буйволицы — bufali, — повторил Ренато. — Мужчина — bufalo. Я иногда путаю слова, простите.

— Вы очень хорошо говорите по-русски. Я вот кроме английского и латын, и то, просто потому, что оба языка мне нужны по работе, больше никаких иностранных языков не освоила.

— У меня русские корни, я должен знать язык своих, — Ренато на несколько секунд задумался, ища в голове правильный перевод слова «antenati». — Своих предков, да, точно — предков.

— Как интересно, — искренне восхитилась Лора. Ей было интересно и хотелось знать всё об этом, как ей самой казалось, очень страстном итальянском мужчине. Ренато откровенно поделился прошлым своей семьи, рассказав о прабабушке, которой пришлось, будучи совсем юной, во время Октябрьской революции, эмигрировать сначала в Румынию, а оттуда в Италию, в маленький городок Альберробелла, на юге страны. Там она познакомилась с будущим мужем, и после венчания молодая семья переехала в Урбино — знаменитый город в центральной Италии. Ренато, в очередной раз, с гордостью произнёс, что ему очень повезло родиться в Урбино, на родине выдающегося художника эпохи Возрождения Рафаэля Санти.

— Потрясающе! — лишь смогла с восхищением добавить Лора, когда Ренато закончил свой рассказ. Она слегка захмелела, вино оказалось достаточно крепким, при том, что сыр был жирным, а мясо солоноватое, это не мешало алкоголю проникать в кровь. Лора просто редко завтракала, и сегодня с утра ограничилась двумя чашечками кофе с корицей. В обед позвонил Ренато, как раз, когда она собиралась пойти перекусить чего-нибудь в любимом кафе на углу, почти рядом с ювелирным салоном. Аппетит тут же пропал, захотелось выглядеть как можно стройнее и красивее. Лора заменила обед походом к своему парикмахеру, благо тот был свободен. Всё вообще складывалось наилучшим образом, и Лора поняла, что Ренато очень фартовый человек. Сейчас она сидела напротив него, вся такая ухоженная, с новой прической, которую он заметил сразу, как только открыл дверь такси, встречая её у подъезда. Свежий маникюр, безупречный макияж, дорогой брючный костюм, дорогие модные туфли. Лора решила не переобуваться в сапоги на работе, и была несказанно рада, что новые туфли, купленные самой себе в подарок к восьмому марта, она не успела забрать домой.

«Взгляд дикой кошки», как выразился сам Ренато вспоминая образ Лоры, ещё когда Нелли только попросила его написать её портрет, сегодня был ещё более выразительный. Ему нравилось, что она последовала его совету и перекрасила волосы в пепельный блонд. Сейчас ему легче было подбирать ей мысленно образы, и хотелось поскорее найти самый удачный, раскрывающий её природную сексуальность.

— Я могу попросить вас кое о чём? — понимая, что больше тянуть время нельзя, спросил Ренато. Они выпили по бокалу крепкого вина за полчаса, если так пойдёт и дальше, дикий блеск в глазах переродиться в бешеный, и он просто не сможет работать. Ренато был уверен, что Лора не откажется ему немножко попозировать, но сейчас у неё была именно та стадия опьянения, когда в голове и теле ощущается лёгкость. Он не рассказал ей всех подробностей, а просто предложил для начала сделать несколько фотографий. Потом по ним он и сам сможет написать портрет, главное — взять лицо крупным планом.

— Давайте попробуем, но я вас уже предупреждала, что совсем не фотогенична.

— Вас просто не снимал Ренато Рицци! Поверьте мне, доверьтесь мне, я знаю, что делаю.

— Не снимал — звучит двусмысленно, — хихикнув, сказала Лора, вставая с кресла. Ренато её не слышал, но пошёл выстраивать фон и выставлять нужный свет.

— Вы большая умница, — сказал он спустя два часа беспрерывной работы. Видно было, что Лора устала с непривычки, но не хочет признаться. Ей было в кайф довериться, позволить: то закалывать волосы, то примерять шляпы и шляпки, переодеваться в предлагаемые Ренатом вещи. Лора без всякого стеснения раздевалась, переобувалась, примеряла разные образы, старалась не переигрывать, а быть естественной перед объективом фотоаппарата. Когда Ренато поправлял ей макияж, она, закрыв глаза, хотела, чтобы это продолжалось до бесконечности. Но ещё больше она хотела, чтобы он обратил на неё внимание, как на женщину, включив свой животный инстинкт размножения. Она хотела его, как никогда и никого, просто так, без никаких обязательств после, без никаких «стань моей навечно». Сегодня, тут, она готова была остаться в его постели на ночь, а потом исчезнуть, как отрывной лист календаря, став просто историей.

Ренато не мог не почувствовать возбуждения Лоры: полуоткрытые губы, томный взгляд, сексуальные позы, мимика, жесты… Всё это было не пошло, а наоборот — походило на прекрасную актёрскую игру. Ренато не хотелось думать, что Лора откровенно с ним заигрывает. Да и ему самому не хотелось возбуждаться от мысли, на что эта женщина способна в постели. «Если бы я спал с каждой, кто приходит на фотосессию, — думал Ренато. — Я давно бы потерял чувствительность и способность ощущать как разрываются коконы внутри и из них вылетают бабочки. Я не кролик, и не коллекционер женщин, я коллекционер бабочек в животе».

— Это последний образ на сегодня, приколите, пожалуйста, это тут, — Ренато протянул Лоре брошь в виде мухи, показывая пальцем на место чуть выше левой груди.

— Та самая, с ситаллом, — обрадовалась она. — Удачно, конечно, сделана — хорошая работа, — Лора, как профессионал, автоматически принялась снова оценивать брошь.

— Вам очень идёт. К этому синему платью — perfetto, — идеально! — воскликнул радостно Ренато. — Теперь мне нужен ваш влюблённый взгляд…

— В кого? — Лора застыла в недоумении, слегка наклонив голову вперёд.

— Я не знаю. В себя, в небо, в этот вечер… Вы любили когда-нибудь?

— Ну конечно. Просто вы так неожиданно это сказали, я… Я растерялась, если честно. А вы, Ренато, простите за глупый вопрос, были когда-то влюблены по-настоящему? — парировала Лора, пытаясь выиграть немного времени, к тому же узнать побольше об этом талантливом фотографе и художнике.

— Я всегда влюблён, — тут же, не раздумывая, ответил ей Ренато. Иногда больше, иногда меньше, и это не обязательно человек. Я люблю жизнь, природу, вкусную еду, вино… вас уже немного люблю, но это не секс.

— Хотите сказать, что я не сексуальная?

— Oh mamma mia! Ancora una volta sento questa logica femminile! Mi farai impazzire! (с итал. — О, мама моя! Опять я слышу эту женскую логику! Вы сведёте меня с ума!) — подняв раскрытые ладони, раздраженно сказал Ренато. — Ну нет, нет конечно! Это тут ни при чём, вы очень сексуальная, но любовь — это совсем другое. Понимаешь? — он, от волнения, перешёл на «ты».

— Понимаю, — от чего-то расстроившись кивнула Лора. «Чего вообще вам мужикам надо, фиг поймёшь, — думала она про себя. — Я тут перед тобой из кожи вон лезу, чтобы понравиться, а ты мне о платонической любви заливаешь как соловей. Может ты импотент? Или голубой? Теперь понятно, почему ты запал на Нелли… Хотя, нет! Она же рассказывала как-то, что ты иногда влюбляешься в своих муз. Блин, и что тебе, зараза, надо ещё? Чем я не подхожу, охотник хренов? Убегающую лань им всем подавай, так я бегаю плохо! И не люблю я бегать! Неужели не видно, что я пришла из салона красоты, потратив своё драгоценное время на то, чтобы ты оценил?..»

— Хочешь вина? — Ренато показал в сторону журнального столика, у которого они сидели два часа назад, поняв, что Лора глубоко задумалась о чём-то своём. А время шло, почти летело, и ему хотелось побыстрее встать у холоста. Просьбу Нелли надо было выполнить.

— Да, давайте… давай по глоточку, раз мы перешли на «ты», — ответила Лора. — У неё ещё больше испортилось настроение, захотелось просто поехать домой напиться, и окончательно записать себя в список «неудачниц». Наверняка такой негласно существует где-то там, наверху. Но вместо того, чтобы попрощаться и уйти, она послушно пошла и присела в кресло.

— За что выпьем? — подавая ей бокал с вином, спросил Ренато.

— За свободу и независимость, — гордо ответила Лора. — Я сегодня поняла, что не хочу терять свою свободу.

— Интересно. Тебя хотели похитить, а ты вырвалась из плена?

— Нет, наоборот — не готова сейчас уже сдаться добровольно, — делая глоток и облизывая верхнюю губу, сказала она в ответ.

— А вчера хотела? — не отставал Ренато.

— Да. И вчера, и позавчера, и много-много дней раньше, тоже.

— Спасибо за откровенность… Лора.

— Пожалуйста.

— А можно один вопрос? Но ты не должна на него отвечать, если не хочешь. Что случилось сегодня и ты… почему ты так решила?

— Наверное сегодня я окончательно повзрослела, сняв розовые очки.

— А-а, это я понимаю. У нас в Италии говорят: «Avere le fette di salame sugli occhi». Это, переводится как — кусочки колбасы на глазах. Образное такое, как и у вас, когда не видишь очевидное.

— У вас ещё более образное, — рассмеявшись, ответила Лора, представив себе Ренато с кусочками колбасы на глазах. — Вот тебе и сюрреализм.

— О, ты любишь сюр?

— Не очень, если честно. Но у вас есть один итальянский художник, который очень интересно рисовал.

— Художники пишут картины, — подливая ещё немного вина Лоре в бокал, поправил её тут же Ренато.

— Ах, ну конечно — художники пишут картины, корабли ходят по морю, самолёты плывут в небе… Прости.

— Ничего, не извиняйся. Так кто этот художник? Я знаю всех итальянских художников, любой эпохи. Абсолютно любой! Можешь назвать только имя, я сам угадаю!

— Джузеппе…

— Вермильо? Босси? Джузеппе де Ниттис? Валериани?

— Нет.

— Может — Арчимбольдо?

— Точно!

— Oh Madonna, grazie! Как я мог сразу его не вспомнить⁈

— Портреты из фруктов и овощей, цветов или обычных вещей, помнишь? — продолжила Лора. — Адам, а с ним Ева, лица из десятков младенцев нарисованы. Ой, то есть написаны. Что ж я всё время забываю-то?

— Это стиль manierismo — маньеризм. Когда много манерности, преувеличения, — еле сумел выговорить последнее слово Ренато. — Всё больше, чем должно быть и очень много деталей, цвета. Тинторетто, Джулио Романо, Эль Греко, — начал перечислять он художников писавших в это стиле.

— Я читала ещё, что Арчимбольдо был большим выдумщиком, придумывал всякие розыгрыши и представления, создавал маски для маскарадов.

— Маскарад… Mascherata, sì! Ты мне сейчас очень помогла, Лора, — Ренато задумался ненадолго. — Пойдём, закончим фотосессию!

— А в чём я тебе помогла? — неохотно вставая с кресла, спросила Лора.

— Об этом я расскажу в следующий раз, когда буду писать твой портрет. Ты ведь придёшь ещё?