Из записей инспектора Лестрейда

25 апреля 1892

«Уважаемый мистер Сэйлз! К моему глубокому сожалению, дела не позволили мне ответить вовремя на ваше первое письмо. От всей души благодарен вам, что вы не сочли за труд еще раз напомнить мне о ваших ближайших планах. Что касается их, у меня сложилось впечатление, что вы собираетесь принять участие в деле куда менее выгодном, чем то, что я готов предложить вам. Если вы еще не связали себя обязательствами, буду рад встретиться с вами и удовлетворить ваши запросы. Искренне ваш, Персиваль Армитедж»

Предельно ясно. Не хватает только приписки «Наличными либо чеком, по вашему усмотрению».

Это письмо было найдено в той самой комнатке Сэйлза, которую он превратил в склад на время нашествия туристов. Хозяин не рассчитал, что театральный сезон в Сток-Моране окажется недолгим, так что она все еще была заставлена ящиками нераспроданного бренди, шерри и виски. Как установило расследование, письмо было доставлено в почтовое отделение Летерхэда с вечерней почтой в среду, а утром в четверг почтальон добрался до «Короны» и передал его Сэйлзу лично в руки.

Содержание и дата прояснили все. В частности, внезапный отказ Сэйлза выступить свидетелем в Олд-Бэйли, которым он огорошил нас с суперинтендантом вечером того же дня, а также его возвращение в «Корону» вопреки моему строжайшему наказу. Забавно, что и тот, кого он шантажировал, оказался бережлив и аккуратен в обращении с корреспонденцией. Вслед за «Короной» такой же обыск был произведен в доме Армитеджа в Рединге, где и были обнаружены оба послания вымогателя, включая оставшееся без ответа, за что Перси столь учтиво извинился. Первое письмо, судя по штемпелю на конверте, Сэйлз отправил Армитеджу двадцать седьмого марта, то есть еще до моего первого посещения «Короны». Иначе говоря, сразу, как только газеты принялись обсуждать предстоящий процесс. Несомненно, он здорово досадовал на себя за то, что промедлил четыре года назад, когда так и не решился вступить в игру и упустил время. Изнывая от злости на собственную трусость, он решил, что в этот раз в стороне точно не останется. Но пробный камень угодил в пустоту. По крайней мере, не вызвал какой-либо реакции. Сэйлз был озадачен молчанием Армитеджа и, скорее всего, изрядно зол на его упрямство, но в то же время все еще надеялся получить ответ. Противоречивость чувств и стала причиной его странного поведения при нашем первом разговоре.

Одновременно, ему хотелось и насолить Перси, и оставить самое ценное при себе, если вдруг тот передумает, и им удастся договориться. Ему пришлось взвешивать буквально каждое слово, и я почувствовал его уклончивость, но неверно истолковал, так как меня подкупило то, что кое-что из рассказанного им действительно представляло ценность. Я угадал в нем шантажиста, но решил, что шантаж не задался, и что он пустился в откровения со мною, желая отомстить Армитеджу. Но он поступил хитрее. Приберегая главную улику для себя, он вооружил меня ровно настолько, чтобы я занялся Перси вплотную, но не сумел ничего доказать. Лай гончих должен быть слышен, тогда как покончить со зверем предстоит охотнику. От мысли, что меня натравили на жертву, дабы та сделалась сговорчивее, я впал в настоящую ярость. И кто отвел мне роль собаки! Жалкий трактирщик!

С холодным отвращением взирал я на распростертое тело, и размозженная голова ассоциировалась у меня с тем, во что превратился мой собственный план. Раздавленный пальцем клоп, однако, какого дьявола он угробил мою идею! Тон его писем Армитеджу вызывал не меньшую брезгливость. Насекомое, медленно подползающее и так же осторожно протягивающее то ли лапки, то ли щупальца в сторону того, кого принял за добычу.

Впрочем, во втором письме Сейлз уже не церемонился. Намек, что улика будет пущена в ход, если Армитедж не сделает нужных выводов, превратился в прямую угрозу после того, как выяснилось, что намеки тот не воспринимает. На это «напоминание» Перси отреагировал мгновенно. Решив, что пойманная птица смирилась, и что увиливаниям пришел конец, Сэйлз с легким сердцем послал нас к черту. Убраться на три дня из «Короны» было единственной уступкой, на которую он согласился, да и то из боязни, как бы мы своим вмешательством не разрушили наметившееся взаимопонимание с Перси. Жалкий ловкач перехитрил сам себя, но я, если вдуматься, не многим лучше.

Провал уже очевиден, по дороге в Рединг и оттуда в Лондон я с тоскливым ужасом пытался предугадать последствия. Как для Ярда, так и для себя лично. Не исключено, что сегодняшний день последний в моей карьере.

* * * * *

Все пошло вкривь и вкось еще в субботу, когда шеф, прочтя интервью Файнда, пришел в бешенство.

– Как, черт возьми, он раздобыл это? – прорычал он, глядя прямо мне в глаза. – Откуда утечка?

Иными словами, не моих ли рук это дело? Собственно, это и был вопрос в лоб, спросить еще более определенно значило бы выглядеть совсем уже причудливо.

Странным было не только то, что в руках Файнда оказалась добытая нами информация, но и то, что он решил раструбить о ней на весь белый свет, вместо того, чтобы на суде огорошить внезапностью своих противников. Странным для всех, кроме меня, однако, это-то и не оставляло мне шансов, что суперинтендант не догадается, откуда дует ветер. Если некто открыто угрожает нанести удар, то что это, если не провокация? Стоило ли обижаться, что с некоторых пор с этим словом в сознании шефа прочно ассоциируюсь именно я, если сам же я признался ему в том, что традиционных способов раскрыть дело не просматривается?

Авантюрный характер моей затеи проявился сразу же, как только я расстался с Сэйлзом. Я не сказал шефу ни о том, что услал хозяина «Короны» к сестре, ни о том, что для контроля за ним привлек к делу местного инспектора. И тем более умолчал о своих дальнейших планах. Вместо этого в пятницу я разыскал Файнда.

Все что от него требовалось, так это повторить для газетчиков слово в слово составленный мною текст. Удрученный нашим недавним разговором в Хэрроу, а также перспективой скорейшего закрытия разбирательства адвокат если и понял, что именно затевается, то виду не подал. Предложенный шанс, при всей его неочевидности, был последним. И не в такое втянешься, если у тебя в клиентах ГонорияУэстфэйл. Зная об отказе Сэйлза дать показания в Олд-Бэйли, я, тем не менее, заверил Файнда, что в понедельник он получит того, кто все это подтвердит. Я абсолютно осознанно пошел на обман, поскольку мне была нужна его заразительная убежденность в победе. Та самая, которой он изумлял публику, пока не скис окончательно. В конце концов, им с Гонорией нужен Армитедж. Лишенный всего, что он унаследовал от жены. Я всерьез рассчитывал заманить Перси в ловушку, и это давало мне право считать, что тем самым я сдержу данное Файнду обещание, пусть и несколько своеобразным способом.

Другое дело суперинтендант. Избавленный судьбой от обязательств перед готовой на все женщиной, и в то же время связанный ответственностью высокого чина, он не знал, какому чувству отдаться в полной мере – ужасу от последствий, если план провалится, либо возмущению тем, что правда открылась только сейчас, и отнюдь не по инициативе его подчиненного. Мало того, что от меня ожидали исчерпывающего отчета – предстояло еще и ухитриться обосновать целесообразность телодвижений за спиной начальства.

Ничего не поделаешь, иногда приходится произносить смехотворные вещи. К сожалению или к счастью, отнюдь не всегда они способны вызвать смех. Так уж вышло, что мою попытку объяснить тайные действия желанием взять весь риск на себя и вывести шефа из под удара Бартнелл воспринял без тени улыбки. Только сдержанно поблагодарил, добавив, правда, что удивлен тому, как инспектор полиции не понимает, что таким способом не избавляют от ответственности, а подставляют под неприятности. Суперинтендант уже жалел, что сам был инициатором моего тет-а-тет с Сэйлзом, ибо резонно полагал, что роковое решение я принял именно тогда. Некоторое время мой рассказ оставлял ему надежду на то, что ради Сэйлза все и затеяно, однако я был вынужден вновь огорчить его, признавшись, что ожидаю выпада от Перси в другом направлении.

– Холмс? – ахнул суперинтендант и даже чуть заметно вжал голову в плечи, словно в его присутствии покусились на святыню, и она уже начала валиться на его глазах, как подрубленная статуя.

– Информация Сэйлза больше касается Холмса. Так что она опасна для Армитеджа не сама по себе, а тем, что вынудит Холмса рассказать все, как было.

– Вы сами не знаете, что там произошло. Как вы можете быть уверенным, что Холмс захочет, а главное, сможет признаться?

– Мне кажется, сделано достаточно, чтобы он понял, что приперт к стене.

– Пусть так. Но достаточно ли будет его рассказа? Понимает ли он, что с ним случилось? Вы сами уверяли меня, что его использовали.

– Я и сейчас так думаю.

– Для таких фокусов, инспектор, неплохо бы располагать кое-чем посерьезнее, чем предположения. Чтобы просчитать действия того, кого вы считаете глупее себя. Вместо этого вы сами шарите вслепую. Почему бы Армитеджу не попытаться устранить Сэйлза? Хотя бы для того, чтобы у Холмса исчезло желание откровенничать.

– Такая возможность предусмотрена. Сэйлза я убрал из «Короны».

– Куда?

– К его сестре.

– А Холмсом, значит, вы намерены пожертвовать?

– Ему будет обеспечена охрана. Конечно, роль подсадной утки не безопасна…

– Вот именно. Нельзя ли избавить его от этого?

– В таком случае все теряет смысл.

– Вы соображаете, какой это риск?! – Суперинтендант взглянул на меня с таким искренним изумлением, будто и в самом деле готов был поверить, что мне окончательно отшибло мозги. – Если Армитедж его ухлопает, на нас ополчится весь Лондон! Нет уж, кто угодно, только не Холмс! Вы сумасшедший, если не понимаете этого! Если уж так надо, подставляйте под пули вашего Сэйлза, а Холмса срочно убирайте.

– Куда? – только и смог я вымолвить, опешив от этого прорвавшегося потока паники.

– Мне все равно, куда. Хоть к сестре Сэйлза, хоть к собственной, это ваше дело. Сами заварили эту кашу. Ужас, что такое! И я в этом участвую!

– Операцию еще не поздно отменить.

– Каким образом? – желчно, но не без надежды поинтересовался шеф.

– Заставить Холмса убраться из Суррея, – предложил я. Это было последнее, чего мне хотелось.

– Смеетесь! Он вцепился в свою роль, словно увядающая прима. Если даже предупредить его по-хорошему, рассказать все как есть, придется отменить спектакль. Неизбежно пойдут слухи. Где гарантия, что Холмс не вывернет ситуацию так, что полиция попыталась поставить его под удар, превратить в наживку без его согласия?

– Можно намекнуть Армитеджу, чтобы сидел у себя в Рединге и не дергался. К нему приставлены мои люди.

– А Файнд? Как быть с ним? Вы сами заверили его, что Сэйлз готов дать показания.

– Мой расчет состоит в том, что к началу заседания успеют произойти такие события, вследствие которых либо Сэйлз изменит мнение и выступит в суде, либо в его сведениях отпадет надобность ввиду поступления куда более важной информации.

– Ну вот! Если сейчас все отменить, Файнд окажется выставленным в дураках. Вы лично вынудили его дать публичные обещания, выполнить которые он не в состоянии. Думаете, этот крикун это так оставит? Вот в какую ловушку вы заманили – нет, не Армитеджа! Нас! Потому и молчали до последнего, чтобы поздно было вам помешать!

После некоторой паузы я аккуратно напомнил, что все же есть некоторая вероятность, что дело выгорит. Я не стал договаривать, что в таком случае не только будет добыт тот самый результат, о котором только можно мечтать, но и полиции сойдут с рук все вышеперечисленные опасные маневры. Полиции, то есть в первую очередь мне, …ну и втянутому во все это суперинтенданту. Не стал, надеясь, что шеф, раз уж он уже втянут, додумает всё сам.

Додумывал он довольно долго. И молча, что мучило более всего. Отменять или нет? Все готово, фигуры расставлены.

– Что вам осталось? – наконец, спросил он, смирившись, похоже, с операцией как с предопределенностью, авантюрной и неизбежной одновременно.

– Предупредить Холмса.

– Когда вы намерены это сделать?

– Завтра утром выезжаю в Суррей.

– Вижу, мою реакцию вы просчитали куда лучше, чем поведение преступника, – заключил шеф и добавил сухо, – Джонс, а не вы.

– Что, сэр?

– Поедет он. Вас я отстраняю. Временно. Введите его в курс дела.

– Позвольте хотя бы переговорить с Холмсом лично, сэр! Как бы вы ни относились ко мне, Джонс еще хуже, чем я.

– Неужели такое возможно?

– Хуже, потому что не способен с ним договориться. Они перегрызутся.

– Хорошо. Обговорите с Холмсом все что нужно и устраняйтесь. Без шуток, инспектор!

– Я понял, сэр.

– Есть еще одна причина, из-за которой я предпочитаю, чтобы вашим планом занимался кто-нибудь другой. Догадываетесь?

– То есть, вы всерьез допускаете мысль, что я предпочел бы убить сразу двух зайцев?

– Допускаю, – кивнул суперинтендант, зловеще улыбаясь. – Однако, как легко вы угадали.

«Значит, угадал и я», – говорил его вид. Он смотрел на меня так, будто вполне понимает меня. И отчасти даже извиняет, но…

Но слова были произнесены другие.

– Ваша маниакальная ненависть к Холмсу и его другу общеизвестна. По моему мнению, она давно вышла за разумные пределы. Так что я вполне готов допустить, что вы с удовольствием дождетесь, пока Армитедж расстреляет их, а ж потом арестуете его. Тем более, что после двойного убийства вздернуть его не составит труда. В этом суть вашей философии: каждый пусть получит свое. Вас нисколько не заботит, что получит на свою голову Департамент. Я себе такое позволить не могу.

– Но ведь я за тем и еду, чтобы его предупредить. По плану Холмс не ходячая мишень, а равноценный участник операции. Если бы я собирался подставить его под удар…

– Это вы сейчас так думаете. Возможно, даже верите в это. Но когда возникнет такая возможность… Соблазн слишком велик, инспектор, признайтесь. Избавить вас от этого соблазна моя прямая обязанность. Вы еще скажете мне за это спасибо.

* * * * *

– Многое из того, что здесь было сказано, лично у меня вызывает удивление. Не знаю, как у моих коллег…, – важное ответственное лицо покрутило головой, оглядывая остальных членов комиссии и как бы допуская тем самым, что возможны и иные мнения. Если и так, это было излишним. Лица собравшихся выражали точно такое же суровое недоумение. Разумеется, кроме нас с Джонсом. Недоумевать, пусть даже и сурово, на собственный счет было бы непозволительной роскошью, так что наши лица устойчиво и слаженно выдерживали выражение глубочайшего уныния и раскаяния буквально во всем. Суперинтендант, полагавший, что имеет основания принадлежать к числу субъектов разбирательства, но отнесенный ими в большей степени к объектам, и находящийся из-за этого где-то на стыке, был вынужден применять поочередно маски обоих типов, тем самым представляя в одном лице обе группы участников. Пару раз, когда он попробовал одновременное совмещение, я был близок к окончательному краху, ибо удержаться от смеха при виде сурового уныния или недоумевающего раскаяния было крайне тяжело.

– Но не будем сейчас о причинах того, из-за чего мы собрались, – заключило тем временем важное ответственное лицо. – Гораздо важнее вопрос, что со всем этим делать.

Мне не хочется упоминать здесь имя важного лица. По той же причине, по которой важное лицо предпочитает не называть напрямую то, из-за чего все собрались. Оба мы не мазохисты, чтобы наслаждаться глубиной падения.

И все же, хотя бы ради понимания масштаба бедствия, придется сказать, что важное лицо зовут сэром Эдвардом. Иначе говоря, приключения скромного инспектора вынудили побросать дела главного начальника всей лондонской полиции. Когда-то он имел несчастье получить на охоте серьезное увечье [Главный комиссар полиции Лондона сэр Эдвард Брэдфорд в Индии на охоте в схватке с тигром потерял руку – прим. ред. газеты «Финчли-ньюс»]. Несмотря на это, сэру Эдварду далеко до вида жалкого калеки. Скорее, отсутствие руки придает ему еще более зловещий вид, словно пирату. Всем известно, что конечность он потерял при встрече с бенгальской тигрицей. Некоторые из этих скупых сведений вполне логично заключили, что виной тому страшные зубы гигантской кошки. Некоторые, кто не знает сэра Эдварда. Я же склонен думать, что рука просто таки оторвалась при попытке несчастного животного удрать, словно нашкодивший кот, от сэра Эдварда. Будущий Главный комиссар слишком крепко держал беднягу за загривок и так и не пожелал разжать пальцев, когда та, поджав уши и хвост, рванулась от него со всей силой своего отчаяния.

Сейчас он разглядывает группу отчитывающихся с таким видом, будто пытается выбрать из нас троих того, кого можно будет удавить одной рукой. Размеры Джонса не охватываемы в принципе, шея суперинтенданта, как и весь он, подозреваю, выполнена из стали, так что мне следует держаться осмотрительнее.

«Двуглавая комиссия», – невесело пошутил суперинтендант, когда узнал, что по нашу душу собрались оба главных полицейских начальника. Такого не бывало никогда. Не в последнюю очередь еще и потому, что эти двое откровенно недолюбливают друг друга. Адвокатское прошлое Андерсона не по душе сэру Эдварду. Для лучшего понимания этого человека следует учитывать, что охота для него своего рода сорт любви. Точнее, проявление уважения, признание равенства. Иными словами, сэр Эдвард стреляет из ружья только в тех, кого искренне любит и кем восхищается. Он много охотился на львов, тигров и слонов, но ни разу – на ящериц. В свою очередь, Андерсон, возглавивший департамент относительно недавно, все еще не расстался с ощущением вечного визави полицейским ищейкам.

За три часа до моего возвращения из Рединга в Ярд доставили телеграмму из Летерхэда, передавшую в общих чертах суть произошедшего, так что прибытие мое пришлось на пик нервических настроений. Пары фраз оказалось достаточно, чтобы паника, словно пожар своими огненными языками добралась до этажа начальства. В том, что Ярд настигло неслыханное фиаско, уже никто не сомневался. Потеря одновременно главного подозреваемого и ключевого свидетеля – такое могло разве что присниться в кошмарном сне, да и то вряд ли. Когда я добрался до набережной Виктории, до начала судебного заседания оставалось чуть больше двух часов. За это время требовалось успеть принять решение относительно линии, которой будет придерживаться полиция, отчитываясь перед его светлостью и присяжными. Потому сэр Эдвард и не пожелал заниматься выяснением причин. До поры.

Некоторым преимуществом было то, что Холмс уже обозначил свою позицию. Она являлась очевидным продолжением линии уклончивости, утаивания и даже лжи, и все же утешало хотя бы то, что сюрпризов от него уже не будет. Его показания, полученные десять часов назад, были весьма скудными и в целом не вызывали доверия, так как были лишены конкретики, а кое-где выглядели даже пространно, однако опровергнуть их возможности не просматривалось, так как явных противоречий или нестыковок они не содержали.

Предстояло решить главный вопрос – отталкиваться ли Ярду в своих официальных заявлениях от позиции Холмса (проще говоря, подстраиваться к ней) или же пытаться ей противодействовать. И есть ли, в случае второго, достаточные ресурсы.

– Давить или отползать? Вот что мы должны решить, джентльмены. На остальное нет времени, – сформулировал в своей манере сэр Эдвард задачу и жестко поскреб клешней плечо над пустым рукавом.– Есть ли еще хоть что-нибудь помимо этого? – Клешня словно пресс-папье тяжело легла на протокол допроса Холмса. – Пусть, не официальное.

Я рассказал обо всем, что узнал от Холмса незадолго до спектакля, подчеркнув, что он намерен отрицать все то, что слетело с его языка, по сути, в самый неудобный для него момент.

– Но эти сведения хотя бы правдивы?

– Правдивы и, думаю, исчерпывающи в том смысле, что тогда Холмс рассказал все, что знал.

– И все же, как я понимаю, их недостаточно для раскрытия дела, даже если бы он их признал?

– Именно так, сэр, потому что, будучи пешкой, он знал далеко не все.

– Если так очевидно, что он от них открестится, стоит ли каленым железом вырывать из него то, от чего мало толку? – Неискоренимый адвокат Андерсон под каленым железом подразумевал любое, даже ничтожное давление. Слишком осторожный и лучше, чем кто бы то ни было, знающий все возможные уловки защиты он потому и отчетливее остальных осознавал, насколько призрачны шансы. Не удивительно, что именно от него прозвучал первый намек пойти на попятный.

Обсуждение свелось к тому, есть ли у полиции какие-либо цели помимо главной – собственно раскрытия дела, если она не достижима. Цели, которые можно было бы попытаться реализовать на последнем слушании. «Показать, какая Холмс, в сущности, жалкая фигура – чем не задача?» – предложил я. Задача, как ни парадоксально, имеющая прямое отношение к репутации Ярда. Наша ситуация с Холмсом потому и обладает всеми признаками бульварного романа, что создалась исключительно благодаря творчеству анонима, предпочитающего этот самый жанр. Законы этого жанра неумолимы – существование героя неизбежно подразумевает присутствие антигероя. Бессмысленно пытаться пресечь поток надуманной и бессодержательной критики в адрес департамента, не исключив такое же пустое славословие в адрес антагониста. И то и другое высосано из пальца, однако первое является прямым следствием второго.

– Иначе говоря, вывалять его в грязи? Вы предлагаете опуститься до сведения счетов? – Андерсон вел себя так, будто является тайным поклонником если не самого Холмса, то рассказов о нем.

– Дело не в мести, а в заделе на будущее. Если департамент станет откатываться, сдавая позиции без боя…

– Если департамент примет этот ваш «бой», возникнет ситуация «слово против слова». Холмс на пике популярности, тогда как полиция, главным образом в вашем лице, опростоволосилась. – Несмотря на акцент на моей персоне, складывалось впечатление, что прорвавшаяся у Андерсона неприязнь относилась целиком к ведомству, которое он же и возглавлял. – Возникнет закономерный вопрос, зачем врать Холмсу. Тогда как, зачем врать полиции, понятно всем. Предъявление суду слов, высказанных в частной беседе, будет выглядеть, как попытка не просто отмыться, но и свалить вину на успешного конкурента.

– Единственный шанс состоит в том, чтобы если не доказать, то хотя бы посеять подозрения насчет причастности Холмса к убийству Сэйлза, – высказал свое мнение Сэр Эдвард. Он уже с минуту или больше помалкивал, выдавая кислой миной то, сколь тягостно ему принимать правоту Андерсона. – Встречный выпад – всегда наилучшая тактика.

– Следствием установлено, что сам он этого не делал, – тут же отреагировал глава департамента.

– Так может, он был в сговоре с Армитеджем? – предложил сэр Эдвард. – Заманил Сэйлза назад в «Корону» и предупредил сообщника? Подумайте, можно ли что-нибудь сделать в этом направлении. Допустим, Армитедж от нечего терять решил покончить с собой, благодаря чему у Холмса появилась возможность остаться в стороне.

– Против этой версии слишком много фактов. В первую очередь, письмо Сэйлзу. Его написал Армитедж, и в нем при всем желании не найти ни намека о Холмсе. Кроме того, не стоит забывать и о Файнде. – Андерсон взглянул на меня с тем же выражением, как и до того. – Тот, кто уговорил его разболтать все газетчикам, обязан был обеспечить гарантии, что свидетель доживет до суда.

Сэр Эдвард еще немного помолчал, затем взглянул на часы и поздравил присутствующих с тем, что, коль решено отползать, еще осталось некоторое время на то, чтобы подумать, как это сделать.