Из дневника доктора Уотсона

Окончание записи от 26 апреля 1892

Поскольку оба погибших были связаны с рассматриваемым делом, сэр Уилфред не упустил возможность присоединить свежую историю к имеющейся. Его мечта сбылась. Слушания, упершиеся было в тупик и оттого утратившие в последнее время остроту, продолжились дознанием по поводу смертей Арчибальда Сэйлза и Персиваля Армитеджа.

Впервые за все время процесса мистер Файнд имел откровенно потерянный вид. Вспоминая тон его последнего интервью, я было не сумел удержаться от скромной и очень тихой радости, но тут же одернул себя. Все-таки ценой отмены всех заявленных адвокатом сенсаций стала человеческая жизнь. Смерть сближает ушедших с теми, кто остался, даже если отношения меж ними были далеки от благополучных. Во всяком случае, со мной это правило работает настолько, что порой мне кажется, будто загробный мир располагается прямехонько у меня внутри. Тем не менее, Холмс понемногу приучил меня к мысли, что во всем, что бы ни случилось, нужно искать повод для оптимизма. На сей раз такой повод заключался в том, что нам пришлось давать показания только насчет событий минувшей ночи. Правда, дважды за один день – полиции и затем суду, в связи с чем возникли некоторые затруднения.

На наше счастье, пока полицейские производили осмотр места трагедии, у Холмса выдалось несколько минут, чтобы объяснить мне, что именно произошло между нами с Перси, то есть о чем следует говорить, а о чем – нет. Категорическое «Нет» касалось рассказа Перси о том, в чем заключался его план, и как он провернул его четыре года назад. Несмотря на то, что Лестрейду пришлось смириться с отказом Холмса поделиться с ним признаниями Армитеджа, отразить такой категорический жест в протоколе допроса представлялось неприемлемым даже самому Холмсу. В отличие от посрамленного собственным провалом инспектора у сэра Уилфреда с его несколько навязчивым любопытством не было причин проявлять подобную уступчивость.

А значит, заключил Холмс, Армитедж вообще обошел стороной эту тему, ни словом не обмолвился, и нам попросту нечем помочь следствию. Но в таком случае возникал вопрос, который уже озвучил Лестрейд, а именно чем же мы были заняты все то немалое время, пока Перси на самом деле в подробностях и неспешно, деталь за деталью, рассказывал нам о том, о чем, согласно нашим показаниям, он так ничегошеньки и не рассказал? Подразумевалось само собой разумеющимся, что сразу после окончания спектакля (это время было установлено достаточно точно) мы возвратились в «Корону», где, опять же согласно нашим же показаниям, застали убийцу и его жертву. Куда ж мы могли еще податься в этой глуши! Поскольку к тому моменту Перси уже успел расправиться с мистером Сэйлзом без нашего участия, мы не могли сослаться на то, что хотя бы некоторая часть совместно проведенного с ним времени ушла у нас на это занятие. Утверждение, что мы по пути назад заблудились в парке, через который шныряли целую неделю по нескольку раз за ночь в обоих направлениях, или что мы нашли себе там какое-то развлечение, выглядело бы недостаточно убедительным. Собиранием грибов в апреле обычно никто не занимается. Как говорится, слишком рано. Тем более, не принято отдаваться этому занятию в ночные часы. Как говорится, слишком поздно. Ситуация казалась тупиковой, однако Холмс нашел выход. Оказывается, все то время, что мы вчетвером, считая покойника, проторчали в нашем номере, Холмс потратил на то, чтобы убедить Перси сдаться властям. Поскольку об обстоятельствах смертей Ройлотта и Элен решено было умолчать, выходило, что убийство Сэйлза первое в послужном списке начинающего преступника. А значит, убийца пребывал в шоке от непривычных ощущений и не знал, к чему склониться – укокошить вслед за шантажистом еще и нас, или же просто удрать, свалив свое грязное дело на нас. Холмс воспользовался неустойчивым психическим состоянием Армитеджа и до бесконечности приводил ему самые разные доводы в пользу того, что он поступил плохо, а потому исчезнуть и поживать себе спокойно с железным алиби будет некрасиво, и значит, остается единственный выход – во всем признаться.

– Ну, или, в крайнем случае, застрелиться, – закончил я его мысль за него.

– Нет, Ватсон! Запомните, именно, сдаться добровольно с чистосердечными признаниями, – подчеркнул Холмс, поглядывая с беспокойством в сторону нашей комнаты, откуда в любой момент мог вынырнуть Лестрейд, дабы приступить к нашему допросу. – Мы потому и не стали допытываться у него насчет всех этих безобразий, о которых он нам рассказал, что думали, что он расскажет о них полиции, а раз он нам о них не рассказал, и полиции тоже, то нам и нечего рассказывать.

– Так рассказал или нет? – решился я уточнить, тоже начиная нервно поглядывать в ту же сторону. – Прошу прощения, Холмс, но вы только что сказали…

– Вы невнимательно следите за мыслью, Ватсон. Коль мы его не просили, значит, он и не рассказал. Не станет же он набиваться почем зря! Но, чтобы вы не запутались, я должен был уточнить, о чем именно он нам не рассказал, но вы все равно запутались.

– И полиции.

– Что?

– И полиции тоже не рассказал… ладно, Холмс, продолжайте. Кажется, я начинаю понимать.

– Так вот. Я сказал, как вы заметили, что он нам рассказал, для того, чтобы довести до вас, что он не рассказал нам не про что-нибудь этакое, а именно про то, о чем он нам рассказал, но про что полиции ни в коем случае знать не следует. Так что забудьте все, о чем он нам рассказал, я вам потом на досуге, когда вы усядетесь за свой дневник, расскажу все по-новому.

– Забыть, словно ничего и не было?

– Вот именно. И пожалуйста, не перепутайте.

Вопреки моим опасениям, наше общение Лестрейдом прошло если и не с блеском, то и не так чтобы уж очень катастрофически. Допрос больше напоминал беседу знакомых и вдобавок порядком уставших людей. Сонливость вкупе с пережитым стрессом придали мне добрую порцию раскованности. Еще недавно я был готов умереть, если только это послужит доброму делу. Теперь, когда Холмс убедил меня, что высшая справедливость наступила, и что зоркости и здравомыслия в ней куда больше, чем в некоторых положениях нашего небезупречного закона, мне удалось если не наравне с ним, то в немалой степени избавиться от чувства вины перед теми, перед кем предстояло держать ответ. Он будет достойным при любых обстоятельствах. Суть не изменится, даже если подкачает форма. В конце концов, это мы, а не Лестрейд рисковали жизнью, мы задержали убийцу до прибытия вразвалку пришлепавшего подкрепления. Преступник сам избрал себе наказание, но возьмется ли кто-нибудь, если такая возможность представится ему лично, лишить такого права даже самого закоренелого грешника? Проникшись такими мыслями, я почти с вызовом смотрел на Лестрейда, и он, почувствовав преимущество моего духа, сразу же сделался покладистым настолько, что даже помог мне выпутаться в тех местах, где я забыл, что мне велел говорить Холмс. Не зная, что именно Холмс мне велел, инспектор просто зачитал мне то, что Холмс продиктовал ему за несколько минут до меня, и я так же просто подтвердил, что так все и было.

Однако несколькими часами позже в Олд-Бэйли не обошлось без нервотрепки. Некоторым свидетелям запомнился странный обмен репликами во время последнего разговора Холмса с хозяином «Короны», особенно двусмысленное, если не сказать угрожающее обещание Холмса продолжить общение по окончании спектакля. Но в нашу пользу сыграло другое свидетельство. Человек, проверявший билеты на входе, на случай, если появятся опоздавшие, оставался возле арки еще с четверть часа после того, как экскурсанты, а вслед за ними и мы проследовали в Сток-Моран. Со своего места он видел, как в «Корону» вошел какой-то человек. Поверхностное описание, насколько позволяло освещение возле гостиницы, куда больше подходило Армитеджу, чем кому либо из нас.

Согласно полицейскому отчету кровь была найдена в четырех местах. Больше всего ее было на голове мистера Сэйлза и на груди Армитеджа, куда он стрелял. Остальное – на рукаве плаща Перси и на небрежно вытертой рукояти его револьвера. Оружейник, продавший его Армитеджу, опознал свой товар. Самообладание не отказало Холмсу даже в критическую минуту. Или же так проявила себя его исключительная чистоплотность. Дело в том, что он ужасно не любит в чем-либо вымазываться. Особенно в крови. И тем более, на дух не переносит пятен на одежде. Его прямо таки передергивает от этого. Если же кто-нибудь принуждает его к этому (например, я, когда толкая дверь, заставил его упасть на окровавленного мистера Сэйлза), он не успокоится, пока не приведет себя в порядок. В тот момент я уже сидел на полу спиной к Холмсу и не видел, как он, не обращая внимания на наставленный на него револьвер, спокойно завернул внутрь ворот своего пальто и заколол его булавкой так, что часть воротника, пропитанная кровью мистера Сэйлза, оказалась скрытой от глаз.

Булавка на столь видном месте придала Холмсу немного фатоватый вид. Еще на допросе это не укрылось от внимания Лестрейда, наблюдавшего моего друга за несколько часов до этого в безупречно строгом образе, но, как известно, для джентльмена нет более интимной темы, чем предметы туалета. Затронуть ее хотя бы намеком, не говоря уже о том, чтобы попросить отколоть булавку, даже этот человек позволить себе не смог. Чтобы не вызывать лишних подозрений, Холмс не пожелал заехать домой и сменить пальто на плащ и так и отправился в суд в заляпанной чужой кровью одежде с нахально пришпиленной булавкой на груди.

С самого начала и все то время, пока шло разбирательство, сэр Уилфред вел себя так, будто разгадка притаилась совсем рядом от него – ерзал и многозначительно поглядывал на всякого, кто в тот момент давал показания. Исходящий от него треск древесины казался в тот день особенно скрипучим.

Его, как и всех в зале, крайне заинтриговали те маневры, которым мистер Сэйлз предался в последние дни и даже часы своей жизни. Исчезновение трактирщика уже само по себе выглядело странным, но внезапное появление… знал ли мистер Сэйлз сам, чего он хочет, или, быть может, запутался, что должен отсутствовать, а не присутствовать в «Короне»? Все понимали, что ключ к тайне еще может быть найден, хотя при покойных, сколько ни обыскивали их карманы, его так и не обнаружили. Когда же выяснилось, что последние три дня мистер Сэйлз прожил не где-нибудь, а у сестры, которую не жаловал настолько, что не стеснялся обсуждать ее в дурном тоне со своими постояльцами, это произвело настоящую сенсацию. Сообщил об этом инспектор Смит. Тот самый, который от имени местной полиции расследовал обстоятельства смерти доктора Ройлотта и успел отчитаться об этом дважды – сначала перед коронером и повторно в марте этого года перед сэром Уилфредом. На сей раз он показал, что, начиная с пятницы, по поручению инспектора Лестрейда ежедневно навещал Сэйлзов, а точнее мистера Сэйлза, потому что указания инспектора из Скотленд-Ярда касались именно его.

– Инспектор Лестрейд поручил вам…, – повторил вслед за ним и тут же осекся заметно опешивший сэр Уилфред.

– Приглядывать за мистером Сэйлзом, можно сказать так, милорд. Инспектор заехал в наш участок рано утром в пятницу и передал мне это задание.

– Приглядывать, чтобы что?

– Чтобы мистер Сэйлз не сбежал из ее дома. Всем известно, что они с сестрой были как кошка с собакой. Впрочем, мисс Сэйлз это не касается. Милейшая женщина, все это знают, милорд.

– По-вашему, мистер Сэйлз нуждался в этом?

– Не могу знать, милорд. Инспектор Лестрейд довел до меня только то, что мистеру Сэйлзу крайне важно будет до понедельника находиться под ее присмотром. И попросил заодно напоминать ей об этом.

– Очень интересно. Крайне… То есть у него была с нею договоренность?

– Если судить по тому, как вела себя мисс Сэйлз, думаю, да, милорд. Она выглядела как человек, до которого довели суть дела.

Отпустив главного представителя полиции Летерхэда, сэр Уилфред тут же вызвал сестру погибшего.

Насчет мисс Сэйлз инспектор Смит не ошибся ни разу. Она и впрямь оказалась исключительно добропорядочной женщиной, пусть и невзрачной, что не редкость в сельской местности, зато искренней и мягкой. Впоследствии газеты уделили немало внимания ее доброму взгляду, открытой и вместе с тем сдержанной речи и скромной манере поведения. И она действительно предстала перед судом человеком, до которого довели суть дела.

Так и было: инспектор Лестрейд предупредил ее приглядывать за братом, в частности, наказал, чтобы она не позволяла ему отлучаться и уж тем более возвращаться в «Корону». С той же целью ее навещал инспектор Смит. Поэтому, когда днем в воскресенье местный пастушок доставил в ее дом письмо для брата, она встревожилась. Разумеется, не за покинутых овец. От кого было письмо, и что в нем было написано, она не знает. Прочтя письмо, брат разорвал его на мелкие клочки и собирался выбросить, но после взгляда в ее сторону передумал и сунул в карман. Затем отвел дожидающегося мальчишку в сторону и что-то быстро и негромко ему сказал. Что именно, она не расслышала. Как только юнец ушел, мистер Сэйлз принялся в неистовом возбуждении расхаживать перед домом. Промучившись примерно с час-полтора, он собрался и, так ни слова не сказав сестре, едва ли не опрометью покинул ее дом. Она пыталась уговорить его остаться. Если у него дела, почему бы ему не решить их в ее доме? «Еще чего! – взвился ее брат. – Так и ждешь, чтобы всунуть свой нос! Все никак не успокоишься, мечтаешь обобрать меня! Не выйдет!» Изумленная женщина не нашлась, что сказать, и Сэйлз с торжествующим видом ушел.

Сэр Уилфред, жаждая докопаться до сути, принялся копаться в семейных взаимоотношениях Сэйлзов. «Что значит „мечтаешь обобрать“?» – допытывался его светлость. Ее брат не ошибался? Она действительно мечтала об этом? Если да, то с каких пор? Несчастная мисс Сэйлз совсем растерялась. Она и так мучилась от мысли, что не выполнила поручение полиции, и что это послужило причиной смерти брата. Теперь же из нее, порядком смущенной, буквально вырвали признание, что много лет назад, когда ее брат заполучил «Корону», не обошлось без дрязг. Потому что заполучил в личное пользование, тогда как их отец завещал гостиницу детям в равных долях. Мисс Сэйлз не стала учинять тяжбу и давно простила брата. Теперь это было поставлено под сомнение. Не вынашивала ли она все это время планов мести? Думаю, если бы в зале суда присутствовали местные жители, наверняка нашелся бы не один человек, готовый поручиться за такую добропорядочную и сердечную мисс Сэйлз, но на ее беду практически все свидетели, за исключением официальных лиц, ограничивались кругом недавних знакомых ее брата, что позволило его светлости, в который уже раз за день почуявшему, что разгадка вновь затаилась где-то совсем близко, довольно долго не униматься.

Наконец, после того, как бедную женщину отпустили утирать слезы, настала очередь весьма неожиданного свидетеля. Оказывается, в ряды посетителей заключительного представления затесался тот самый репортер, который уже освещал предприятие мистера Паппетса на начальном, так сказать, этапе, то есть еще до привлечения к нему нас с Холмсом, и выдержки из статьи которого я уже цитировал. Мистер Джуи решил сделать еще один репортаж, посвященный завершению сезона, и приехал заранее не только для того, чтобы гарантированно заполучить билет, но и с тем, чтобы погрузиться в атмосферу прощающегося с публикой и уходящего на покой Сток-Морана. К его изумлению частью этой атмосферы оказались сотрудники Скотленд-Ярда. Его наметанный глаз узнал сразу двух инспекторов департамента, что называется, первого калибра. Сначала буквально у него на глазах инспектор Лестрейд задержал в дверях «Короны» спешащих к выходу Шерлока Холмса и доктора Уотсона, то есть нас с Холмсом, как уже понял читатель, знакомый с соответствующим эпизодом в моем дневнике. Потом свидетель подробно описал свою слежку за нами: рассказал, как мы втроем довольно долго прогуливались по территории, куда его, по счастью, не допустили. Через прутья ограды он пристально следил за тем, как мы бродили по парку, так что от его пронырливого взора не укрылось ни то, как Холмс вскакивал со скамейки и начинал кружить вокруг нас, ни то, как вслед за Холмсом подскакивал Лестрейд и они вдвоем начинали кружить вокруг меня. В общем, этот газетный писака, будь он неладен, передал нашу незабываемую беседу с инспектором во всех подробностях, за исключением ее содержания, поскольку произнесенные в тот час слова его ушам, без сомнения, таким же пронырливым, ввиду приличного удаления оказались, если можно так выразиться, не по зубам.

Тем не менее, этот рассказ привел его светлость в такое взбудораженное состояние, что нам пришлось довольно долго уверять суд в том, что вся эта буря в парке развернулась исключительно из-за просьбы Лестрейда помочь ему попасть на спектакль без билета и з-за нашего отказа участвовать в столь отталкивающем, хоть и мелком правонарушении. Но оказалось, что это еще не все. Тот же самый свидетель рассказал, что через некоторое время инспектора Лестрейда сменил инспектор Джонс, по обыкновению, куда более шумный и заметный во всех смыслах. С ним прибыли еще люди. Он распоряжался вовсю и вообще вел себя, словно помещик, вернувшийся в родное имение. С этим даже мне пришлось согласиться. Репортер попробовал невинно пошутить, спросив Джонса, не он ли и есть тот самый Мартин Ройлотт, который так живо всех интересует, но у инспектора, опять же по обыкновению, было дурное расположение духа, так что он отослал шутника в выражениях, столь же однозначных, что и направление, куда тому надлежало удалиться. Из слов все того же лица можно было сделать уверенный вывод, что в отличие от инспектора Лестрейда инспектору Джонсу удалось попасть на представление. С чем мы Джонса от всей души и поздравили. Прямо в суде, невзирая на его отсутствие, зато в присутствии сэра Уилфреда, оставив его светлость в обескураженном состоянии. Он явно ожидал более значимых комментариев, однако лично я позволил себе лишь укоризненное замечание насчет устроенной инспектором Джонсом и его командой вакханалии и выразил надежду, что впредь полиция будет отправлять в приличные места (то есть на наши спектакли) людей с соответствующим воспитанием и вкусом.

Другие свидетели из числа тех, кто имел привычку засиживаться в баре у мистера Сэйлза, указали на то, что воскресное появление Лестрейда в «Короне» было не первым. Вечером в четверг он уже посещал хозяина и беседовал с ним. Причем, в компании с еще одним полицейским. По виду, начальником.

Затем пришла очередь мистера Файнда. В его показаниях тоже фигурировал Лестрейд. Адвокат пояснил, что дал интервью газетам, предварительно заручившись обещанием инспектора насчет того, что мистер Сэйлз обязательно выступит на сегодняшнем заседании. На вопрос его светлости, стоило ли так в открытую заявлять обо всех вопросах, которые свидетель намеревался закрыть в суде, адвокат признал, что это было его оплошностью, вызванной тем, что он изрядно перенервничал в последние дни из-за слухов, что сегодняшнее слушание станет заключительным, и что ему не удастся отстоять интересы обкраденного, всеми позабытого и бесконечно одинокого Мартина Ройлотта.

Вся эта бесконечная последовательность кивков, словно на заказ, в одну и ту же сторону привела к тому, что публика принялась энергично крутить головами, высматривая… поинтересоваться вслух, кого это с таким интересом высматривают все эти люди, означало бы подать заявку на участие в конкурсе на самый идиотский вопрос, когда либо произнесенный в Олд-Бэйли.

Наконец, всеобщее вожделение было утолено: на свидетельскую трибуну таки пригласили инспектора Лестрейда. Он выглядел довольно спокойно и даже буднично, хотя не мог не понимать, что сделался на какое-то время центральной фигурой процесса. Он подтвердил, что заезжал в четверг вечером в «Корону» специально, чтобы убедиться в готовности хозяина выступить в понедельник в суде с теми показаниями, что он уже дал ему ранее при их первом разговоре. Мистер Сэйлз заверил его, что проблем с ним не будет, и только попросил оплатить его расходы на поезд в оба конца и на передвижение по Лондону, который он, к слову сказать, плохо знал.

– Это вы попросили его перебраться на три дня к сестре?

– Да, милорд.

– Для чего?

– Обычное дело, милорд, перестраховка.

– Вот как? – удивился сэр Уилфред. – «Пере» означает лишнее. Для вас избыточные действия – обычное дело?

– Дело в том, милорд, что на этого свидетеля мы возлагали особые надежды. Следует сказать, что в последнее время в стенах его заведения сложилась обстановка… не то, чтобы опасная, но такая, что заставляла насторожиться.

– Что вы имеете в виду?

– Нездоровая, если уж честно. Много спиртного, милорд. Много разгоряченных людей, а у мистера Сэйлза, к слову сказать, характер был не сахарный. Проще говоря, я не хотел потерять свидетеля вследствие глупого и трагичного инцидента.

Эти слова инспектора потонули в недовольном гуле. Как я уже говорил, в зале оказалось немало тех, кто недавно посетил Сток-Моран и прошел, что называется, духом и плотью через эту самую «обстановку», поскольку побывать в Сток-Моране и не уделить хотя бы часть своего времени «Короне», особенно после того, как мистер Сэйлз снабдил свое заведение «всем необходимым» и вдобавок по сносной цене, казалось чем-то вроде пусть и безопасного для окружающих, но все же сумасшествия. Некоторые из всего времени, проведенного в Суррее, только и запомнили, что ряд бутылок всех цветов радуги за спиной мистера Сэйлза, а что было дальше, как ни силились, припомнить не могли, и были вынуждены почерпнуть информацию о собственном посещении спектакля из газет. Неудивительно, что все эти люди почувствовали себя задетыми высказыванием инспектора. Насколько разгоряченными они были под крышей «Короны», теперь уже было не важно. Главное, что сейчас они готовы были прийти в то же самое состояние уже без напитков мистера Сэйлза.

– Свидетели показывают, что у погибшего все было вполне прилично, – заявил сэр Уилфред таким тоном, будто представлял интересы общества защиты выпивох. – Что касается драк, я имею в виду.

– Я же сказал, милорд, – перестраховка, – ответил Лестрейд довольно-таки спесиво и одновременно с ироническим смирением, словно вельможа в обращении с совсем еще юным принцем, пытающимся повелевать из колыбели. – День на день не приходится. Когда ставки так высоки, я должен был предусмотреть даже относительно редкие случаи вроде появления какого-нибудь ненормального с ножом в кармане.

Этот явно притянутый за уши аргумент вызвал новый взрыв недовольства в зале, но я от души молил его светлость, чтобы он хотя бы немножко поверил Лестрейду и перестал копать дальше или хотя бы на короткое время подавился своим карандашом. Инспектор, а вместе с ним по-видимому, и Скотленд-Ярд, который он представлял, явно избрал тактику заметания под ковер всего, что только могло там поместиться, и эти усилия мы со своей стороны могли лишь горячо приветствовать.

Так и не переменив скептической мины, сэр Уилфред взялся сверять показания Лестрейда в той части, где они имели какое-либо пересечение с уже озвученными свидетельствами. Сказать, что таких пересечений кот наплакал, было бы серьезным преувеличением, ибо в тот день упомянутое животное вообще отказалось пролить хотя бы слезинку. Никто – ни одна живая душа – не слышал, о чем именно разговаривали инспектор Лестрейд и мистер Сэйлз в компании с еще одним полицейским, потому что разговор происходил на улице.

Инспектор подтвердил, что с ним действительно был суперинтендант Бартнелл. Услышав от Лестрейда, что суперинтендант был вынужден срочно уехать из Лондона по делам, сэр Уилфред согласился, что присутствие мистера Бартнелла в суде не обязательно. Однако его светлости захотелось уточнить один эпизод.

– Несколько свидетелей показали, что, переговорив с вами, погибший вернулся к себе, а вы, уже в одиночку без мистера Бартнелла, проследовали за ним и еще на некоторое время возобновили разговор.

– Совсем ненадолго, милорд.

– О чем вы говорили?

– Дело в том, что мы упустили один организационный момент.

– Какой именно?

– Мы не обсудили, каким поездом он приедет на вокзал Ватерлоо. Я вернулся, чтобы выяснить это и заодно договорился с ним, что буду ждать его на платформе. Мне хотелось лично доставить его сюда во избежание…

– Лишних расходов? – не удержался от сарказма сэр Уилфред.

– Неприятностей, милорд. Мне не давало покоя его признание насчет Лондона. Если бы столь важный свидетель по-глупому заблудился бы, и не добрался до суда в такой ответственный момент, я бы себе этого не простил.

– Похвально, инспектор. Только он и так не добрался, не правда ли? Удивительно, как, собираясь приложить столько усилий, дабы уберечь мистера Сэйлза от неприятностей в Лондоне, вы не сумели добиться того же самого в таком крохотном местечке, как Летерхэд.

Эту шпильку гордец Лестрейд был вынужден проглотить молча, однако, похоже, это не сильно его огорчило. Складывалось ощущение, что он осознавал ограниченность ресурсов судьи, и потому мог позволить себе быть снисходительным к язвительности его светлости, как к простительной слабости. Следующий свидетель, один из экскурсантов, покинувший «Корону» последним, рассказал про странный поступок хозяина, имевший место уже после нашего ухода. Как только присутствующие вслед за нами устремились к выходу и холл опустел, мистер Сэйлз предложил этому человеку задержаться, чтобы распить с ним бутылку самого лучшего коньяка, какой только имелся в его запасах. За счет заведения, чего за хозяином прежде не наблюдалось. Свидетель ради того, чтобы посмотреть представление, приехал аж из Шеффилда, поэтому был вынужден отказаться от столь заманчивого предложения. Но от мистера Сэйлза оказалось не так просто отделаться. Он провожал постояльца до самых дверей, уговаривая остаться обещанием подарить такую же бутылку в дорогу.

Некоторыми из присутствующих эти показания были поставлены под сомнение, поскольку в них были представлены сразу две несвойственные хозяину черты – щедрость и радушие. Но я все понимал и потому верил. Сердце мое сжалось от жалости.

Несомненно, несчастному мистеру Сэйлзу в последний момент изменило самообладание. Он и хотел встречи с Армитеджем, и боялся ее. Потому он и вцепился так в этого шеффилдца, что нужен был кто-нибудь, чье присутствие защитило бы его. Достаточно было удержать его подле себя до момента прихода Перси, после чего преспокойно с ним расстаться, сославшись на «дела с мистером Армитеджем». Вслух, разумеется, громко и отчетливо, на глазах у Перси, чтобы тот понял, что в случае чего найдется кому засвидетельствовать их встречу. В случае, если Перси задумал нечто нехорошее. Тем более, что наружность Армитеджа после его знаменитого выступления в суде, благодаря газетам, стала достоянием общественности. Но план сорвался, всем хотелось посмотреть спектакль, может, не в последнюю очередь, из-за моей… то есть нашей игры, которую я старался с каждым разом улучшить. Может, слухи о ней дошли даже до Шеффилда и вызвали небывалый интерес, тогда как просиживать с мистером Сэйлзом, мягко говоря, не очень занятным человеком, особого интереса ни у кого не было, и бедный мистер Сэйлз остался один-одинешенек. Я представил себе эту картину. Как опустевшая «Корона» погружалась во тьму. Как стало тихо, и как мистер Сэйлз принялся разжигать повсюду свет, дабы подбодрить себя. Как он успокаивал себя мыслями, что все будет хорошо, потому что ничего плохого он ведь не сделал. Только попросил мистера Армитеджа войти в его положение. «Корона» разваливается на глазах, и он в отчаянии, так как содержать эту развалюху нет никакой возможности. Главное, что он вовремя улизнул от сестры. Вот кого стоит опасаться, но он, молодец, был на чеку и не позволил ей всунуть нос в его дела. А с мистером Армитеджем они поладят. Он же обещал. Такое милостивое письмо, такое деликатное, с изящными выражениями, одно слово, настоящий джентльмен! А он взамен дал такое же обещание. Обещание молчать. Кроме слов у него ничего нет. Он убедит Перси, что он ему не опасен. Бояться следует того, кто может тебя погубить когда угодно, хоть через год, хоть через десять лет. Потому что человек так устроен, что может передумать. Даже, скорее всего, обязательно передумает. Дай ему только время. Сегодня ты с ним договорился, а завтра… Но насчет мистера Сэйлза Перси может быть спокоен: он не передумает. Времени нет. Дело вот-вот закроют. Это всем известно. И больше к нему никогда уже не вернутся. Знания мистера Сэйлза опасны лишь в эти дни. И за эти дни мистер Армитедж заплатит, а больше платить не придется. Мистер Сэйлз даст ему слово. Он не тот шантажист, что присосался навечно и тянет, тянет, тянет… пока все соки не вытянет. Он просит о разовой услуге. Он даже согласен написать что-то вроде расписки. Деньги получены, претензий не имеется, потому что мистер Армитедж был там, где и положено. Как же после такого идти в полицию? Перси не глуп, должен понимать. Мистер Сэйлз тоже не глуп, чтобы так поступать. А Перси не глуп еще и в том, чтобы понимать, насколько мистер Сэйлз не глуп, чтобы так поступать. Оба они не дураки, так что прекрасно обо всем договорятся. Не так уж он его обидел своей просьбой. Действительно, что такого он сделал? Просто попросил денег. В конце концов, у Перси блестящие возможности. Армитедж-старший процветает, это всем известно. Что ему стоит помочь сыну! Перси есть к кому обратиться, а вот у мистера Сэйлза нет вариантов. Нет выхода, поэтому он просто вынужден был написать. Так, наверное, размышлял мистер Сэйлз, и страх его понемногу проходил.

Инспектор Лестрейд, умеющий быть интересным собеседником в те редкие моменты, когда его агрессия утомлена бессонницей, обмолвился однажды об удивительной наивности, которая часто сопровождает действия вымогателей. Чтобы не воспринимать собственную гнусность в невыносимой полноте, мозг шантажиста проделывает ловкую штуку самооправдания. Скукоживает саму суть деяния, превращая его в почти невинную шалость. Но по той же причине притупляется и осторожность. Шантажист искренне не осознает, какое оскорбление наносит своим вымогательством. Тот, кому надлежит заплатить, должен всего-то войти в положение того, кому так нужны средства. В самом деле, это ведь не так трудно, если постараться! Всего лишь попытаться понять нужды других. Отсюда так распространена эта странная уверенность вымогателей, что им по силам мирно, едва ли не полюбовно договориться со своими жертвами. Не имея представления о самолюбии Перси, мистер Сэйлз, похоже, уверился, что тот смирился и легко расстанется с тем, что у него имеется в избытке.

Возможно, в какой-то момент он даже испугался обратного, а именно, что Перси не придет. Если так, и Армитедж снова его обманул, выходит, все зря? Все надежды?. Нет, тогда он конечно же пойдет в суд и все расскажет. Так издеваться над собой он н позволит. И все же… Месть не избавила бы его от глубочайшего разочарования. Ведь он мечтал совсем о другом. «Корона» будет стареть и дальше, он не получит денег. На что еще он хотел их потратить? Погибшие мечты занимают мысли едва ли не охотнее, чем мечты живые. Что отвлекло его от раздумий? Я знаю, что. За неделю нашей жизни в «Короне» я хорошо запомнил этот звук. Негромкий скрип входной двери…

Холмс уже позже рассказал мне, как он оторопел, когда спустился вниз и увидел мистера Сэйлза на привычном месте. Мог ли он спасти ему жизнь? Вероятно, да, если бы понял, что тот нарушил правила и без того опасной игры, и вовремя одернул его. Но ведь и сам автор этой игры нарушил правила, погубил мистера Сэйлза своей затеей с Файндом, этим подлым интервью, выставившим мистера Сэйлза перед Армитеджем интриганом, на которого нельзя положиться даже в столь простом с деловой точки зрения вопросе, как вымогательство, тогда как мистер Сэйлз до самого конца оставался честным шантажистом. Таким, который держит данное слово и не распускает язык при посторонних. Но Холмсу было не до этого. Он все еще был взбешен и по собственному признанию, едва удержался – не от уговоров, а от элементарного желания заехать трактирщику по физиономии.

Тем временем, упершись в стену с мистером Сэйлзом, сэр Уилфред ринулся в сторону его убийцы. Тот тоже, как и жертва совершил не один, а сразу два обескураживающих поступка. С убийством еще как-то можно было смириться, тем более в Олд-Бэйли, где удивляться насилию давно не принято. Но зачем было накладывать на себя руки вместо того, чтобы если не покорить, то хотя бы заинтересовать публику своей исповедью? Этого никто не мог ни понять, ни простить. Так не расстаются с миром, даже если кому-то не очень умному пришло когда-то в голову назвать такой способ исчезновения «уходом по-английски». Нет! В Англии – особенно в Англии! – перед уходом тому, кто считает себя джентльменом, обязательно следует подготовить все бумаги, закрыть нерешенные вопросы и дела, то есть предельно упростить работу душеприказчикам и всем, кто связан с историей семейства. Но Перси поступил ровно наоборот, и это выглядело куда большим грехом, чем убийство. Это было наплевательством, исполненным презрения шлепком по щеке общества. Так что каждый из присутствующих ощущал покалывание и жар в соответствующем месте. Разобраться, что к чему, вывести Армитеджа на чистую воду было не просто изъявлением любопытства, но и желанием смыть оскорбление и наказать нахала, где бы он ни спрятался.

Многие из присутствующих находились в этом же зале в тот достопамятный день, когда Перси выступал перед публикой со своей незабываемой историей про Пестренькую Ленточку. И очень многим из этих многих Перси показался тогда милым недоумком, из тех, кому на спор бросают в рот медяки, а он их ловит и хохочет заодно с теми, кого развлекает. Тот факт, что этот неумелый фантазер оказался жестоким убийцей, шокировал, но одновременно, казалось бы, и многое объяснял. Действительно, дурачок, так стоит ли глубоко копаться там, где все ясно и где в то же самое время никогда ничего до конца не будет понятно, то есть в мозгах идиота, чье сознание, подобно покосившейся крыше, тронулось и окончательно рухнуло в эту ветреную ночь?

Как ни соблазнительно было пойти по этому всё упрощающему пути, сэр Уилфред, к его чести, попытался удержать направление поисков в русле рационализма. Однако все его усилия связать заговорщицкой нитью достойную женщину с порочным мужчиной ни к чему не привели. Мисс Сэйлз ни разу не видели в обществе Перси, к тому же овдовевшего совсем недавно. Да и мог ли прельститься захудалой придорожной гостиницей сын влиятельного дельца?

Как только его светлость решился самым осторожным и деликатным образом упомянуть имя Джозефа Армитеджа, мистер Диффендер уведомил суд, что уполномочен от лица семьи мистера Джозефа выступить с заявлением. Суть свелась к тому, что, каким бы имуществом ни владел Перси, все его наследники по линии отца, все эти бесчисленные Армитеджи не желали иметь с этим дела. Таким образом, все, что Персиваль Армитедж унаследовал от покойной жены (собственное имущество он давно промотал), согласно распоряжению Джозефа Армитеджа переходило к тетке Элен, как единственной ее наследнице по линии матери. Мистер Диффендер объявил, что письмо с соответствующим предложением уже отправлено Гонории Уэстфэйл, и что его клиент не сомневается в том, что оно будет принято. При этих словах своего коллеги мистер Файнд загадочным образом приободрился, будто его подвел слух и ему вместо Гонории послышалось имя Мартина Ройлотта. Или сердцеед Мартин так уверен, что перед его напором не устоит и мисс Уэстфэйл, и что ее будущие приобретения уже у него в кармане?

Пока я размышлял над этим странным эпизодом, подоспели главные неприятности. Оказалось, что шантажист и убийца (по причинам, лично мне абсолютно непонятным) сохранили у себя письма, которыми обменивались в ходе своих, так сказать, переговоров, словно собирались, несмотря на щекотливое содержание, предъявить их суду в качестве доказательства личной правоты. Все три документа, обнаруженные полицией, сэр Уилфред придерживал до-последнего, как решающий козырь. Или его видимость в случае блефа. Когда же, наконец, пришло время их озвучить, и шантаж стал очевиден даже тем, кто верил в безгрешность человеческой натуры. Однако, к великому для нас счастью, мистер Сэйлз настолько виртуозно оформил свои претензии к Перси, что сэр Уилфред, сколько ни рассматривал на свет оба его послания в надежде, что содержащиеся в них намеки сделаются прозрачнее, так и не разобрался, за что же именно Армитеджу предлагалось раскошелиться. Заподозрить Перси в том, что в самое ответственное время его не было в номере, его светлости изрядно мешало то, что он не знал, что Перси просто обязан был быть там, где его не было. Как и все, кто в отличие от Лестрейда так и не успел приватно пообщаться с мистером Сэйлзом, сэр Уилфред даже не догадывался, что Перси вообще был в тот день в Летерхэде.

Однако его светлость не желал сдаваться. Тема вымогательства вызвала в нем очередной приступ оживленности, так что он, вместо того чтобы взять себя в руки и продолжить мерный выдержанный ход разбирательства, то есть перейти к чему-нибудь незначительному, напрочь зацепился за нее, как хватается ребенок за игрушку, ставшую нужной ровно в тот момент, когда ее пытаются забрать.

Исключительно для того, чтобы сэр Уилфред успокоился, Холмс высказал предположение, что корни трагедии спрятаны в почве относительно недавнего конфликта, разгоревшегося вокруг мероприятия мистера Паппетса и связанных с ним доходов. Всем еще было памятно, какое неприятие эта весьма оригинальная идея вызвала в округе, и как Армитедж поначалу деятельно эти агрессивные настроения разжигал, а затем внезапно переметнулся на сторону мистера Паппетса. То ли из-за того, что протесты утратили вместе с идейным вдохновителем силу, то ли потому, что сезон было решено сократить, так или иначе, страсти заметно поутихли. По версии Холмса мистер Сэйлз намекал Армитеджу на свои возможности влиять на местное общественное мнение. В частности, он мог изменить его в благосклонную для устроителей спектаклей сторону, к коим Перси после достигнутого согласия с мистером Паппетсом безусловно принадлежал. Запросив за свои труды непомерно много и не добившись от Армитеджа положительного отклика, мистер Сэйлз сделал все от него зависящее, чтобы сезон был свернут раньше срока, из-за чего в бухгалтерии партнеров появился еще один вид прибыли, на который они явно не рассчитывали – а именно, прибыль упущенная. В итоге Перси изъявил запоздалое желание уладить спор и назначил встречу, однако в ходе ее выяснилось, что отменить решение, которому так поспособствовал мистер Сэйлз, уже нельзя. Взбешенный Армитедж не сумел удержать себя в руках, тем более, что руки уже были заняты револьвером, и его при всем желании просто некуда было деть…

Версия Холмса сэру Уилфреду понравилась. Его ерзанье почти исчезло, будто он наконец-то сумел за эти несколько часов подыскать себе удобное положение, треск карандаша, от которого у первых рядов закладывало уши, прекратился, а сам карандаш во рту его светлости превратился в нежно посасываемый леденец.

Но и эта, как казалось, складная картина продержалась недолго. Следующий же свидетель, никто иной как сам мистер Паппетс, взошедший на место для дачи показаний сразу после Холмса и по виду явно задетый его версией, согласно которой в устранении строптивого трактирщика он был заинтересован не меньше Армитеджа, дал той же ситуации совершенно иное объяснение, снабдив его неизвестными доселе подробностями. Оказывается, первым в компаньоны к нему напросился не кто-нибудь, а мистер Сэйлз! Он убедил мистера Паппетса, что от такого партнерства тот только выиграет, потому что поток туристов неизбежно возрастет, как только желающие посетить Сток-Моран узнают, что театральную сцену Паппетса столь удачно дополняют буфет, удобная постель и надежная крыша над головой. Словом, очаровательная и уютная гостиница, каковой мистер Сэйлз считал свою грязную облезлую «Корону». Мистер Паппетс признал перспективу такого сотрудничества заманчивой и согласился на встречное условие трактирщика «Зрелище ваше, хлеб мой». Он обязался не разбивать на своей территории никаких палаток с закусками, спиртным и прохладительными напитками, иными словами, не переходить дорогу бизнесу мистера Сэйлза, а тот тем временем выжимал из «Короны» все по максимуму.

Когда компаньоны столкнулись с первыми проявлениями общественного негодования, и стало ясно, что Армитедж подбивает толпу на активные действия, мистер Паппетс пожаловался мистеру Сэйлзу, что получил прямой ультиматум от Перси с требованием денег, и не знает что делать. Мистеру Паппетсу очень не хотелось брать в долю еще и Армитеджа, на его вкус это было бы чересчур.

«Он написал вам письмо? Значит, у вас есть его адрес? – поинтересовался мистер Сэйлз и после кивка мистера Паппетса добавил, – Дайте-ка его мне. Я напишу ему».

Во время этого рассказа я вновь, как и в случае со свидетелем, отказавшимся составить компанию мистеру Сэйлзу, непроизвольно закрыл глаза, чтобы получше представить себе эту картину. По-видимому, именно тогда, в разговоре с соседом мистер Сэйлз и решился окончательно. Знал ли он, где обосновалась Элен со своим мужем после того, как покинула Суррей? Следил ли за их жизнью? По всей вероятности, нет, коль ему пришлось просить адрес Армитеджа у мистера Паппетса.

«Пестрая лента» явилась первым напоминанием об истории, в которой он упустил свой шанс. Кроме того, в ней говорилось о смерти Элен. Вскоре после этого газеты сообщили об исках Мартина Ройлотта, однако об Армитедже в них не было ни слова. Мистер Сэйлз все еще колебался. Раздумывал, наводить ли справки о Перси и каким образом. Будет процесс. Возможно, будет и расследование. Тогда-то мистер Паппетс и заявился к нему. Перси не просто жив-здоров. Оказывается, он в отличной форме. По крайней мере, в такой, что ему хватает наглости разинуть роток на чужое. Пока мистер Сэйлз прикидывал, как бы ему сделаться вымогателем, вымогателем сделался Армитедж. Если Перси думал, что замахнулся лишь на то, что принадлежало мистеру Паппетсу, то он ошибался. Мистер Сэйлз давно уже полагал происходящее в Сток-Моране их общим предприятием, а значит, ненавистный Армитедж вновь перешел дорогу. Ему лично. Это стало последним толчком. В тот же день он отправил первое послание по адресу, переданному компаньоном.

Мистер Паппетс признался, что мистер Сэйлз не гарантировал ему, что добьется успеха, только обещал «попробовать вразумить обезумевшего от горя вдовца». «Мы должны быть снисходительными к его положению. Мне следует подобрать нужные слова, чтобы они стали ключиком к его сердцу, очерствевшему из-за преждевременной кончины женщины, которую я уважал безмерно и буду уважать до конца своих дней». И хоть в моем присутствии мистер Сэйлз никогда не подымался до произнесения столь замысловатых конструкций, мистер Паппетс упорно настаивал, что эту фразу покойного он запомнил дословно, так как был потрясен ею до глубины души. Лично мне кажется, что он ее немало приукрасил собственными эпитетами, дабы потрясти до глубины всего, что только можно, всех нас. Оставалось только поражаться, как быстро руководство собственным театром превратило того, кто собирался когда-то наживаться на детском труде, в настоящего трагика.

И хоть теперь уже из текста письма мистера Сэйлза стало ясно, что никаких требований оставить Паппетса с его Сток-Мораном в покое он не выдвигал, и что все его намеки имели отношение к некому «знанию минувших лет», Перси, что бы он нам ни говорил, это письмо вспугнуло настолько, что он предпочел затаиться во всех смыслах. Мистер Паппетс перестал получать письма из Рединга, а газеты – гневные заявления Армитеджа, так что уважение хозяина Сток-Морана к соседу существенно возросло.

Но на этом рассказ мистера Паппетса не закончился. После того, как Перси перестал науськивать ту часть местного населения, что принято называть общественностью, по Летерхэду и его окрестностям поползла молва, что мистер Паппетс заткнул Армитеджу рот то ли фунтовыми банкнотами, то ли прямиком насыпав туда доверху гиней. Предположительно, местом, откуда молва распространялась во все стороны, был тот самый домик священника. Мистер Паппетс не препятствовал таким слухам, решив, что мнимая поддержка мужа одной из героинь спектакля придаст еще больше веса его детищу, и даже присовокупил к ним сплетню собственного сочинения о том, что у Перси якобы имеется свободный доступ на территорию Сток-Морана, чем в последствии ввел в заблуждение в том числе и полицию (за что его светлость не преминул высказать ему весьма жесткий упрек). Однако, к разочарованию компаньонов, протесты их противников не закончились. После того, как новообразованный Комитет защиты Суррея добился существенного сокращения сезона, мистеру Паппетсу пришла в голову идея пригласить на оставшееся время Шерлока Холмса и доктора Уотсона. Однако величие Холмса не могло не привести в смущение даже такого человека, как он, так что обычно нахрапистый мистер Паппетс просто не знал, как подступиться к такому делу. Заинтригованный недавним успехом компаньона в непростом вопросе с Армитеджем, он обратился к мистеру Сэйлзу за советом, а также желая узнать его мнение. Мистер Сэйлз, по словам мистера Паппетса, не только одобрил замысел, но и вновь пообещал оказать посильное содействие. «Возможно, у меня найдутся особые слова и для мистера Холмса» – повторил он, словно волшебник из сказки свое дежурное заклинание. Вновь без гарантий, и все же мистер Холмс в каком-то смысле его старый знакомый, ведь он когда-то останавливался у него в «Короне». Что особенно подкупало мистера Паппетса, так это то, что мистер Сэйлз никогда ничего не обещал, что называется, «железно», не клялся здоровьем своих родственников и не грозился отсечь себе конечность, если вдруг дело не выгорит, только лишь скромно предлагал позволить ему «попробовать». Мистер Паппетс вновь позволил, и через пару дней мистер Холмс прислал письмо о своем согласии сыграть главную роль в «спасении последней сестры».

Все это я выслушивал с чувством бесконечно нарастающего недоумения. Холмс уверял меня, что уступил уговорам мистера Паппетса, тогда как, оказывается, нашему вступлению в труппу поспособствовал владелец… не старого родового поместья, а ветхой придорожной гостиницы!

– Холмс! – прошептал я, воспользовавшись тем, что внимание всего зала сосредоточилось на свидетеле. – Почему вы ничего не сказали мне?

– Что именно?

– Что мистер Сэйлз написал вам.

– Это могло как-то повлиять на ваше согласие? – отозвался он довольно равнодушно. – Вы и так чуть не лопнули от счастья…

– А вы? – спросил я дрогнувшим голосом, так как начинал догадываться о самом ужасном. – Я так удивился, что вам эта затея тоже по душе.

– Кто вам такое сказал?

– Господи, Холмс! Только не скажите, что он шантажировал и вас… то есть нас!

– Пожалуйста. Если вам так хочется, не буду, – спокойно согласился Холмс, вновь обратив взгляд туда, где высилась над головами фигура мистера Паппетса.

– Господи! Боже мой! – простонал я. – Значит, это правда?!

Холмс продолжал старательно не обращать на меня ни малейшего внимания, но я не мог с этим смириться.

Что же он такого написал вам? – толкнул я его в бок примерно через три-четыре секунды.

– Могли бы уже и сами догадаться. Если слушали Армитеджа, разумеется.

– Слушал.

– Вот и хорошо, – с одобрением отозвался мой друг, но продолжения почему-то не последовало.

– Холмс!

– Тише вы! – шикнул Холмс, озираясь с тревогой. – С ума сошли! Нашли место для откровений. Не можете дождаться, когда…

– Не могу!

– Оно и видно.

– Пожалуйста, тихонечко, шепотом. Я услышу.

– А с вами еще человек двадцать. Включая Лестрейда, – проворчал Холмс так, как я и просил – тихонечко и шепотом. – Все просто до смешного. Если наш любезный хозяин знал, что Армитеджа не было в номере, и что он встречался с вашей знакомой, а она на его же глазах отправилась домой, то где, по вашему, ему быть?

– В Сток-Моране?

– Наконец-то! Ну, а дальше, если вы мистер Сэйлз, сложите уже в голове последнее. А именно, что наш «знакомый» проживает там же. Надеюсь, это не слишком сложно?

– И он сложил? – воскликнул я чуть громче, чем следовало бы.

– А как вы думаете? Я вам о чем толкую, если не об этом!

– И что?

– А то, что мы, выходит, с ними заодно. Раз собрались в одном месте.

– Так и написал?

– Прямым текстом. Что мы «одна шайка». Откровенно говоря, я удивлен, как он не додумался до этого раньше. Было бы глупо за одно и то же выкручивать руки Армитеджу и не доить нас.

– Да, с его стороны это было бы… как бишь? Упущенной выгодой, – вздохнул я, припомнив уже прозвучавшее сегодня выражение. – Практичный человек, что и говорить.

– Не то слово, – хмыкнул Холмс. – Из-за ваших чертовых рассказов он решил, что мы теперь чертовски богаты, а значит, горим желанием поделиться и с ним.

– То-то я так и не увидел наших актерских заработков, – смекнул я.

– Как и я – ваших писательских, – огрызнулся Холмс, окинув меня взглядом сборщика налогов.

– Выходит, наш гонорар… тот, что мистер Паппетс платил нам, он…

– Полностью забирал себе, вы угадали. Да и ваш, признайтесь уже, наконец.

Конечно же, я не мог упустить такого удачного момента, и с удовольствием «признался» Холмсу в том, что он так хотел услышать. Почему бы и нет, если это хотя бы на время объяснит мое безденежье? До выхода следующего рассказа. Случись это хоть завтра, того, на кого можно свалить мою главную проблему, уже нет, так что мне придется придумать или выбрать кого-то, кому мистер Сэйлз успел доверить свою «тайну». Пока что кроме его сестры никто больше не приходит на ум, но я от всей души надеюсь, что не опущусь до такого ни при каких обстоятельствах. Ладно, все это будет когда-то потом, сейчас же мне не давало покоя нынешнее открытие. Слишком свежее, чтобы я смог смириться и закрыть вопрос. Вот ведь, оказывается, каков он, наш мистер Сэйлз! Ни о ком он не позабыл. Даже о нас, хотя мы были лишь «двоими неизвестными», ушедшими в неизвестном направлении и неизвестно где проведшими ночь. На дознании у коронера нас не было, но мистер Сэйлз не вычеркнул нас из своей удивительной памяти, только отложил на дальнюю полочку. Похоже, что именно выступление Холмса в суде с заявлением о соответствии «Пестрой ленты» действительности побудило мистера Сэйлза вернуться к полочке, и все же он еще долго не мог принять решение. Мы были слишком популярны, слава в известном смысле защищала нас. С другой стороны, он не мог не понимать, что Армитедж мог быть только в Сток-Моране. Мы же сами открыто подтвердили, что в то время находились там же. «Кричащий эксперимент», как его окрестили газеты, только утвердил его в подозрении, что в ту же самую сторону движется и полиция. Мог ли он упустить такой шанс? Снова, как и четыре года назад? Показавшийся кончик ниточки дразнил потянуть, хоть это и обещало новый прилив боли.

– Так вот почему мы жили в «Короне», а не где-то еще!

– Это выглядело естественно, не так ли? За снятый номер следует платить.

– Полагаю, за такие деньги мы могли бы снимать…

– Этаж Букингемского дворца, – быстро подсчитал Холмс. – Кстати, я слышал, Ее Величество сейчас в отъезде.

После всего сказанного о мистере Сэйлзе, я уже был готов допустить что угодно. Например, что мистер Паппетс тоже был у него на крючке, и что то, что он подал суду как взаимовыгодное партнерство, на самом деле было принуждением. Почему бы и нет? Мистер Паппетс, конечно, впечатлял своей лихостью, но возможно, и он в чем-то оказался недостаточно аккуратен, и мистер Сэйлз со своей способностью все подмечать вполне мог и для него подобрать нужные слова.

Я вспомнил, как хозяин при малейшем представившемся случае поговорить жаловался, как ветшает «Корона» и как ему год за годом все труднее противостоять влиянию времени. Тогда я лишь сочувственно кивал ему, подумав про себя после третьего или четвертого такого разговора, что собеседник определенно не лишен занудства, и что с этой его чертой видимо придется мириться вплоть до конца наших гастролей. Теперь же я понимал, что это было чем-то вроде попытки принести извинения. Что, шантажируя Холмса, мистер Сэйлз одновременно приводил аргументы в свое оправдание. Знал ли он, что Холмс держал меня в неведении насчет их «соглашения»?

Заседание, тем временем, подошло к концу. Так и не добившись ничего определенного, сэр Уилфред объявил об окончании слушаний. Мы не стали дожидаться решения присяжных и покинули зал. Вопросы, составленные его светлостью для жюри, довольно ясно указывали, к какому вердикту он подталкивает это сборище неискушенных людей. За то время, что они совещаются, он успеет обойти немало горшков со своей знаменитой лейкой, только вряд ли это зрелище заслуживает нашего присутствия. Завтрашние газеты подтвердят то, о чем я догадываюсь. Тронувшийся рассудком после смерти горячо любимой жены Персиваль Армитедж был так опечален отказом партнеров включить его в свое товарищество, что совершил убийство одного из них. Несомненно, такая же участь ожидала и мистера Паппетса, однако наше вмешательство не позволило этому случиться.

Уже в кэбе, как только мы отъехали от здания суда, я принялся размышлять о том, насколько же мы с Холмсом разные. Я так гордился тем, что не имею ничего общего с Лестрейдом. Быть антиподом инспектору мне всегда казалось обязательным условием порядочного человека. Но Холмс… Невозможно противостоять или содействовать ему, быть за или против, ибо пропасть меж ним и всеми нами куда необозримее, чем если бы речь шла о противоположностях либо отрицании в обычном смысле этих слов. Это человек из другого мира, с иной природой. Если бы я не был христианином, возможно, я бы даже допустил, что он создан иным Творцом.

Мы оба перенесли тягчайшие оскорбления. Каждый – свое и от разных людей, потому как общее – от Армитеджа – я не считаю таковым. Возможно, это даже не оскорбление. Перси из числа тех, кто просто не мог поступить иначе, это противоречило бы его замыслу. Предъявлять ему претензии, все равно что требовать, чтобы подобные личности исчезли со свету. Это невозможно. Без обмана ни Перси, ни Бертран Кьюсек, ни Клей не прожили бы и дня по причинам, относящимся скорее уже к физиологии. От них можно и нужно защищаться, но взывать к их лучшим человеческим качествам, напоминать им о морали все равно, что заставлять их дышать желудком вместо легких и питаться гравием или углем. Ум Армитеджа проявился во всем своем ужасающем потенциале, так что Перси вполне убедительно доказал не только мне, но и Холмсу, что являлся соперником, которому не стыдно проиграть. Мы и проиграли первый матч. С треском, но потом взяли свое. Конечно, тот всплеск ярости, который я испытал за минуту до появления полиции, подсказал мне, насколько важным для меня было остановить этого прирожденного преступника. И все же повторюсь, у меня не было ощущения, будто я оскорблен. Армитедж был чужд мне и потому до некоторой степени безразличен. Он уязвил мое самолюбие, но не достал до сердца. Смею думать, что и Холмс испытал нечто подобное – мгновенную ярость, требующую действия, и стихающую так же быстро, как только с делом покончено. Перси оказалось не по силам нанести нам неизбывную, незаживающую рану. Нет, это сделали другие люди, потому что меня так ранить может лишь очень близкий человек, тогда как Холмса – крайне ничтожный.

Нам придется простить их, иначе невозможно, без прощения в оскорблениях просто исчезает всякий смысл. Думаю все же, что простить Элен мне удастся куда быстрее, чем Холмсу – мистера Сэйлза, потому что моя обида обращена от себя, а у Холмса – на себя. Прощать других сложно, но возможно, тогда как простить себя неизмеримо труднее. «Как она могла так поступить!» – с этим тезисом я однажды что-нибудь сделаю, как-нибудь выкручусь и объясню себе, оправдаю Элен, хотя бы отчасти. Но что будет делать Холмс с мыслью «Как я мог позволить этой букашке держать меня за горло!»? Он уверял меня, что поддался настойчивым уговорам мистера Паппетса, в то время как на самом деле все решило одно единственное письмо мистера Сэйлза, которое Холмс мне даже не показал, настолько унизительным для него было оказаться в лапках маленького рыжего паучка с рябым лицом и бровями цвета майского одуванчика.

Мне вспомнилось, как я поначалу удивился, что Холмс согласился вступить в труппу Паппетса. Речь не о качестве пьесы, и не о способностях актёров – любой театр, даже самый уважаемый, вызывал у него чувство близкое к отвращению. Он никогда не составлял мне компанию в такие места и вполне откровенно называл это занятием недостойным для джентльмена. Вспомнилось, как потом уже, прибыв на место, я пытался устроить наше участие в репетициях, и как Холмс с мрачным видом от этого отказывался. Как я, неудовлетворенный редкими для меня «выходами на сцену», по ночам изводил его предложениями поиграть хотя бы вдвоем друг для друга, добавить идей и красок в наши роли, и как он молча отворачивался к стене. Боже мой! Как я был слеп и от того жесток!

Пока я наслаждался своим новым положением и пытался воспользоваться всеми возможностями, которые только могла предоставить профессия актера, Холмс, верный себе и потому в душе всегда презиравший лицедейство не в жизни, когда требовались маски для дела, а на сцене, на потребу зевакам, да еще и вынужденный «вымараться» в этом под угрозой разоблачения, тем не менее, как мог изображал интерес к навязанному занятию, подыгрывал мне, и в этом-то притворстве поневоле вознесся до самых вершин подлинного актерского мастерства! Но как же это было мучительно для него! Какой же я после этого друг, если не почувствовал мучившей его душевной агонии!

Когда же вышло интервью Файнда, Холмс пришел в точно такое же негодование, что и Армитедж, потому что тоже поддался на бесчеловечную уловку интригана Лестрейда. Выглядело абсолютно очевидным то, что мистер Сэйлз решил-таки заговорить, хотя грабительские условия, на которых он пообещал нам молчание до гроба, к тому времени были выполнены нами полностью (для чего гонорар за оставшиеся три дня представлений трактирщик перед собственным исчезновением выклянчил у своего компаньона авансом якобы по нашей просьбе). Это был самый бессовестный обман, какой только можно было себе представить – обман после того, как тебя заставили буквально плясать дрессированным медведем, унижение поверх унижения, словно требовалось обновить краску стыда, наложить свежий слой удушливого багрянца.

В то время как Лестрейд делился с нами своими планами загнать в ловушку убийцу, Холмс был вынужден умалчивать о преступнике пусть и более мелком, и все же гнусном настолько, что его имя вызывало у моего гордого друга куда большее бурление крови. Он надеялся, даже с риском для жизни поймать Перси, и в то же время твердо знал, что присосавшийся к нему паразит от расплаты преспокойно уйдет. Паразит, вытягивающий из него словно жизненные соки его самоуважение, разрушающий, как чумная бацилла его чувство собственного достоинства. Неделя бесплатного труда вроде бы мелочи, и все же это была неделя рабства. Гораздо охотнее Холмс смирился бы с кражей, для его самолюбия это не было бы так унизительно. Мне вспомнились его слова, адресованные Армитеджу перед тем, как мы оставили Перси одного. Кажется, он желал не просто подбодрить убийцу. Нет, теперь я ясно понимал: то была самая настоящая признательность. Холмс быстро справился с злостью, предварившей так и не состоявшуюся схватку, и… потеплел! С изумлением и ужасом я прокручивал в памяти снова и снова этот момент. Да, несомненно! Он оттаял, потому что тяжелые чувства покинули его, а вот благодарность – нет. Искренняя и глубочайшая благодарность к Перси за то, что он не дал уползти маленькому паучку. О ней, о благодарности я и решился заговорить с Холмсом, едва только мое сознание обрело уверенность, что сие невероятное открытие мне не померещилось.

– Признайтесь, Холмс, что она вас прямо-таки распирала.

– О, да! – воскликнул Холмс с жаром признательности, распространяющейся во все стороны, ибо покинувший наш мир Армитедж теперь был повсюду. – Если даже вы это почувствовали…

– Не без того, – признал я, досадуя, что Холмс упорно напирает на мою чувствительность, дабы иметь возможность отказать мне в способностях к анализу. – Почувствовал, уловил, как угодно. Но и додумал тоже. Перси оказал вам услугу, которую…

– Оказать себе сам я был не в состоянии. Браво, Ватсон! Беру свои слова назад. А теперь поедемте в театр.

– Куда?!?!

– Вы не ослышались. Куда угодно, куда хотите, а поскольку вы всегда хотите в театр…

– Можно поехать домой и провести время в спокойной обстановке.

– Издеваетесь?! Там нас ждет миссис Хадсон, которая заставит нас отчитываться обо всем, о чем напишут вечерние газеты, а за это время как раз подоспеют первые из них, и она прочтет нам все это вслух! Вы хотите, чтобы я пережил это еще раз?!

– Извините, Холмс, я не подумал. Просто вы с вашей булавкой держались таким молодцом… Кстати, где она?

Только сейчас мы осознали, что Холмс уже некоторое время, неизвестно сколько, сидит с отвернутым воротом. Кровь жертвы, не успев засохнуть, размазалась по ткани во все стороны от того места, куда попала изначально, и теперь вся грудь Холмса представляла собой огромное, страшное своим сгустившимся почерневшим цветом пятно.

– Боже мой! – взмолился я громко и отчетливо, то есть нисколько не стесняясь своего друга, что было мне не свойственно. – Если это случилось в суде, особенно, если Холмс в это время выступал свидетелем, тем более, если в это время фотографы делали снимки, сделай так, чтобы…

– Надеюсь, Ватсон, больше ни одна живая душа, да и мертвая тоже, никогда не заставит меня посетить хотя бы одно судебное заседание.

Мы все-таки передумали ехать в театр и отправились домой. Оставшаяся часть пути прошла в тишине.

КОНЕЦ