Из дневника доктора Уотсона

Продолжение записи от 26 апреля 1892

И без его слов я понял, что подарил ему бесценное мгновение. От моего толчка готовый вцепиться в Армитеджа Холмс потерял равновесие, так как споткнулся… обо что? Я перевел взгляд на пол. Холмс уже поднялся на ноги, но, вместо того, чтобы выпрямиться, принялся ощупывать голову лежащего перед ним человека. Свет от лампы падал на тело, и хотя затылок был окровавлен, рыжие волосы я разглядел хорошо. Как бы ни рвался Холмс выяснить отношения с мистером Сэйлзом, такое в его планы совершенно точно не входило.

– Поздравляю, – резюмировал Холмс, медленно выпрямляясь. – Вы проломили ему череп.

– Хватит болтать, – резко одернул Холмса Армитедж. Его бесцеремонность была несколько нарочитой, он явно хотел заранее осадить Холмса, обозначить его место, чтобы тот не пытался быть с ним на равных. Что и говорить, от Перси образца восемьдесят восьмого года не осталось и следа.

Свободной рукой он вытянул стол на середину комнаты, так что между нами и ним образовалась преграда, надежно охраняющая его от рывка любого из нас в его сторону. Затем он заставил нас сесть на пол боком к нему так, что спинами мы подпирали друг друга. Такое положение позволяло ему держать нас обоих под прицелом и одновременно не оставляло нам шанса даже на попытку резкого сближения с ним.

С этого момента я мог только слышать голос своего друга. Ни выражение лица, ни поза… только тон мог служить подсказкой на случай, если Холмс придумает какое-то решение и попробует намекнуть мне быть готовым поддержать его.

– Что дальше, Армитедж? – спросил Холмс.

– Вот и я думаю, что дальше? – вторил ему Перси, только фразу его отличала издевательская интонация. – Какого черта вы притащились так рано? Выступление должно еще продолжаться.

– Сожалею, что помешали вашим планам.

– Собственным планам вы помешали, Холмс! На жизнь. Этот подарочек должен был дожидаться вас здесь.

– В том же виде?

– Разумеется. Принято же поздравлять актеров после спектакля. Если не ошибаюсь, у вас сегодня завершающий выход.

– Дарят обычно цветы. Живые. А что делать с трупом?

– Вообще-то я собирался вручить эту проблему вам. Когда узнал от него, что вы вернетесь.

– Так же, под прицелом?

– Естественно! Никто не откровенничает за просто так. – Перси с победоносной улыбкой поиграл в руке револьвером. – Этот глупец вообразил себе, что я и впрямь привез ему деньги.

– Так вот в чем дело, – с удовлетворением заключил Холмс и добавил уже совсем тихо, так что расслышал только один я: – Тот самый изъян!

– Что? – не понял Перси и сразу насторожился. – О чем вы?

– Я ломал голову, зачем вам вместо нас убивать того, кто обеспечивает вам алиби. Он же собирался показать, что вы оставались в номере до утра.

– Собирался, как же! – в сердцах чертыхнулся Перси как человек, обманутый в лучших чувствах. – Это он заговаривал зубы Файнду. Мне же он пригрозил обратным. Если бы я не заплатил… одним словом, прощай, алиби.

– Он узнал, что вас не было в номере?

– Эх, Холмс, где вы были с вашими догадками все эти годы! – вызывающе осклабился Перси. – Хотя бы сейчас не желаете выразить мне свое восхищение?

– А вам оно нужно?

– Еще бы! Я так изнывал от забвения! Мне даже хотелось подбросить вам какую-нибудь зацепку, дать намек.

– Словом, поиграть? Что же остановило?

– Элен, – вздохнул Перси. – Серьезная душа. Не то, что я. «Отныне проказы отменяются. Пора браться за голову!» – это было ее первым же условием после свадьбы. Неплохо сказано, правда? Повзрослеть после убийства!

Перси так покатился с хохоту, что я исподтишка подсмотрел, не укатился ли он под стол, или не уронил ли хотя бы револьвер. Сгодилась бы самая малость. Я даже подтянул пятки, чтобы при случае мгновенно перенести на них вес и оттолкнуться. Но Армитедж также внезапно взял себя в руки.

А дальше случилось то, о чем говорил Лестрейд, с той лишь разницей, что для откровений не понадобилось ни маячащей над головой веревки, ни переполненного судебного зала. Хватило и горстки первых же слушателей, готовых внимать хвастливому красноречию. Правда сама рвалась из Перси, будучи предметом его гордости. Гордиться собой в одиночестве, когда рядом не осталось никого, даже Элен, получалось так себе. Особенно после выхода «Пестрой ленты». Как его по собственному признанию подмывало послать нам какой-нибудь намек, так подобных же намеков он по всей вероятности ждал от рассказа Дойла. В идеале таких, чтобы мир догадался, чьих рук это дело, и чтобы весь мир не нашел возможности оторвать эти руки заодно с головою и выбросить к черту. Вместо этого он был упомянут единственной фразой. Сын мистера Армитеджа из Крейнуотера. Второй! В сравнении с тем, что он думал о себе, это выглядело просто издевательски! Обратившись к нам с просьбой помочь делу специально написанным для этого рассказом, Элен дала понять, что принадлежит к числу тех, кто считает именно меня автором, взявшим себе псевдоним. Мне все еще не ясно, насколько распространено такое мнение среди читателей, но не исключено, что его придерживался и ее муж. Если это так, представляю, как он был разъярен. Лучше уж вообще ни слова, чем такое, и теперь мало было угрожать нам оружием и заставить повиноваться. Нужно было еще и поквитаться за украденные лавры.

Шанс представился, и какой! Тишина, полумрак, озаряемый лишь светом стоящей на столе лампы, труп шантажиста здесь же в комнате, опустевшая в одночасье «Корона» и такой же пустой и безмолвный Сток-Моран напротив – могла ли эта тщеславная душа мечтать о лучшем антураже для своего рассказа! Он был долгий и захватывающий, потому что точно такой же долгой и захватывающей была история их с Элен замысла и его воплощения.

Перси признался, что ему нравился сильный характер Элен, ее горделивая натура, и что и он все больше склонялся к тому, чтобы жениться на ней. Относил ли он к чертам так полюбившегося ему характера невесты приданное ее матери и Сток-Моран, или она вызывала его симпатию сама по себе, осталось не высказанным. В любом случае, этот человек хоть и настаивал, что по-своему горячо любил Элен, в то же время и сам не скрывал, что всегда придавал большое значение таким «штрихам портрета». И хоть сразу после заключения брака в распоряжение Элен поступали только двести пятьдесят фунтов, все же она была единственной наследницей Ройлотта, так что в глазах Перси она несомненно представляла собой редкий пример уже зрелой женщины, которая с течением времени должна была только похорошеть – причем в одночасье и значительно. Возраст Ройлотта оставлял неплохие шансы на то, что наступление этого радостного события не затянется на слишком уж долгий срок. Если бы все так и было, можно только гадать, полезли бы в голову Перси те самые мысли, которые в итоге возникли у него при иных обстоятельствах, и как отнеслась бы к этому Элен. Ну, а поскольку эти самые обстоятельства случились, самое время перейти к ним.

С некоторых пор Элен начала подозревать, что с регулярными наездами отчима в Лондон что-то не так. Какие могут быть дела у нелюдимого затворника, тем более требующие столь частые отлучки из Сток-Морана? По ее просьбе Перси проследил за Ройлоттом и выяснил, что Лондон тот миновал проездом, чтобы оказаться… в Хэрроу. В том самом местечке, куда мы с Холмсом утром после кончины Ройлотта отвезли Элен. И в том же самом доме. Следует признать, что поведение мисс Уэстфэйл в тот день было таково, что ни оставило нам и шанса на догадку, сколь важными лично для нее были привезенные нами новости. Подкупив служанку, Перси узнал, что визиты Ройлотта к Гонории длятся уже много лет. Помимо денег словоохотливость служанки подстегивалась еще и злорадством, так что сплетница не скупилась на подробности, в том числе интимные, тем более, что мисс Уэстфэйл не считала нужным скрывать происходящее. Из них сложилась сколь точная столь и циничная картина взаимоотношений тетки Элен с отчимом. Гонория откровенно использовала Ройлотта, тянула из него деньги. Тот потерял голову и сделался ее рабом, смирившимся со своей унизительной ролью, а может и не осознающим ее.

Связь тетки и отчима явилась для Элен крайне неприятным открытием. Мало того, что Ройлотт спустил на прихоти Гонории немалую часть состояния матери Элен. Сама эта интрижка, тайная, за спиной, да еще и укоренившаяся на многие годы, была воспринята ею как оскорбление самой памяти о матери. То, что такие отношения не так уж редки, и что порой они приводят к таким же тайным бракам, ни чуть не разубеждало ее в том, что они глубоко порочны. Ее нисколько не смущало то, что скрывать свою связь мисс Уэстфэйл с Ройлоттом были вынуждены в первую очередь из-за общественного порицания, потому что само это порицание она находила справедливым. Даже если бы закон изменил свое отношение, личное мнение Элен на сей счет осталось бы прежним. Предоставленная отчиму и тетке свобода открыто предаваться греху только еще больше оскорбила бы ее, но главное, это привело бы к куда худшим последствиям.

В то время (впрочем, как и сейчас) если на сами браки по родству еще смотрели сквозь пальцы, то в отношении прав детей, родившихся в подобном союзе, закон был однозначен и неумолим. Их ожидала печальная судьба бастардов. Но все могло измениться в любой момент. Именно в те годы в парламенте в очередной раз обострилась дискуссия о целесообразности запрета браков между родственниками с той или иной степенью родства. В частности, проект закона о разрешении брака вдовца с сестрой покойной жены поступал на рассмотрение парламента практически ежегодно. У Элен не было ни малейших сомнений в том, что, если запрет будет отменен, Гонория без труда женит Ройлотта на себе. О дальнейшем и думать было страшно. Рождение наследника перечеркнуло бы все надежды не только заполучить Сток-Моран, но и на то, что доход Элен когда-то прирастет еще на пятьсот фунтов.

У Перси в такой ситуации имелся выбор: подыскать себе другую невесту или решить проблемы этой. Не уверен, что тот факт, что он предпочел второе, стоит отнести к благородству. Он прекрасно понимал, что борется за капитал, который приберет в свои руки, как только те же руки приберут Элен, и был намерен бороться всеми средствами. В итоге к предложению руки и сердца жених в качестве особого подтверждения своей верности присовокупил еще одно – убить Ройлотта. Дело Перси обещал взять на себя, хотя не исключал, что помощь Элен ему все же может понадобиться.

К чести Элен, если можно здесь применить это слово, она далеко не сразу приняла второе предложение (с первым проблем не возникло), но Перси умело распалял ее гнев и страх, используя ее особое отношение ко всему, что связано с родственными узами, и со временем сумел подменить в ее сознании финансовый вопрос на соображения более высокого порядка. Грешники получат заслуженную кару. Это будет возмездие за оскорбление, но и одновременно вынужденное действие, защита, а не нападение, ибо грешники несомненно ждут не дождутся удобного момента, чтобы ограбить Элен. Лишить ее денег матери. Справедливости ради следует отметить, что в обществе ожидания по поводу разрешения таких браков в то время были действительно высоки. Опасения Элен насчет нечистых замыслов тетки подкреплялись услышанной когда-то давно от матери историей про то, что дед Элен довольно своеобразно распределил наследство между дочерями, наказав Гонорию то ли за строптивый нрав, то ли за что-то еще. В том, что тетка не только считает себя обделенной, но и мечтает взять реванш, можно было не сомневаться.

Помимо прочего Элен привело в бешенство и то, что она поняла, наконец, ради чего отчим так хлопотал насчет заключения о недееспособности Джулии. Она и сама склонялась к мысли, что так будет лучше прежде всего для Джулии. Что тем самым они уберегут ее от беды, если она останется под их присмотром. Никому Элен не могла доверить здоровье сестры, впрочем, то, что доля Джулии останется в семье, тоже было немаловажным. И все же это заботило Элен далеко не в первую очередь. Она любила Джулию пусть и властно, но искренне. Возможно, как дочь, а не как сестру. И полагала, что отчимом движет то же самое чувство. Но оказалось, что его волновали только деньги, причем, с тем умыслом, чтобы тратить их на потаскуху тетку! Элен всегда презирала отчима за безволие, черствость и самомнение. Всю жизнь, сколько она помнила, он думал только о себе. Любовь ее матери, а вместе с нею и ее поддержку Ройлотт принимал как должное, а потому, лишившись всего этого после смерти жены, он довольно быстро пал духом. Не от скорби по усопшей, а от жалости к себе, этот слабый эгоист, страшно неуверенный в собственных силах, как только иллюзии блестящего будущего испарились, сделался еще более угрюмым. Падчерицы, как и при жизни их матери, не радовали и не раздражали его, а скорее, воспринимались, как нечто привычное, часть заведенного уклада. Средств на жизнь без устремлений хватало, однако Ройлотт как человек неорганизованный, нуждался в порядке, без которого ветшающий Сток-Моран окончательно пришел бы в упадок. А порядок полностью держался на Элен, поэтому Ройлотт ценил ее как нечто полезное, вроде грамотного секретаря или умелой экономки, и во всех практических вопросах слушался ее. Вся внешняя жизнь, то есть та, что не входила в пределы его бесконечно повторяющихся однообразных раздумий о несостоявшемся успехе, только из практических вопросов и состояла, поэтому выходило так, что он слушался Элен во всем. С появлением в его жизни мисс Уэстфэйл ситуация усложнилась. Он и к ней прибился не из любви. Его страсть объяснялась стремлением забыться, прилипнуть к тому, кто утешит. Разговора со служанкой Перси вполне хватило, чтобы понять это достаточно отчетливо. Но для невесты им был припасен другой образ. Хищный и коварный. Образ отчима, которого Элен, оказывается, не знала до конца.

В итоге она сдалась. Перси не сомневался, что однажды это случится, и времени даром не терял, так что к тому моменту у него был наготове куда более хитрый и сложный план. Ему уже мало было первоначального приза. Прежде чем зарезать и без того жирную свинью, он решил откормить ее еще больше. Идею ему подсказал рассказ Элен о давней мечте отчима.

Оказывается, когда-то, еще до переезда в Суррей доктор Ройлотт был одержим планами насчет применения змеиного яда в медицинских целях. Распространялся он об этом в то время много и охотно, только из слов его у Элен уже тогда сложилось впечатление, что видение отчима способно простираться сразу в две противоположные стороны, и в каждую из них, возможно, слишком далеко. Одновременно с блеском идеи и заманчивостью связанных с нею перспектив его взор усматривал и бесчисленные препятствия для ее осуществления. Правда, любящая супруга, как могла, поддерживала в нем веру в то, что он сумеет их преодолеть, только Элен не разделяла восторженных ожиданий матери. Так или иначе, но она оказалась права: то ли весь пыл оказался растрачен на слова, то ли на Ройлотта так подействовала смерть жены, но переезд в Сток-Моран совпал с каким-то общим духовным спадом. Ройлотт словно лишился и сил, и веры в себя. Возможно, тогда-то этим и воспользовалась Гонория. Только ей не был нужен увлеченный идеями ученый, тратящий энергию и средства на свои исследования. Даже если он и признался ей в своей давней страсти, несомненно, она вместо того, чтобы подобно сестре оживить в нем эту страсть, сделала все, чтобы заменить ее на другую. В итоге все те же силы и средства ушли на исследование одной единственной змеи, Гонории Уэстфэйл. Вряд ли яд этой язвы мог хоть кому-нибудь принести пользу. Это казалось очевидным, однако в этой области Ройлотт оказался некудышным исследователем, отчего эксперимент затянулся на долгие годы и привел едва ли не к большим затратам.

К тому моменту поверхностное знакомство Армитеджа с Ройлоттом уже состоялось. Перси несколько раз побывал в Сток-Моране, и Ройлотт пусть и без восторга, но и без явной неприязни, смирился с фактом, что имеет дело с будущим зятем. Перси в свою очередь успел составить себе некоторое мнение, и оно не отличалось от мнения Элен. Он не сомневался, что перед ним человек, неспособный на что-либо, кроме разговоров. Даже если его идеи и впрямь не лишены смысла, к чему Перси также относился скептически, в нынешнее время ему тем более не хватит воли для их воплощения, если он ничего не добился в расцвете сил. Однако для Перси с его планом это не имело ни малейшего значения. Главное, чтобы Ройлотт сам поверил в себя, как когда-то. Это стало первостепенной задачей Армитеджа. Он стал бывать в Сток-Моране гораздо чаще, и так уж совпало, что едва ли не все беседы сводились к единственному вопросу. Нелюдимого молчуна при условии, что у него есть тщеславие, вполне можно развернуть к себе, так что болтун образца лондонских времен не замедлил вернуться. Ройлотт заполучил собеседника, готового внимать ему без устали и возвращающего разговор к излюбленной теме бесконечными наводящими вопросами, и он охотно рассказывал о том, что не удалось осуществить когда-то «по независящим причинам». Довольно скоро между мужчинами установились доверительные отношения.

Чем чаще Армитедж навещал Ройлотта, тем реже последний стал бывать в Хэрроу. Однажды Перси даже решился предупредить хозяина Сток-Морана о своем приезде в день, когда обычно тот посещал любовницу, и Ройлотт отменил поездку. Первая победа была одержана, Гонория явно теряла власть над Ройлоттом. Вероятнее всего, к тому времени он успел порядком устать от связи, которая не давала ничего ни сердцу, ни уму, что значительно облегчило задачу Перси. Настойчивое напоминание Армитеджа о том, что когда-то составляло для Ройлотта смысл жизни, сделало свое дело. Ройлотт действительно загорелся. Так, как может воспылать надеждой и желанием только тот, кто безнадежно упустил время и все еще не понял этого. Подошло время затронуть вопрос «независящих причин». Перси осторожно предположил, что это деньги. Ройлотт с готовностью подтвердил. Ему и самому хотелось верить, что это единственное препятствие. Тем более, сейчас, когда этот удивительный молодой человек вдохнул в него столько живости и огня. Рядом с ним Ройлотт и сам ощущал себя помолодевшим лет на двадцать. Так бабье лето было принято за весну.

Перси не сразу предложил то, что было у него на уме. Заманивать Ройлотта следовало осторожно. Для начала он обмолвился, что может попробовать уговорить своего богатого отца выдать кредит. Мистер Армитедж – тертый калач, настоящий делец, который не мыслит дела без прибыли, но Перси обещался убедить его, что финансирование Ройлотта сулит выгоду. Некоторое время он позволил Ройлотту прожить в ощущении настоящего экстаза от того, что совсем скоро можно будет приниматься за работу. А затем с сожалением признался, что, несмотря на то, что его отцу идея в целом приглянулась и он готов поучаствовать в ней собственными средствами, все же мистер Армитедж потому и добился успеха, что никогда не подписывал бумаг, не подкрепленных гарантиями. И не намерен отступать от этого правила. Кстати, это оказалось сущей правдой, поскольку одновременно с этим Перси действительно взялся подготавливать отца. Как он и предполагал, мистер Армитедж перепоручил это дело тому самому мистеру Диффендеру, которого четыре года спустя мы имели честь лицезреть в суде. Изучив активы Ройлотта, поверенный пришел к выводу, что одного лишь дохода в случае необходимости покрытия долга будет явно недостаточно, а значит, в договор, если таковой будет заключен, необходимо внести пункт о продаже при определенных обстоятельствах некоторых ценных бумаг. Ройлотту пришлось признать справедливость этих требований, но вместе с тем эта новость повергла его в уныние. Ибо он знал, что без согласия Элен такая продажа невозможна. Пусть даже он и верил, что в ней не возникнет необходимости, что дело выгорит, и расчет с кредитором будет осуществлен из прибыли, которой будет так много, что вопрос ее подсчета и хранения станет единственной проблемой, настоящей головной болью… что толку! Юристов не переубедишь, как и Элен. Ройлотт не сомневался, что падчерица в отличие от ее жениха ничуть не разделяет его оптимизма. Перси предложил не сдаваться раньше времени и пообещал, что сделает все возможное, чтобы убедить Элен подписать такое согласие. И, наверное, убедил бы, если бы это входило в его планы. Но нет, через некоторое время он сокрушенно признал, что и сам оказался бессилен. Отчаяние Ройлотта было таково, что он умудрился даже уговорить Гонорию, только чтобы она повлияла на племянницу. Перси со смехом рассказывал, в какое изумление привел его этот шаг. А Элен еще и в ярость. Остается только догадываться, что (или сколько) посулил Ройлотт любовнице, но та и вправду попыталась в доверительной беседе уговорить Элен уступить, для чего даже впервые в жизни приехала в Сток-Моран. Элен держалась любезно, не выказывав ни капли ярости, переполнявшей ее от такой наглости. Потаскуха явилась увещевать ее, взывать к здравомыслию! «Моя девочка, будь благоразумна. Мы все желаем тебе только лишь добра, и в первую очередь, доктор Ройлотт. Тебе не в чем заподозрить его, ведь он столько лет заботился о вас с Джулией так, как способен не каждый настоящий отец!» Девочка осталась непреклонна. И вот тогда-то Перси пустил в ход свой козырь. Причем мистер Армитедж, которому пришла в голову мысль о страховом полисе, даже не понял, что навел его на нее его собственный сын. Так идея защиты и возмездия преобразовалась в идею Большого Куша. К капиталу жены Перси рассчитывал присовокупить страховую премию по случаю смерти тестя. Более того, отец, в случае, если сын докажет свою деловую состоятельность, обещал не торопить с возвратом кредита, а может и списать его на счет положенной тому доли. Перси наперед знал, что никаких тюбиков с волшебным зельем и прочей чепухи не будет, что Ройлотт умрет еще до того, как успеет приступить к работе, и все же не сомневался, что отец сдержит обещание, так как искренне считал, что ловкое убийство, такое, что не подкопаешься, станет убедительным доказательством той самой состоятельности. Его самоуважение подкреплялось не только осознанием, что он придумал гениальный по его мнению план. Такую женщину как Элен нужно было завоевать. И он доказал себе, что способен на это. Да, он брал ее в жены вместе с состоянием, но именно он защитил ее состояние от чужих посягательств, да еще и преумножил его так дерзко и изящно! План и в самом деле был великолепен. Оба компонента в нем не только дополняли, но и были неотъемлемыми условиями друг друга. Без полиса мистер Армитедж ни за что не выдал бы кредит, равно как и без кредита Перси ни за что не уговорил бы Ройлотта заключить страховой договор.

С этого момента все те роли, что он отвел другим, себя исчерпали, и страховой агент окончательно сосредоточил все в своих руках. В том, что ему удастся усыпить бдительность страховой компании, он, знающий, как все это устроено изнутри, нисколько не сомневался. Главное, чтобы Ройлотт не соскочил с крючка. Убедившись в том, что кредит будет выдан, тот все больше погружался в научные вопросы, напрямую связанные с предстоящей деятельностью, что не могло не тревожить Перси. Сам он хоть и не имел ни малейшего представления о предмете, все же с уверенностью циника ни на йоту не верил в серьезность этой затеи. И потому он полагал, что и Ройлотту будет достаточно лишь чуть более внимательного взгляда для того, чтобы убедиться в иллюзорности своих притязаний. Так что он как мог старался переключить внимание Ройлотта с опасной, по его мнению, темы собственно исследований на привлекательность коммерческой стороны их монополии. Он расписывал, как их (то есть полученные Ройлоттом) лекарства, зелья и прочие снадобья в его умелых руках начнут свое победное шествие по миру.

Удержать Ройлотта в этом ослеплении, в этом полусне требовалось недолго. Несчастному предстояло умереть сразу же, как только договор вступит в силу, и Армитеджа нисколько не смущало, что это будет выглядеть, мягко говоря, подозрительно. Несчастный случай, которым в итоге все обернулось, не подразумевался замыслом вовсе. Нет ничего надежнее старого доброго убийства, рассуждал он, совершенного кем-то посторонним с целями, никак не связанными ни с ним, ни с его невестой.

К нашему сожалению, поиски подходящего постороннего привели его на Бейкер-стрит. Хотя правильнее будет назвать это поисками лишь отчасти, потому что вопрос с выбором нужной кандидатуры к тому времени не стоял. Армитеджу, довольно плохо знавшему Лондон, пришлось потратить время лишь на то, чтобы найти наш адрес, так как сам Холмс был ему знаком еще по делу Фаринтош. Оказалось, негодяй ухитрился абсолютно скрытно поучаствовать даже в совращении сына этой женщины, о чем ни Холмс, ни я, разумеется, не могли знать. Он посетил нас через несколько дней после того, как сам же отправил Холмсу письмо, якобы написанное миссис Фаринтош.

Тому факту, что одновременно с Холмсом он вовлек в дело и меня, Перси не придал ни малейшего значения, так как не подозревал о моем знакомстве с Элен. Из-за того, что она не узнала от него заранее, что одним из «посторонних» предназначено стать некому доктору Уотсону, мое присутствие той ночью явилось для нее настоящим шоком. Во всяком случае, мне хочется так думать. Не совсем же я был безразличен ей! Правда, надо сказать, она тогда довольно быстро взяла себя в руки, и все дальнейшее ее поведение свидетельствовало о том, что меня она воспринимала не столько как знакомого, или тем более друга, сколько как человека, с которым наряду с Холмсом, по воле случая ей придется иметь дело. И все же я невольно задаюсь вопросом, согласилась бы она на план Перси, если бы знала, что угодить в ловушку предстоит тому самому доктору Уотсону, что так искренне пытался вылечить ее сестру. Ужасно думать, что Перси сумел бы убедить ее и в этом случае. Отступать уже было поздно. Все соответствующие бумаги были подписаны. Со дня на день Ройлотт должен был получить деньги. Ему так не терпелось приступить к работе, что кое-что он уже успел приобрести на собственные средства. Содрогаясь от отвращения, Элен рассказала Перси, что отчим как-то пригласил ее в кабинет, где взялся демонстрировать превосходный по его мнению экземпляр самца индийской болотной гадюки, который ему только что доставили. По счастью, доктор не стал извлекать змею из ящика, но и без того на Элен это произвело неизгладимое впечатление. «Бога ради, Перси, умоляю, заканчивай побыстрее, пока он не наводнил дом тварями!» Из опасений, что Ройлотт примется немедленно вкладывать выданные средства в дело, Перси решил покончить с ним как можно скорее – сразу, как только страховой договор вступит в силу.

Поначалу предполагалось, что это будет обычный договор страхования жизни. Перси понимал, что полис с учетом всех рисков, связанных с такой работой, можно согласовать с компанией лишь при условии высоких взносов, что в свою очередь отпугнет Ройлотта. Однако дело осложнилось, так как первым воспротивился мистер Армитедж, считавший такой вариант абсолютно неприемлемым. Честный отец простодушно полагал, что Ройлотт займется именно тем, о чем так убедительно рассказывал ему Перси, – змеями, змеями и еще раз змеями. Их будет много и все сплошь ядовитые, одна злее другой, так что «ты мыслишь несерьезно, мой мальчик». Перси пришлось уступить и пойти по более сложному пути, однако позже он, наверное, не раз благодарил судьбу, потому что этот нюанс в самый ответственный момент спас не только их план, но и их жизни. Если бы Ройлотт, как и хотел поначалу Перси, заключил обычный договор, этой парочке ни за что не удалось бы втянуть нас в свою авантюру ложью о том, что подтверждением факта укуса от нас требуется лишь помочь бедняжке Элен получить страховую премию, тогда как это было их единственным шансом избежать разоблачения. В тот момент они висели на волоске, потому что первоначальный план Перси полетел к чертям. В половину одиннадцатого под покровом темноты через окно он выбрался из номера, оставив Элен дожидаться его, и пешком через парк дошел до Сток-Морана. С собой у него был ключ от входной двери. Перед уходом в «Корону» Элен напоила отчима травяным чаем. В этом не было ничего необычного. Ройлотт всегда в это время пил такой чай, а Перси осознанно составил план таким образом, чтобы он состоял из привычных вещей и действий, справедливо полагая, что именно они-то и не подведут. Но на этот раз в чай было добавлено снотворное, и Ройлотт мирно спал в собственной постели. Ровно в одиннадцать Перси выставил лампу и принялся поджидать нас. За нашим приближением к дому он следил из-за угла, где заканчивалось жилое крыло, то есть стоя снаружи у той самой стены, которую мы когда-то подорвали. Свет от лампы хорошо освещал пятачок лужайки непосредственно перед окном, так что пробраться в комнату Джулии незаметно от него мы не могли. Как и предположил Холмс, Перси собирался запереть нас там, причем искусно поданная им на Бейкер-стрит история подразумевала крайнюю осторожность с нашей стороны. Проще говоря, не подозревая о том, что оказались не в собственной засаде, а в чужой западне, мы должны были несколько часов просидеть неподвижно в абсолютной тишине, и эти часы хитроумный негодяй собирался использовать самым ужасным образом. Стремясь свести риск к минимуму, он откладывал неизбежное до последнего. Если бы нечто неожиданное вмешалось в запланированный порядок еще на раннем этапе, такое, что привело бы к срыву всего плана, он не стал бы убивать, и Ройлотт мирно проспал бы до утра. Но как только наше заточение в клетке свершилось бы, дорога к злодеянию лишилась бы последних препятствий. Заперев ставни засовом, он намеревался взломать для отвода глаз замок входной двери приготовленным для этого воровским ломиком, а затем им же размозжить голову несчастному. Тело он собирался стащить с кровати на пол. Все выглядело бы так, будто грабители наткнулись на хозяина, проснувшегося от шума, вызванного взломом. Ломик, якобы брошенный нами в спешке, остался бы лежать возле трупа. После этого быстро и бесшумно пешком через парк он намеревался добраться до своего номера, где его поджидала Элен, и взобраться в него тем же способом, каким он его покинул. Затем наступал черед Элен. Она должна была выйти в холл и попросить мистера Сэйлза отвезти ее домой. Тот либо сделал бы это лично, либо отправил бы за кучера мальчишку-слугу. На подъезде к дому Элен должна была изобразить настороженность, вызванную неким необычным обстоятельством, и попросить того, кто будет в тот момент с нею, проводить ее до входа. Там бы они обнаружили взломанную дверь и благоразумно бросились бы за полицией, домчавшись на той же коляске до Летерхэда за каких-нибудь четверть часа.

Полиция должна была обнаружить в доме двух грабителей, убивших хозяина и не сумевших вовремя покинуть дом, а потому запершихся в комнате, из которой, по неудачному для них стечению обстоятельств, не было выхода через окно. Сэйлз подтвердил бы, что это те двое, что вышли от него в одиннадцать и сказали, что им надо к знакомому. Как же! Посреди ночи. В таких местах в это время по гостям не шастают. Неспроста они ему сразу же показались подозрительными. И номер сняли с расчетом, чтобы было удобнее следить за окном несчастного доктора Ройлотта. Дождались, когда бедняга отправится на покой, и… видно, поторопились. Словом, примерно так бы выглядели его показания.

Для того, чтобы свидание Элен с Армитеджем в тот вечер не выглядело подозрительным, они перед тем несколько раз разыграли подобный спектакль. Мистер Сэйлз подтвердил бы, что голубки повадились уединяться под его крышей. Кстати, не исключено, что и сам он мог на некоторое время подпасть под подозрение. Ведь грабители должны были получить от кого-то информацию, что Элен повадилась засиживаться с ухажером в «Короне», и что в такие часы доктор в доме один. Вряд ли эта ниточка куда-нибудь привела бы, зато насчет нас все было бы предельно ясно. Все наши уверения, что мы никого не убивали, а тихо мирно сидели себе, дожидаясь, пока змея приползет к нам («Какая змея?» «Ну та, которую доктор Ройлотт надрессировал приползать, кусать того, кто подвернется на кровати, и уползать назад»), потому что в этом серьезном предположении утвердил нас заказчик, который, хоть тут и не живет, но все ж таки пригласил нас провести ночь там, куда пригласить нас мог либо Ройлотт, либо Элен, но уж никак не он… В общем, стыдно даже представить себе, какую реакцию полицейских вызвали бы подобные оправдания.

Перси намеревался покинуть Суррей с утра пораньше и вообще убраться подальше, чтобы не попасться нам на глаза и не фигурировать в деле даже в качестве лица, на которое безнадежно пытаются свалить вину незадачливые грабители.

Но даже если бы мистер Сэйлз проявил активность и заявил, что в его гостинице ночевал человек, с которым мисс Стоунер уже несколько раз встречалась, даже если бы этого человека отыскали и предъявили бы нам, а мы в свою очередь радостно закричали бы «Да, это он, инспектор! Тот человек, чей свист всему виной!», даже если бы все было так, что бы это изменило? Тот же мистер Сэйлз подтвердил бы алиби Армитеджа, а сам Перси взирал бы на нас с немым изумлением и ужасом, как человек, которого впервые в жизни ввели в общество сумасшедших. И полиция охотно разделила бы его мнение, ибо единственным принципиальным фактом, в сравнении с которым меркло бы все остальное, являлось бы то, что только мы с Холмсом составляли компанию трупу в тот момент, когда к этой компании решили присоединиться полицейские Летерхэда. В суматохе, уже после того, как полиция взломала бы дверь и арестовала нас, Элен собиралась подбросить в комнату Джулии ключ от ее двери, дабы нашлось объяснение, как грабителям удалось запереться.

Казалось бы, этот ловкач предусмотрел абсолютно все. Капюшон свой – тот самый, вместо вуали – он снял уже при нас, так что вряд ли миссис Хадсон смогла бы засвидетельствовать, что именно этот человек посетил нас за день до убийства. Страшно даже представить себе, в какой ситуации мы оказались бы.

Да, Перси действительно предусмотрел все, что касалось человеческих ожиданий и реакций. Единственный, чьи поступки он не смог предугадать, был Павел. Мой бесценный несравненный родненький Павлик спас нас от гибели! Если бы он не запрыгнул в окно, Холмс не остался бы снаружи, и ловушка захлопнулась бы. Вряд ли Перси обратил внимание на то, каким способом я пересек лужайку, во всяком случае, об этом он ничего не сказал. Охотно верю, что все его внимание было поглощено огромной обезьяной, которая, опередив нас, вскочила, к его ужасу, на подоконник. Как только я закрыл ставни, на некоторое время сделалось тихо и темно, ничто уже не освещало зону под окном. И все же Перси видел, как еще одна человеческая фигура прильнула к стене. За тем, как Холмс пытается подцепить одну из ставен ножом, тихонечко стучать, а затем использует в качестве лестницы то, чему было предназначено стать запором, Перси, намеревавшийся контролировать абсолютно все, наблюдал с нарастающим чувством приближающегося кошмара и хаоса. Те же самые минуты, что я провел с Павлом, а он – с Холмсом, показались ему вечностью.

Но одним лишь непрошенным вторжением в комнату Джулии благородная миссия Павла не ограничилась. Этим он спас лишь Холмса, не позволив ему войти в западню. Нужно было вызволить из нее и меня. Но как это сделать, если я был настроен сидеть в ней до последнего! Тем более, что Павел, благодаря нашему давнему знакомству, имел возможность не понаслышке судить о моем упорстве. И он придумал! Поднял невообразимый шум, такой, что, наверное, даже у Армитеджа замерло сердце, и заставил меня буквально пулей вылететь оттуда. Откровенно говоря, после всего, что он сделал для нас, мне трудно заставить себя применять к нему такие слова как «павиан» или «обезьяна». Правда, у меня не поворачивается язык называть его и человеком. Поэтому я решил, что отныне буду называть его только по имени. Не могу сказать, что я по-настоящему хорошо знаком с теорией Дарвина, однако же, с тех пор, как все открылось, мне она кажется более убедительной, чем раньше. Если кто-то и может служить живым подтверждением знаменитого тезиса не менее знаменитого натуралиста о том, что именно труд сделал с обезьяной, то несомненно это Павел. Видимо, он так много трудился в Сток-Моране еще при Джулии, составляя ей компанию в играх, что не просто полностью очеловечился, но и дорос сознанием до способности к гуманистическому подвигу.

Кусая губы от злости, Перси наблюдал, как мы, поднявшись на ноги, замешкались на какие-то секунды. Еще оставался шанс, что мы вернемся, но Павел напугал меня хорошенько, с запасом, и я увлек Холмса в кусты. С того момента, как только Перси потерял нас из виду, он понял, что план его рухнул окончательно. Почему же он убил Ройлотта? «Я был так настроен на убийство, что не сумел переключиться, – рассказывал он. – Думаете, это так легко, день за днем готовить себя к тому, что тебе придется убить человека? И вот этот час пришел, и все летит к черту! Так вот, я вам скажу, что отменить то, что еще недавно казалось немыслимым, тем более немыслимо. Я вошел к нему в комнату. Просто проверить, что с ним. Оказалось, он проснулся. Он лежал в постели в бессилии, словно больной или пьяный, но глаза его были открыты, а выражение его лица было таково, будто он пытается вспомнить, где он и что с ним произошло. При виде меня, его взгляд выразил слабое удивление. Он все еще силился понять, что происходит, и причем тут я. Ведь в тот день меня не было в Сток-Моране. Пока его губы слабо шевелились, произнося мое имя, я подошел, выдернул из-под его головы подушку и, накрыв ею его лицо, навалился всем телом сверху. За все это время, с самого начала и вплоть до того, как он перестал содрогаться, в моем сознании не возникло ни малейшей мысли о том, что это непременно следует сделать, что отступать поздно, что выхода нет и так далее. Ничего, что можно было бы принять за решение или тем более приказ самому себе. Мой разум пребывал в полной тиши, но и вне его не было ничего такого, после чего можно было сказать, что я убил, повинуясь чему-то, выходящему за пределы моей воли. Так что я не знаю, почему я это сделал. Я словно бы спал, но при этом ощущал удивительную ясность».

Затем он сел в коляску (на всякий случай, та стояла наготове запряженная лошадью) и поехал в «Корону». Не доехав полсотни ярдов, он остановил лошадь, выскочил и так же через окно вернулся в номер, где его дожидалась Элен. Вернулся с новостями, что все пропало. Что мыши (так он называл нас) неизвестно где, а сам он успел совершить непоправимое. За то короткое время, что предоставил им гандикап, создавшийся из-за того, что мы все еще продолжали следить за домом, им следовало срочно придумать нечто совершенно новое. И они придумали.

Проблема, которую им предстояло решить, заключалась в том, что запланированные изначально

размозженный череп и разбрызганные по всей комнате мозги Ройлотта не требовали дополнительных медицинских экспертиз для установления насильственного характера смерти. Теперь же, когда «убийцы» испарились, а Ройлотт лежал в постели с багровым оплывшим лицом, этот самый насильственный характер угрожал уже им самим. Даже если бы они вернулись к своему плану, то есть Перси остался бы в номере, а Элен вернулась бы в Сток-Моран в сопровождении нужного свидетеля, все равно картина выглядела бы отнюдь не столь убедительной. Растерявшись, Перси так и не взломал замок, а вид у покойного был такой, что, по всей видимости, было бы назначено вскрытие, которое выявило бы наличие снотворного. Чем бы все это обернулось – поисками неизвестных или переключением внимания на близких покойного? Проверять это им категорически не хотелось. Что угодно, только не убийство. В лихорадочной спешке они перебирали варианты. С надеждой на то, что удушение удастся выдать за сердечный приступ, они попрощались сразу же. Ройлотт не жаловался на сердце, и то же самое вскрытие подтвердит, что с этим у покойного был полный порядок. Первая спасительная мысль пришла в голову Элен. Она вспомнила, что в комнате у Ройлотта уже находится смертельно опасное животное, и их мысли приобрели нужное направление. После того, как Перси рассказал ей, какой шум мы с Павлом подняли в комнате Джулии, у нее же родилась идея с несчастным случаем. Укус змеи, смерть от яда редкого животного. Это уже что-то. Очень может быть, что выявлять подобное все еще не научились, и все же никто не мог знать этого наверняка, как и то, имеется ли какое-либо сходство между признаками удушения и отравления, так что лучше бы, чтобы ни до каких экспертиз дело не дошло, чтобы им поверили на слово.

Тогда-то они вновь вспомнили о нас, только теперь мы были нужны им уже не как преступники, а как свидетели. Только мы могли их спасти, но нуждающиеся в спасении должны были как-то объяснить спасателям, почему вскрытие противоречит спасению и потому абсолютно неприемлемо. На помощь страховому агенту пришел случай, произошедший за некоторое время до того с одним из клиентов компании. Так что полис выручил их, хоть речь шла уже не о получении премии, а о том, чтобы избежать суда. Уже тогда, поджидая нашего возвращения, они решили, что откажутся от выплаты по договору, лишь бы только «Импириан» не наняла детективов для расследования, так что, обещая Холмсу заплатить из денег, которые будут получены по полису, Элен знала наперед, что обещание это не выполнит, и что нам придется проглотить и это.

В то время, пока Армитедж рассказывал об этом, мне вспомнились слезы в глазах Элен, когда она рассказывала об «умирающем» Ройлотте. Том самом, которого хладнокровно задушил человек, в браке с которым она после этого преспокойно прожила четыре года. Не знаю, были ли те слезы следствием игры, частью так сказать реквизита, или она и в самом деле была настолько напугана, но я-то принял эти слезы за страдание по тому, кто в одиночестве принимал мучительную смерть в Сток-Моране. По человеку, к которому, как я думал, она была по-своему привязана. В конце концов, не полис, который так придирчиво изучал Холмс, подтолкнул меня согласиться на лжесвидетельство, а эти самые слезы Элен! Я не мог и помыслить, что о нашей помощи молили те, кто собирался отправить нас на виселицу, но я прекрасно помнил, кто первым из нас уступил этой мольбе. Добилась бы Элен своего, если бы Холмс был один, или если бы компанию ему составил в ту ночь кто-то другой? Конечно, я поступил как джентльмен, а еще как человек, чувствующий свою вину за несчастный случай, и все же в немалой степени мое согласие было дано под влиянием того, что так много значило для меня. Неужели Элен нащупала это слабое место вслепую, или она знала о нем и потому целила именно туда? То, что я так ценил, о чем вспоминал с нежностью, было использовано, как средство. И спустя столько лет, когда возник этот разнесчастный племянник Мартин, она вновь вспомнила о нас.

Но вернемся к рассказу Армитеджа. Одновременно с тем, как вызревал их новый план, Перси наблюдал из окна за парком. Как только мы показались в прорехе обвалившейся ограды, он выскочил из окна наружу и встретил нас так, будто недавно привез Элен и все это время дожидался ее возвращения. Возле дороги, разделяющей парк и «Корону», в том месте, где мы вышли, горел фонарь, сама же гостиница, особенно дальний ее конец, где располагался их номер, укрывала темнота. Это позволило ему увидеть нас заблаговременно, в то время, как его собственные трюки прошли для нас незамеченными. Элен же вышла из номера, заперла дверь и покинула «Корону». К нам она, разумеется, не подымалась и к хозяину на сей счет не обращалась. Ключ от номера она незаметно от нас передала Перси, так что утром тот преспокойно отпер дверь изнутри и показался на глаза хозяину. Перед этим ему, как уже должно быть ясно даже самому недогадливому читателю, пришлось еще раз воспользоваться окном. Случилось это вскоре после того, как мы расстались неподалеку от полицейского участка, и я решил, что он отправился дожидаться поезда на станции.

Дальнейшие события – дознание у коронера, вступление в наследство, свадьба – прошли плотным чередом практически без пауз. И они зажили обычной жизнью счастливых молодоженов. Так, по крайней мере, можно было судить из слов Армитеджа. И он искренне не понимал, почему я отказывался в это верить.

А у меня не укладывалось в голове то, что они собирались жить поживать преспокойно после такого… я даже не знал, как это назвать. Испытание? Проверка на прочность? По-видимому, да. Но проверка чего? Характера, воли или того чувства, что они испытывали друг к другу? Но самым невероятным для меня было то, что у них это получилось! Они жили долго и счастливо, как и полагается влюбленным. Словно устранение с пути мешающего старикашки было избавлением от катастрофы или несчастья. Избавлением, которое их сплотило. Словно они выжили в пожаре или спаслись с тонущего корабля. Принято считать, что союз двух душ укрепляется чем-то высоконравственным. Поступками не просто мужественными, но и такими, за которыми стоит ощущение правоты. Именно это и придает силы, и только это можно действительно считать испытанием. Чтобы прожить безмятежно не один год, требовалось это самое ощущение, но они его каким-то непостижимым для меня образом ухитрились получить из собственного злодейства.

– Разве такое возможно?! – вопрошал я, всматриваясь в Армитеджа словно в безумца. В самом деле, не уж то за все это время им не пришлось не то что ужаснуться от того, что они сделали, а вообще хоть каплю усомниться? И если бы на их пороге не возник Мартин Ройлотт, эта идиллия продолжилась бы и дальше? Может, даже когда-нибудь, очень нескоро, они умерли бы вместе оба такими же счастливыми, как в сказке, в один день?

Существует не так уж мало свидетельств от тех, кто совершил нечто подобное, о том, в каких мучительных монологах с самой собою проводила время их совесть. Но эти двое ухитрились помочь друг другу с самообманом, тогда как подобное соседство, наоборот, должно было лишить их обоих малейшей возможности забыться. У Элен даже не было нужды заглядывать куда-то себе в душу – сообщник, ее живое зеркало всегда был перед нею, как вечное напоминание, но они жили день за днем, год за годом душа в душу, как ни в чем не бывало! А потом, как ни в чем не бывало, он ее убил. Этот абсурд вызывал у меня такой протест, что я отказывался удовлетвориться общими словами. Мне нужно было знать, как они прожили это время. Как проходил каждый их день. В подробностях. Оба они являлись наследниками друг друга. Каждый знал про другого самое главное, а именно, что тот способен совершить это. Если потребуется. Подозрение, что другой может задумать убийство хотя бы для того, чтобы не опоздать, чтобы его не убили первым – неужели оно ни разу не зародилось в их сознании? У них не было детей. Хотели ли они их? Наследников убийц. Может, потому и не было, что это было невозможным? Хоть что-то же во всем этом невозможном должно было подтвердить свою невозможность!

Мое отношение к услышанному вызвало у Армитеджа снисходительную улыбку.

– Посмотрите на это иначе, доктор, без ваших высокопарностей. Всякое хорошо сделанное дело приносит удовлетворение. Общее дело – не исключение. Да, мы прекрасно жили вместе, и, уверяю вас, отлично ладили, именно потому что сделали наше дело хорошо.

Они всех переиграли, оставили в дураках, забрали банк и их не повесили. Этого, по мнению Перси, было вполне достаточно, чтобы в дальнейшем жить с чувством взаимного уважения и признания силы каждого, однако он не преминул указать мне и на практическую сторону столь своеобразного союза. Верность, как залог прочности, казалось, была ему обеспечена самими условиями. Такую сплоченность не разбить ничем. Им уже нельзя будет расстаться. Это навсегда. Значит, они ничем не рискуют, если объединят свои капиталы. Кем бы они в итоге ни оказались в большей степени – возлюбленными или компаньонами, теперь, после смерти одного из них, такое признание выглядело иронично, если не сказать символично.

И все равно я отказывался верить ему. Он снова лжет. Это не про Элен. Это про какую-то другую женщину. Он что-то недопонял, переиначил на свой аморальный вкус. «Я думаю, дорогая, у нас остается только один выход – убить». Разве он мог предложить ей это так прямо просто и коротко, как рассказывал об этом нам? Не мог же я знать ее настолько плохо. Она бы пришла в шок не только от сути сказанного, но и от такой беспощадной откровенности. Разве он имел право так говорить с нею? Так, будто видел ее насквозь. Будто знал, что она не устоит перед искушением. Не возмутится, и ему не придется свести разговор к уверениям, что это была неудачная шутка. Разве это предложение не было само по себе в высшей степени оскорбительным? Даже если ее не унизила его уверенность, что она не откажется участвовать в этом, даже если его слова не прозвучали как пощечина, неужели она не понимала, что он навсегда притянет ее к себе таким страшным образом? Или вышло так, что, показав Элен, как близко к сердцу он принял ее беду, Перси открыл ей глаза на близость куда более подлинную, настоящее родство душ, в котором до того она возможно не отдавала себе отчета, и о котором я и по сей день не имею ни малейшего представления?

Может быть, она слишком доверилась ему, и его план не был известен ей во всех деталях? Особенно, про этот чертов засов. Может, он обещал ей, что оставит нам лазейку для бегства, и что нас не опознают? В самом деле, не могла же не претить ей эта чудовищная идея – подсунуть невинных людей палачу! Тем более, вызвавшихся помочь. Разве можно так играть на отзывчивости, на сострадании! Да, нам был предложен гонорар, но не каждый даже за деньги сунется в логово со змеями. Представить себе, что Армитедж настолько поработил ее волю, что она подчинилась ему раз и навсегда, и сделалась его послушным орудием, я тоже не мог. В какой-то момент я уцепился за спасительную мысль, будто Перси потому и расправился с Элен, что со временем она все больше проникалась раскаянием, приближаясь к тому состоянию, в котором совершают добровольное признание. Но я вспомнил нашу последнюю встречу с нею, то, как безукоризненно она держалась, контролируя весь ход разговора, ловко и точно расставляя в нужных местах паузы, включая последнюю, вслед за которой прозвучало то, ради чего она пришла: «Если бы доктор Уотсон согласился написать рассказ…"… Нет, она не собиралась отступать или сдаваться. Мы снова должны были вытащить их из трясины, и в этом она не прогадала. Мы действительно принялись сочинять спасительный опус, в тот же день, и Холмс усердствовал едва ли не больше меня. Элен просчиталась только в одном. Удар в спину ей нанес тот единственный, кому она доверяла.

Доверяла, правда, как считал ее муж, не как близкому человеку, а скорее как надежному подчиненному, верному и безропотному слуге. Это выяснилось, когда Холмс спросил у Армитеджа про декабрьский визит Элен к нам на Бейкер-стрит.

Ответ Перси не только открыл нам глаза на то, что этот ход был целиком личной инициативой Элен, но и показал, как его задел за живое ее поступок. Обе ее ошибки, совершенные за раз – сам визит и то, что она рассказала о нем мужу – проистекали из фатального заблуждения, что решения, в том числе и важнейшие, она может принимать самостоятельно, и что для Перси будет достаточно и того, что узнавать о них он будет уже как о свершившихся фактах. Возможно, на такое ее отношение повлиял его крах в делах. В нашем последнем разговоре ей пришлось, пусть и вскользь обрисовать свое затруднительное финансовое положение и его причины, поскольку этот факт должен был помочь ей смягчить сердце Холмса (о собственном, вечно размягченном я и не говорю), прекрасно помнящего, к чему привели ее прошлые обещания. Она постаралась сделать это как можно тактичнее, и все же некоторое пренебрежение к Перси в ее словах я уловил. Для Элен с ее практической хваткой материальная сторона их семейной жизни была важна не только сама по себе. В ее глазах умение Перси управлять средствами были обязательным условием их союза, признаком его мужской состоятельности. Но он, проявивший волю и изобретательность там, где требовалось убить, ограбить и оклеветать, оказался бездарем во всех затеянных им деловых предприятиях, подразумевавших честность, терпение и труд. Рано или поздно у Элен должны были открыться глаза на то, что собой представляет ее муж. Однако она не учла, что неудачи Перси никак не отразились на его самооценке. Он не желал быть послушным гребцом в лодке и уж тем более не собирался мириться с действиями жены, грозившими, по его мнению, опрокинуть их посудину, которой все эти годы управлял по большей части он. Элен лишь помогла ему когда-то вывести ее из гавани, но теперь, казалось, собиралась взять все в собственные руки. Тот факт, что она обратилась за помощью к нам, не советуясь с ним, не только показался Перси оскорбительным сам по себе, но и был расценен им как грубая тактическая ошибка, следствие охватившей Элен паники. Дожидаться ответа на вопрос, к чему еще могут привести ее метания, он счел слишком рискованным.

Он так и не рассказал, как именно убил жену, поскольку все еще не знал, как с нами поступить, а лишь признался, что ему «пришлось заняться этим вопросом». Не без сожаления, потому что, как уверял нас, по своему был очень привязан к «старушке Элен».

– Понимаю, доктор, как вам трудно в такое поверить, но это действительно так. Я любил свою женушку. Но жизнь так устроена, что всегда приходит время для расставания. С кем угодно. Когда вы это поймете, вам станет легче принимать решения.

Я пытался объяснить ему, что никакая это не любовь, что ему было так удобнее, только и всего. Сначала удобнее с нею, затем без нее. Что в моем отношении к ней гораздо больше тепла и симпатии, чем во всем его так называемом браке. Возможно, я сам не осознавал, что прошу его снабдить меня средством избавления, рассказать еще что-нибудь, что добьет мое агонизирующее чувство. Но то, как я упрямо зациклился на этой теме, неожиданно взбесило Армитеджа. Ему хотелось, чтобы мы обсуждали его план и восхищались им. Вместо этого я обсуждал его жену… и все еще не мог не восхищаться ею!

– Послушайте, что вам за дело до Элен! Вам приглянулась Джулия. Жена мне рассказывала. Ройлотт вас отвадил. И вы, кстати, не шибко усердствовали, я так понял.

– Это совсем другое, – я пытался достучаться до чего-то, чего в нем быть не могло. Я это знал и все равно пытался. – Вы что-то не договариваете. Она, Элен то есть… не могла так поступить с нами! Вот я про что, как вы не поймете! Вы даже не представляете себе, сколько мы беседовали! О Джулии, о том, как они живут, как пытаются быть счастливыми. Обо всем. Когда такие разговоры проходят день за днем, человек не может не стать ближе…

– Ближе! – насмешливо передразнил меня Перси. – То-то и оно, что вам ко всем хочется прилепиться. Вообразили себе черт знает что. Беседовали! Это вы болтали без умолку, трещали о своем, вот ей и приходилось это выслушивать. Бесконечно! Думаете, она мне не рассказывала, какая это была пытка?

В конце концов, Холмсу это надоело, и он довольно бесцеремонно одернул нас обоих. Спор по малозначительному для него вопросу, кто кого по-настоящему любил, и кто кого действительно предал, его мало интересовал. Другое дело, сегодняшний инцидент, последствия которого, понемногу коченея, лежали у нас на виду. Мы знали только то, что мистер Сэйлз вместе с адвокатом Мартина Ройлотта согласился участвовать в интригах Лестрейда, ради чего убрался из «Короны». Как же вышло, что он снова оказался здесь?

Оказывается, он повел собственную игру еще в марте. Как только поднялась газетная шумиха по поводу предстоящего процесса, Армитедж получил от него первое письмо. С намеками о некой осведомленности, которая в случае чего могла бы заинтересовать жюри присяжных. Перси счел их слишком туманными и невнятными. В то время он полагал, что ему ничто не угрожает – казалось, претензии Мартина Ройлотта Дойлу и «Стрэнду» не могли переметнуться ни в нашу, ни в его сторону. Тон письма был донельзя осторожным, его автор, вместо того, чтобы обозначить четкие условия, казалось, прощупывал почву. Перси счел, что ничем существенным тот не располагает, и не ответил.

Но затем все переменилось. Сначала Холмсу пришлось изменить показания, и если это само по себе еще не выглядело чем-то роковым, то дальнейшие атаки Файнда на наши позиции, в особенности, печально знаменитый эксперимент со змеей в Олд-Бэйли, поколебали уверенность Армитеджа. Его собственное выступление в суде если и имело успех, то скорее курьезного свойства. Пестрая Ленточка принесла ему известность как автору комических пародий на известные произведения, но не репутацию безупречного свидетеля, обеспеченного надежным алиби. Его адвокат сообщил ему, что на том же заседании присутствовал мистер Сэйлз, приглашенный Лестрейдом для опознания. А на следующий день инспектор заявился прямиком к нему домой, что уже однозначно свидетельствовало о том, что за дело взялась полиция. От отца же Перси узнал, что инспектор побывал чуть ли не всюду, включая место, где о страховом агенте Армитедже сохранились отнюдь не лучшие воспоминания. Тревога Перси росла, и на ее пике пришло второе письмо. В нем мистер Сэйлз уже прямо заявлял, что у него состоялась беседа с Лестрейдом, и что кое-что он предпочел придержать при себе, разумеется, не с целью наживы, а дабы не шокировать чувствительную душу полицейской ищейки. Мистеру Сэйлзу пришлось учитывать, что письмо может попасть не в те руки, поэтому оно было составлено так ловко, что формально обвинить его автора в шантаже было невозможно, хотя суть угадывалась легко. По этой же причине не были указаны ни факты, которыми он располагал, ни их стоимость. Уже под прицелом револьвера мистер Сэйлз признался Армитеджу, что в ту ночь сразу после нашего дружного крика он не только постучал в дверь номера Перси, но и, поскольку тот не откликнулся, вышел из «Короны» и с улицы посветил фонарем в окно, благо снятая Армитеджем комната располагалась на первом этаже. Номер был пуст, а наутро, едва только забрезжил рассвет, Перси, промычав что-то нечленораздельное, поспешил убраться восвояси. Теперь, когда он сообщил нам все эти подробности, оставалось только удивляться, почему мистер Сэйлз, имея на руках такие карты, не обратился по горячим следам ни к коронеру, ни к Элен, чей взвинченный вид в ту ночь также не укрылся от его цепкого взгляда. Слушая Армитеджа, я невольно содрогнулся от мысли, насколько близко к краху находились в то время все мы с нашим, прямо скажем, авантюрным замыслом. Смешно, но это все еще было важным для меня – исход того, самого первого в моей жизни дела. Даже теперь, когда подлинная роль Элен выплыла наружу, а ее муж угрожал нам расправой. Впрочем, я отвлекся.

Отсиживаться в ожидании, что буря пройдет стороной, Армитедж уже не мог. В среду он написал хозяину «Короны», что готов удовлетворить его запросы. Собирался ли он действительно заплатить? Он не снимал наличных со счета и не вел переговоров с целью умерить требования. Зато приобрел револьвер. Нам он заявил, что его, как и нас, взбесило злосчастное интервью Файнда, в котором буквально за каждым словом маячила рыжая тень. Угрозы адвоката предъявить свидетеля вроде бы были направлены в большей степени на нас, но ведь и мы под их влиянием могли совершить опасный для Перси разворот. Тем более, что тот, кто угрожал таким способом Холмсу, совсем недавно аналогично поступил и в отношении него, Перси. И это после того, как он уступил! Так дела не делаются! Даже если Перси не намеревался платить, мистер Сэйлз узнать об этом не мог, так какого же черта он раструбил об их делах на весь белый свет!

Хоть Перси и не догадывался о слежке, тем не менее, прибыв в Летерхэд, он первым делом по какому-то интуитивному наитию устремился на холмистые просторы лугов, благодаря чему, осознанно или нет, избавился от приставленных к нему людей. Встретив мальчишку пастуха, он вручил ему хороший задаток и пообещал заплатить еще столько же, если тот доставит записку в «Корону» и принесет ответ. Пастух сделался посыльным, а Перси остался караулить овец.

Хоть хозяина и не было на месте, смышленый мальчишка сумел разговорить дылду и, подкрепив аргументацию частью полученного задатка, узнал нужный адрес. Похоже, люди Лестрейда сразу, как только он их оставил, сделались людьми Джонса. Чтобы ни говорил о них Лестрейд, как бы ни убеждал нас в их надежности, но они таки умудрились проморгать этот разговор буквально у себя под носом. В итоге пастух-посыльный исполнил возложенную миссию – убийца и его жертва нашли друг друга.

Вот почему сегодня вечером мы увидели мистера Сэйлза на привычном месте. Он не выдержал и вернулся, презрев опасность, о которой его предупреждал Лестрейд. Сам же Перси не имел ни малейшего понятия о том, что сегодня была предпринята попытка заманить его в такую же западню, в какую он когда-то собирался заманить нас. Он даже не учел вероятность, что мистер Сэйлз мог показать его письмо Лестрейду. Просто ему вновь сказочно повезло. Угрожая револьвером, он отвел трактирщика в наш номер только для того, чтобы там же и убить. В последние мгновения своей жизни мистер Сэйлз взялся оправдываться, что он не имеет к этому никакого отношения. Он и сам пришел в ужас, когда прочитал газеты. Инспектор Лестрейд действительно пытался уговорить его выступить в суде, но он твердо отказался, поскольку решил окончательно, что будет иметь дела только с мистером Армитеджем, так как доверяет лишь этому достойному во всех смыслах джентльмену. Достойный джентльмен не стал стрелять, желая избежать шума. Кроме того, ярость его была такова, что требовала жеста с куда большим выходом энергии, чем мог обеспечить сгиб указательного пальца. С наслаждением высвободившегося бешенства он изо всех сил ударил рукоятью сжавшегося в комок мистера Сэйлза по голове.

Он уже собирался тихо удалиться, чтобы повесить это убийство на нас. Теперь, когда наше внезапное возвращение отменило этот последний штришок, на передний план вышел вопрос, что со всем этим делать. Для Перси это означало, что делать с нами. И без подсказки адвоката было ясно, что, сочти мы необходимым поведать сегодня же суду все то, что услышали от него, такие показания тем более, полученные от заинтересованных лиц, в чьем номере был найден труп, не могут быть принятыми в качестве полноценного свидетельства. Он обхитрил нас, оказался ловчее, и мы в его представлении должны были признать это и смириться, как принимают поражение в спортивном состязании. Тем более, прошло столько времени. То была шалость, очередная забава, которую мы должны были этому проказнику простить. После целого часа славы, пока мы, что и говорить, не без интереса внимали его полному самодовольства рассказу, он преисполнился благодушия настолько, что решил отпустить нас на все четыре стороны. Что называется, амнистия в честь давнего знакомства.

– А что! Каждый остается при своем, как прежде! Как вам? – заявил он с веселым воодушевлением, с которым обычно предлагают отметить встречу с закадычными друзьями. – Теперь, когда этот червяк никому не угрожает, вы можете держаться своих прежних показаний, а я – своих.

– И это говорит тот, кто уже второе убийство пытается свалить на нас! – насмешливо ответил Холмс. – Вы разве что не прислали нам по почте труп вашей жены. – Перси вспыхнул, видимо, для него это было чересчур, но Холмс не собирался щадить его чувства и продолжил так, словно был хозяином положения, – О том, что Сэйлз вас шантажировал, не известно никому кроме вас. Файнд дал понять, что Сэйлз готов подтвердить ваше алиби. То же самое Сэйлз показал Лестрейду. Так что выглядит все так, будто в его смерти заинтересованы лишь мы с Ватсоном. И вы предлагаете расстаться на таких условиях?

– Послушайте, ничего они не докажут. – Перси уже простил Холмсу его бестактность и вновь взялся его увещевать. – Руки у них коротки. Если хотите, можете вывезти его и закопать, у вас полно времени все устроить. На заднем дворе у него двуколка. И лопаты есть. Я покажу.

– Я знаю.

– Так в чем проблема? Берите на здоровье, все в ваших руках! Только сначала я уйду.

– Не пойдет.

– Что значит, не пойдет? – искренне не понял Перси.

– То и значит, – любезно пояснил Холмс.

– Послушайте, вы не в том положении, чтобы так разговаривать, – прищурился Армитедж недобро.

– Мне плевать на мое положение, – предельно спокойно даже презрительно ответил Холмс.

– Постойте, это несерьезно. – Поведение Холмса сбивало с толку, но Перси с его рациональностью все еще пытался обнаружить разумное зерно. – Что вы предлагаете? У вас есть вариант?

– Есть. Вы должны немедленно сдаться полиции.

– Шутите! – Армитедж взглянул на Холмса, как на сумасшедшего.

– Нисколько. Уйти вам я не дам.

– Вы так говорите, будто револьвер у вас, а не у меня. Или хотите, чтобы я застрелил вас?

– Вы сами этого не хотите. Повесить один труп на нас, еще куда ни шло. Спрашивается, на кого вы повесите три?

– Только не скажите, что ради этого вы готовы умереть.

– После того, что я узнал, готов.

– Ну хорошо, – Армитедж все еще отказывался верить в то, что слышит. – Хотите, я помогу вам спрятать труп? Хотите, я сам займусь этим? Идите ко всем чертям, Холмс! Я вас отпускаю. – То ли для вида, то ли и впрямь сорвавшись, он закричал: – Убирайтесь с моих глаз, пока я не передумал!

– Не выйдет.

Мы все так же сидели на полу. После этих слов Холмс начал медленно с каким-то даже усталым видом подыматься. Этот вид внушал такое безразличие к опасности, что Перси в ужасе попятился. Револьвер опасно заплясал в его руке.

Я понял, что имел в виду Холмс. Армитедж не просто переиграл нас. Он надругался над нами, так что мы буквально изнывали от жажды мщения. Сначала мы поверили мужчине, что его может укусить змея, чем отменит его свадьбу с женщиной, и от того он несчастен, затем – женщине, что змея укусила другого мужчину и потому она несчастна, затем – снова женщине, что, если мы не вдарим рассказом со змеей по родственнику другого мужчины, то она так и останется несчастной. Тогда как на самом деле все это бесконечно долгое время несчастными были мы! Несчастными идиотами, над которыми раз за разом издевались. Никакое самолюбие не позволит выставлять его обладателя в глупом виде с таким завидным постоянством. Случилось то самое, о чем говорил Лестрейд. Бахвальство этого негодяя, распинавшегося перед нами битый час, лишь удесятерило то чувство, которое зародилось в нас, когда инспектор только-только приоткрыл карты. Дуэль без выстрела? Да! Даже с гарантией смерти, если ее дополнит гарантия возмездия. Еще несколько часов назад сама угроза покушения страшила меня настолько, что я был готов вжать голову в плечи и вжаться сам куда угодно – в себя, в землю, скукожиться до размеров и позы насекомого, зарыться в траве, встать на четвереньки и семенить до ближайшего укрытия. Теперь же перед перспективой уже не вероятной, а неминуемой смерти я наоборот словно бы вознесся куда-то. Меня охватило желание сделаться больше, разрастись во все стороны, заполонить всю комнату, вытеснить собою воздух и само пространство, чтобы ненавистный Армитедж задохнулся или был раздавлен. Холмс прав. Если этого мерзавца способна остановить лишь наша смерть, пусть так и будет. Иначе ему снова все сойдет с рук. Не так давно он убил Элен, а сегодня они вдвоем с Элен убили меня. Даже если жить дальше, то как? С какими мыслями? Гнать от себя все подряд, включая воспоминания? Особенно, воспоминания! То, без чего жизнь казалась неполной, оказывается, таило в себе запредельную гнусность. Если раньше я жалел, что никогда больше не увижу Элен, то теперь одна лишь возможность встретиться с ней взглядом привела бы меня в трепет. Я не смог бы объяснить себе, что было причиной этого то ли страха, то ли стыда перед чем-то непостижимым – то, что я, наконец, разглядел бы в ее глазах, или наоборот, то, чего бы я так и не увидел. Пора бы уже признаться себе, наконец, что любил я не только Джулию, хотя именно эта любовь дарила мне радость и легкость непосредственного счастья. Чувство к ее сестре было абсолютно другим, возможно, даже диаметрально противоположным, но от того оно не было хоть сколько-нибудь слабее. Его мучительная сила порой вызывала у меня подозрение, что оно было даже преобладающим. Магнетизм безрадостный, но властный не исчез и после смерти Элен. Возможно, я избавлюсь от него после собственной?

Так или иначе, но, как только Холмс поднялся, я с легкостью, почти беззаботно последовал его примеру и тоже повернулся к Перси. Нас с ним разделял стол.

– Желаете присоединиться, Ватсон? – с улыбкой взглянул на меня Холмс.

– Разве я когда-нибудь отставал от вас?

– Уж точно не сегодня, – подмигнул мне Холмс и, пригнувшись и растопырив руки, изобразил то ли Павла, то ли меня в его роли, когда я пересекал лужайку. Не меняя этой смешной позы, он медленно двинулся к Армитеджу. – Займемся этим субчиком.

– Эй, вы! – пригрозил Перси не слишком уверенным тоном, отступая к стене. – Я не шучу! Пришлепну как мух!

– Заходите как можно правее, Ватсон, чтобы он не смог держать нас обоих под прицелом. Один из нас точно успеет добраться до его изнеженной шеи.

В этот момент откуда-то снизу раздался довольно отчетливый звук. Никто не понял, что это, но все его услышали. Мы с Холмсом замерли озадаченные, тогда как на Перси это новое вмешательство подействовало отрезвляюще. Он словно стряхнул с себя оцепенение, в которое его погрузил нарочито медленный ритм Холмса.

– Черт! Что там за возня!

Продолжая целить в нас револьвером, он подошел к двери и тихонько приоткрыл ее. Со своего места он должен был видеть часть холла внизу – ту, что не закрыта лестницей.

– Полиция! – прошипел Перси и, обернувшись к нам, злобно уставился на Холмса. – Ваших рук дело?

– Разумеется. Я поручил Лестрейду схватить вас, как только вы приметесь разглагольствовать. Собственно, потому я вас так внимательно и слушал все это время, что он, как обычно, не расторопен.

– Вот теперь я точно перестреляю вас как собак!

– Нет. Это я теперь готов принять ваше предложение.

– Какое?

– Удалиться и вверить вас самому себе. Ну, и полиции, разумеется.

– Вы же собирались вцепиться мне в горло.

– Я боялся, что эти недотепы опоздают. Теперь же вы мне безразличны. И потом, я обещал Лестрейду дуэль без выстрела. Идемте, Ватсон.

– Подождите! – вскричал Перси, нервно посмеиваясь. – Вы же так хотели умереть! Я все еще могу этому поспособствовать.

– Не будьте идиотом, Армитедж. Пока что в вашем послужном списке только Сэйлз. Разумеется, речь о фактах, а не о вашей совести.

– Как это? – от страха отнюдь не глупый Перси утратил способность размышлять.

– Свидетельствовать против вас на основании вашего же рассказа я не могу, так что подтвердить убийство Ройлотта способны только вы. Как и собственной жены. Надеюсь, вы это сделаете. Впрочем, решать вам.

– Меня повесят! – угрюмо заключил Перси и вдруг взглянул на нас совершенно по новому – с отчаянием.

– Не знаю.

– Что значит, не знаете? Думаете, кризис на бирже затронет пеньку?

Револьвер в поникшей руке Перси безвольно свесился вниз. Сейчас Армитеджа можно было запросто схватить за шиворот, как щенка. Но похоже Холмс действительно потерял к нему интерес. Дуэль была выиграна. Противник сломался, не воспользовавшись своей монополией на выстрел.

– Кстати, почему вы так этого боитесь? – спросил Холмс с внезапным любопытством.

– Вам бы все шутить! – Перси передернуло, и он непроизвольно прикоснулся рукой к шее. —Веревка… Какая мерзость! Если она…

– Кто там? – донесся до нас голос Лестрейда.– Холмс, вы наверху?

– Я отвечу, а вы не глупите, – шепотом ответил Холмс Армитеджу, пристально глядя ему в глаза. Затем громко выкрикнул: – Да, инспектор, мы у себя.

– Вы одни? К вам можно подняться?

– Нет. С нами Армитедж. Он пока не готов с вами встретиться.

– Замолчите! – прошипел яростно Перси, до этого прислушивавшийся к голосу Лестрейда со смесью покорности судьбе и слабой надежды на чудо.

– Так я и знал, – вновь послышался голос инспектора. – Вы не знаете, где хозяин?

– И да, и нет, – откликнулся Холмс и подмигнул мне. – Это с какой стороны посмотреть.

– То есть как?

– С одной стороны, он здесь, а с другой, он уже где-то, о чем я не имею…

– Вы бы не могли выразиться яснее? – в интонации инспектора все явственнее звучало нетерпение. – Он может подать голос?

– Нет, – крикнул Холмс, не сводя глаз с Перси. Тот смотрел не на Холмса, а куда-то в пространство. Взгляд его словно высматривал собственное будущее. – Они с Армитеджем слегка не поладили.

– Замолчите сейчас же! – Очнувшись, Перси то ли угрожал, то ли молил. – Нет, я вас точно пристрелю как… Вы у меня дождетесь!

– Я не успел предотвратить трагедию, но Армитедж любезно ввел меня в курс дела, – продолжил как ни в чем не бывало Холмс, поглядывая насмешливо на беспомощную злость Перси. – Он пытался вбить в голову Сэйлза одну простую мысль, но немного не рассчитал силы.

– А с вами он чего не рассчитал? – Судя по язвительному тону Лестрейда, манеру Холмса он явно находил неуместной. Но я понимал, почему Холмс сделался почти игривым. От уверенности, что теперь-то Перси уже точно не избежит наказания, меня и самого охватило ликование. В глазах Холмса я увидел точно такое же опьянение.

– Времени, инспектор. Если даже полиция ухитрилась не опоздать…

– Разъясните своему приятелю, что ему пора на выход.

– Меня повесят! – продолжал твердить Перси, вновь переместившись мысленно в тюремный дворик. Похоже, нас он уже не видел. Надеюсь, там нас действительно не было.

– Армитедж, вы слышали. Я сделал для вас все. Как бы вы ни были мне омерзительны, пожизненной каторги за шкуру этого пигмея, – Холмс кивнул в сторону лежащего тела, – с вас вполне достаточно. А сейчас мы с Ватсоном уйдем. Вы слышите меня?

– Меня повесят, Холмс! Или нет?!

– У вас неплохие шансы. Возьмите себя в руки! И последний совет – уходя, оставьте револьвер здесь.

– Боже, веревка! – охнул Перси, находясь явно не в себе. – Я чувствую ее прикосновение к шее! У меня нежная кожа, вот в чем беда. Даже побриться – проблема. Я уже чувствую…

– Будет вам.

– Пеньковый волос вот здесь, – он провел рукой справа по шее, глядя в глаза Холмса так, как смотрит пациент на врача, – прямо ощущаю, как трет. Что вы смеетесь?

– Я не смеюсь.

– Мерзко! Мерзко! – Перси снова принялся тереть шею, только уже со всех сторон – спереди, сзади, по бокам. – Волосатая веревка! Кто-нибудь избавит меня от этого? Не бросайте меня, Холмс!

– Промедление только усугубляет дело. Пора заканчивать, иначе они ворвутся сюда и перестреляют всех. Пуля вряд ли лучше веревки, Армитедж.

– Я еще могу свалить этого слизняка на вас, разве не так? – взглянул с пробудившейся надеждой на Холмса Перси. – Труп в вашем номере!

– Лестрейд знает, что вы купили револьвер и ездили в тир. За вами следили еще от вашего дома.

– Что с того? Купил позабавиться! Пострелять ворон!

– Рана на голове нанесена тупым твердым предметом. Кроме вашего револьвера здесь нет больше ничего подходящего.

– Откуда вы знаете?

– Знаю.

Перси машинально обтер рукоять револьвера об рукав своего элегантного плаща. На светлой ткани мгновенно обозначилось пятно потемневшей крови.

– Холмс! Как у вас дела? – голос Лестрейда звучал все более нетерпеливо. – Не молчите! Иначе…

– Мы выходим, инспектор! Аккуратнее с оружием.

– Благодарю за совет. Ребята, приготовьтесь!

Холмс еще раз взглянул на Перси, оценивая вероятность выстрела в спину. Затем крикнул в последний раз:

– Инспектор, я открываю дверь!

– Валяйте.

Мы вышли из комнаты, прикрыли за собой дверь и спустились по лестнице вниз. Лестрейд выступил из-за стойки, служащей ему укрытием, и сделал знак остальным. Нас окружили люди в форме.

– Так вы не уехали? – спросил Холмс с удивительной теплотой. Удивительной, потому что обращался к Лестрейду.

– Предпочел остаться в гостях у местных сквайров, – Лестрейд с улыбкой обвел взглядом полицейских Летерхэда. – Сердце подсказывало, что Джонс все провалит. Как только я узнал, что ничего не произошло…

– Вы поняли, что что-то случилось.

– Вроде того.

– Как вы узнали про хозяина?

– Час назад я не нашел его там, куда спровадил. Ладно, – спохватился инспектор. – Как там Армитедж? Не натворит дел?

– Я сделал все, чтобы убедить его сдаться. Он благоразумен…

– Да уж, не то слово.

– И потом, он страшно хочет жить.

– Убийцы всегда хотят жить, Холмс. Особенно перед смертью. Он не отдал вам револьвер?

– Ручаюсь, через пару минут он выйдет.

Почти в ту же секунду раздался выстрел.

– Дьявол вас дери! – Лестрейд грубо отпихнул Холмса, загораживающего ему лестницу, и бросился наверх. На мгновение я ужаснулся, что это очередной хитрый план Армитеджа, что он заманивает полицейских, чтобы перестрелять их всех. Только сейчас я вдруг поймал себя на мысли, что не знаю, имеется ли у них оружие. Я решил было последовать за всеми, но Холмс поймал меня за руку. На лице его обозначилось такое блаженство, что я мигом все понял. Убийца, он же последний свидетель, предпочел покинуть сцену. Позже я неоднократно прокручивал в голове их финальный разговор, пытаясь понять, не подталкивал ли Холмс Армитеджа к такому решению, но не нашел ни намека на это. Напротив, Холмс до последнего поддерживал в нем надежду, что до некоторой степени было даже удивительно.

Лестрейд спустился назад почти сразу. Лицо его было не только мрачным, но и злым.

– Откровенно говоря, Холмс, я надеялся, что вы хотя бы попробуете обезоружить его.

– Откровенно говоря, инспектор, я надеялся на обещанные мне тигриные прыжки, перехваченную руку и выстрел в потолок… сказали бы уже сразу, что все это предстояло проделать лично мне.

– Все пошло кувырком, – устало констатировал Лестрейд. – Конечно, не без нашей вины. И все же, коль вы оказались в такой ситуации… в конце концов, вас же было двое против одного…

– Так и мечтаете, чтобы нас прикончили.

– Мечтаю, чтобы меня разбудили. – Таким подавленным я еще никогда Лестрейда не видел. Свидетель и преступник закончились разом.

– Не узнаю вас, инспектор, – попытался подбодрить его Холмс. – Что за мрачный вид! Не вы ли хотели, чтобы убийца был наказан?

– Правосудие вершит закон. Самоубийство с точки зрения суда лишь еще одно убийство с целью избежать признания и скрыть улики.

– Бросьте. Все получили по заслугам.

– Кроме вас. – Лестрейд с прежней неприязнью, так хорошо знакомой нам, взглянул прямо в глаза Холмсу. – Вы, конечно, снова погрузитесь в глубокомысленное молчание.

– Ваша догадливость делает вам честь, инспектор.

– Хотя теперь-то, думаю, вам есть что сказать.

– Не понимаю, о чем вы.

– Не валяйте дурака, Холмс! Когда-то он сделал из вас идиота. Не станете же вы утверждать, что теперь, когда представилась возможность похвастать, он не воспользовался этим шансом.

– Почему бы вам, инспектор, не поверить в его скромность?

– Если он набрал в рот воды, то чем вы там с ним занимались битый час?

– Вы хотите, чтобы я разгласил тайну исповеди?

– Вы это серьезно?

– Вполне. Меня не просили передавать информацию кому бы то ни было. А я, как вы знаете, не действую без полномочий. Возможно, в качестве дружеской услуги я смогу удовлетворить ваше любопытство. Естественно, не для протокола. И не сейчас.