Из дневника доктора Уотсона

Продолжение записи от 26 апреля 1892

Мы быстро собрали вещи и спустились вниз. После всего, что мы узнали, надежды на возвращение мистера Сэйлза должны были покинуть нас. Но тогда мы еще не догадались связать его исчезновение с его прояснившимися планами, кроме того желание пересилило здравомыслие. Очень уж хотелось посмотреть на хозяина «Короны». Особенно Холмсу, у него прямо таки чесались руки посмотреть ему в глаза. Боюсь, от одного такого взгляда у мистера Сэйлза в том месте, куда собирался лишь одним глазком для прицела взглянуть Холмс, могла посинеть кожа.

Всю неделю он, можно сказать, бок о бок с нами исполнял свою скромную беззвучную роль второго плана и помалкивал о своих подлых намерениях выйти на план передний! Иногда, правда, он, опережая реплику Холмса, шептал, чтобы никто не услышал «Опять к знакомому?», но мы легко прощали ему эту невинную любовь к мелким шалостям. До сегодняшнего дня, потому что свежая проделка перешла все границы. Без предупреждения, не попытавшись договориться с нами, войти в положение и прочее, он исподтишка задумал… выступить свидетелем!

Но внизу за стойкой хозяйничал все тот же малый. Заказав у него шерри, Холмс поинтересовался, чем вызвано затянувшееся отсутствие хозяина, и как долго оно еще продлится, но тот отреагировал так, будто Холмс в очередной раз заговорил с ним о своем знакомом. Молча плеснул ему бренди в плохо вымытый стакан и уставился тупым взглядом туда же, куда обычно. Быть может, эта несуществующая стена перед его носом не существовала только в нашем восприятии? Куда-то же он пялился раз за разом, и всегда в одно и то же место!

Негромко выругавшись, мой друг положил ключ от номера на стойку и двинулся к выходу, но вдруг замешкался, столкнувшись в дверях с кем-то, кто мне не был виден.

– Кого я вижу! – воскликнул Холмс с таким удивлением, что я не понял, рад ли он встрече, или не очень.

– Меня, мистер Холмс, – ответил голос, заставивший меня скривиться. – Вы видите меня, а я вижу вас.

Опять Лестрейд! Сколько ж можно! После того, как он влез в наши дела с Летицией Фаринтош, а затем вынул мне душу и аппетит своим допросом в харчевне, прошло меньше двух недель. Срок явно недостаточный для того, чтобы я успел восстановиться от общения с таким человеком.

– Что же привело вас сюда, инспектор? – поинтересовался Холмс. – Только не скажите, что такому важному лицу понадобилось тащиться к черту на кулички ради того, чтобы полюбоваться нашими скромными успехами. При всех восторгах Ватсона насчет его актёрской игры, все равно я не уверен, что это заслуживает таких жертв.

– Почему бы и нет, мистер Холмс? – Лестрейд даже несколько обиделся. – Все почему-то считают нас, полицейских бесчувственными чурбанами, коим чуждо прекрасное. Но вот я вам скажу откровенно, что, хоть мне еще и не довелось убедиться в вашем исполнительском мастерстве, думаю, я уже могу позволить себе не сомневаться в нем. Слишком хорошо мне известны ваш артистизм и столь необходимое для такой профессии воображение.

– Надеюсь, эта фраза лишена потайного смысла.

– В данном случае я просто не имею на него никакого права. По моему мнению, с таким талантом грех прозябать в сыщиках, когда можно сделаться великим актером.

– В таком случае, инспектор, вынужден вас разочаровать. Сегодняшнее представление пройдет без нас.

– Как это? – нахмурился Лестрейд. Что-то в его лице мне не понравилось. – Вы уезжаете?

– Обстоятельства вынуждают нас вернуться в Лондон.

– Эти обстоятельства? – Только теперь, когда Лестрейд протянул руку, я заметил, что в ней зажата газета. Точно та же, что мы только что читали. – Мистер Холмс, конечно, я не вправе вас задерживать, но прежде, чем вы уедете, мне бы хотелось с вами переговорить. Уверяю вас, это в ваших же интересах.

– Что ж, думаю, наш номер еще не заняли, – уступил Холмс, одновременно повернув голову в сторону дылды. Тот даже не взглянул на ключ, который так и лежал на стойке. – Можно подняться наверх.

– Лучше прогуляться по парку, – предложил Лестрейд. – Погода просто замечательная! Только для начала заберите ключ от комнаты. Она вам еще понадобится.

На мое замечание, что парк, как и весь Сток-Моран, закрыт до позднего вечера, Лестрейд ответил, что он обо всем договорился.

– Прежде всего позвольте спросить, чего вы намереваетесь добиться завтра своим присутствием в суде? – обратился он к Холмсу, как только мы оказались на свежем воздухе.

– Для начала, хочу посмотреть, как этот продажный адвокатишка собирается выполнить свои угрозы. Уверен, для того он и поднял шумиху, что ничего, что могло бы заинтересовать суд, у Сэйлза нет. Пусть только попробует выступить, я потребую слова и не оставлю от его показаний камня на камне!

– В таком случае хочу предупредить вас, что мистер Сэйлз действительно готов подтвердить присутствие ваших заказчиков в «Короне» в то время, когда вы по собственному признанию были в Сток-Моране. Язнаю это, потому что сам лично допрашивал его.

– Вы?! – изумился Холмс, посмотрев на Лестрейда с куда большим интересом. – Но это невозможно.

– Что именно?

– Что лампа, видите ли, не стояла на окне, так как ее некому было выставить. Я же видел ее собственными глазами!

– Но свидетель не настаивает на том, что ее не было. Проблема в том, что некому кроме вас подтвердить, что она там была. По вполне понятным причинам ни у кого кроме вас не было нужды пялиться в чужие окна. Ситуация такова, что алиби Армитеджа подтверждено незаинтересованным лицом, вы же собираетесь свидетельствовать в собственную пользу. Вот я и спрашиваю, стоит ли отменять выгодное мероприятие, – инспектор сделал поясняющий жест в сторону надписи на арке, через которую мы в тот момент проходили, – только ради того, чтобы вас арестовали в Лондоне, а не здесь? Спасите сестер Стоунер еще разок, больше заработаете себе на адвокатов!

То ли из-за того, что итог оказался столь обескураживающим, то ли еще от чего, но мы все втроем словно по команде остановились. Лестрейд пару секунд смотрел на хмурого Холмса и затем добавил:

– Кстати, доложу вам по секрету, что и угрозы Файнда насчет опровержения установленного ранее времени смерти тоже не пустой звук. Кое-что в этом направлении уже сделано.

– Ладно, – усмехнулся Холмс невесело. Напоминать об экспериментах полиции с криками нужды не было, однако мы не знали толком, насколько далеко Лестрейду удалось в этом продвинуться. Льстить его самолюбию вопросами на сей счет Холмсу явно не хотелось, слишком уж тот ждал их. – Но вы же здесь не ради одного лишь злорадства, инспектор?

– Конечно же, нет. У меня к вам предложение. Не знаю, что у вас там случилось на самом деле, но уверен, это все же лучше того, в чем вас попытается обвинить Файнд. Иного выхода, кроме как рассказать в суде абсолютно всю правду от начала и до конца, я не вижу. Вы согласны на признание в лжесвидетельстве?

– Все же лучше, чем обвинение в грабеже с убийством. Но что это меняет? Вы сами сказали, что мои показания без чьего-либо подтверждения ничего не стоят.

– Во-первых, в алиби Армитеджа есть существенный изъян, – вкрадчиво заметил Лестрейд, беря Холмса под локоть.

– Прекрасно. Поделитесь?

– Пока нет. Без обид, Холмс, но мне нужно, чтобы вы были в тонусе. Когда выполните то, с чем я к вам приехал, тогда другое дело.

– Попахивает шантажом.

– Еще как.

– Ну а Армитедж знает об этом изъяне? – спросил Холмс, мягким движением высвобождая свой локоть.

– А сами вы как думаете! Он же тоже нужен мне в тонусе, как и вы. Более того, он не исключает, что вы тоже знаете.

– Что еще более усиливает его тонус? – догадался Холмс и после кивка Лестрейда засветился каким-то недобрым озарением. – Мне показалось, или вы собираетесь столкнуть нас лбами?

– По крайней мере, мои люди, наблюдающие за ним, сообщили, что он предпринял кое-какие шаги.

– Позвольте поинтересоваться, какие именно?

– Он обзавелся револьвером и сел на поезд. В настоящее время он движется в эту сторону. По счастью, пока что телеграммы добираются до адресов быстрее, чем поезда, так что у нас есть время подготовиться. Вот почему, Холмс, я такой противник прогресса. Когда поезда станут опережать телеграммы, нам придется туго.

– Для чего же его поезд движется именно в эту сторону? Может, вам, инспектор, с вашей информированностью и это известно?

– К сожалению, нет. Могу только предположить, что он собирается устранить некое неугодное лицо.

– Дайте-ка подумать. Мне приходят в голову два неугодных ему лица. Вернее, три, если считать Ватсона.

– Посчитаем, не будем обижать вашего друга. Он тоже имеет полное право получить пулю в лоб.

– И все трое в этой стороне, – заключил Холмс, не обращая внимания на ерничанье Лестрейда. – Так что направление движения ничего не проясняет.

– Я бы тоже не поручился, о ком именно речь. С одной стороны, Сэйлз заварил всю кашу, и, пока он не выступил в суде, для Армитеджа лучше бы заткнуть ему рот. С другой, он не может не понимать, что показания Сэйлза вынудят вас спасать себя всеми способами, включая тот самый изъян…

– Которым вы упорно не желаете поделиться!

– Так что он вполне может переключиться на вас. Особенно, если не найдет Сэйлза.

– Не найдет? – Холмс снова остановился. – То-то мы его уже два дня не видим. Снова ваши проделки?

– Не совсем подходящее слово в применении к полиции, – поморщился Лестрейд так, будто наступил на что-то, оставшееся в парке со времен Павла. – Скажем так, свидетель взят под нашу защиту. Кстати, если вы внимательно прочли интервью Файнда…

– Да, припоминаю, – тут же отозвался Холмс. – Там был намек на это.

– Надеюсь, достаточно прозрачный, чтобы Армитедж не тратил времени зря. Кстати, в отличие от Сэйлза ваше местоположение не составляет тайны. Более того, мы выяснили у Паппетса, что он заключил с Армитеджем нечто вроде компаньонского соглашения на время спектаклей, так что тот может беспрепятственно посещать Сток-Моран в любое время. Билет ему для этого не нужен.

– Что же вы вечно будете охранять вашего драгоценного мистера Сэйлза? – спросил Холмс с насмешливым укором.

– Вечно? – удивленно переспросил Лестрейд. – В этом нет необходимости. Уверяю вас, очень скоро все закончится.

– А нас вы не желаете взять под свою защиту?

– Так я здесь как раз за этим, Холмс!

– Так зачем быть здесь, инспектор! – воскликнул Холмс. – Арестуйте Армитеджа еще в поезде, и дело с концом!

– Мы не можем. У нас свободная страна, и кто угодно, даже мистер Армитедж может разъезжать себе на поездах в любую сторону.

– С револьвером?

– Это его собственность.

– Но вы же знаете, как он ее собирается применить!

– Так я здесь для того, чтобы ему этого не позволить, я же уже сказал вам!

– Вы здесь для того, чтобы не позволить нам уехать! – взорвался Холмс. – Вот для чего!

– Теоретически, это тоже не в моих силах.

– То есть все ж таки мы можем ехать? – язвительно поинтересовался Холмс.

– Хоть сию же минуту!

– Несмотря на все ваше противодействие?

– Ну что вы! Я всего лишь по-дружески прошу вас не спешить. Собрались ехать сами не знаете зачем. Если вам так уж хочется устроить завтра сражение в Олд-Бэйли, мы даже можем подбросить вас в Лондон после вашего представления.

– Что-то вы проявляете к нашему представлению такой интерес, будто это ваше представление.

– Ужасно не хочется, чтобы вы из-за меня потеряли деньги. Хоть я и не виноват, что это интервью вышло в то время, пока вы покоряете Суррей, все ж таки мне не по себе.

– Понятно. То есть Файнда на эту выходку подбили тоже вы. То-то он так разошелся. – Холмс взглянул на Лестрейда так, будто собирался его ударить или, по крайней мере, обозвать некрасивым словом. – Спасибо, но до Лондона мы в состоянии добраться и сами.

– Если вы думаете, что в этом и состоит помощь, которую я хочу вам предложить…

– Ах, да! Вы ведь еще не сказали насчет «во-вторых».

– Совершенно верно.

– Ну, так скажите.

– Вряд ли вам известно о таких вещах, но, если вы примете наше предложение, департамент обещает вам поддержку. Поверьте, это не пустые слова. Мы находимся в постоянном контакте с судейскими, и негласные переговоры между нами не редкость. За вас попросят, причем убедительно. До Таккерса доведут, что вы заслуживаете смягчения приговора, что, разумеется, скажется на напутственной речи присяжным и том, как его светлость составит вопросы для вынесения вердикта. Считайте это сделкой.

– Вы уверены, что это сработает? Не слишком чисто.

– Чистых сделок не бывает.

– Даже с правосудием?

– Тем более, – хихикнул Лестрейд, но тут же опомнился. – Шучу, конечно. В любом случае, с нами у вас больше шансов. Скажу откровенно, каторги вы не избежите, но сокращение срока наполовину мы вам можем гарантировать.

– Прежде, чем согласиться, я должен знать, чем обязан заслужить такое снисхождение.

– Вот мы и подошли к сути, – удовлетворенно заключил инспектор, хотя на самом деле мы подошли к скамейке. Лестрейд предложил присесть, и я не без содрогания отметил, что он устроился там, куда когда-то имела привычку присаживаться Джулия.

– Послушайте, Холмс, я не собираюсь донимать вас насчет того, что тут случилось тогда, в восемьдесят восьмом… хотите, отмалчивайтесь и дальше, но вам и самому давно уже должно быть ясно, что с вами вели бесчестную игру и, скажем прямо, использовали для каких-то иных целей, нежели те, что вам озвучили. Это-то вы можете признать?

– Допустим.

– В таком случае, не пора ли поквитаться? Мне кажется, этот джентльмен давно заслужил, чтобы ему вернули долг.

– Предположим, что я подумываю об этом. Но вам ли не знать, инспектор, что соображения целесообразности нередко важнее наших желаний.

– Безусловно. Но меня интересует не столько то, как вы поступите, сколько соображения Армитеджа о том, как вы поступите. Вы ведь сами признали, что пока не знаете, что предпочесть, не так ли? Значит, он тем более не может предугадать ваши действия, и в таком случае, обязан учитывать и самый худший вариант.

– То есть эта провокация больше для него, чем для нас?

– Конечно.

– И вы уверены, что план сработает?

– Нисколько не уверен. Вам лучше судить, опасно ли для него то, что вам известно. Потому что, черт вас дери, мне до сих пор неизвестно то, что известно вам! Что вы тут натворили?! Вдвоем, втроем, вчетвером!

– Поверьте, инспектор, мы действительно оказались в такой ситуации, что были вынуждены изворачиваться самым глупейшим образом. Да, Ройлотт, возможно, не убийца… повторяю, возможно, так как обратное не установлено. Вероятнее всего, его атака была отражена немного иным способом. В этом скорее не моя заслуга, а моего помощника и…и его помощника…

– Чьего помощника?

– Помощника моего помощника.

– Как? Был еще кто-то? – удивился Лестрейд.

– Долго объяснять, – уклонился Холмс от ответа, поймав мой умоляющий взгляд. – Главное, что Ройлотт был укушен посреди ночи. Змеей, а не кем бы то ни было еще, включая нас. Зачем она ему понадобилась в такое время? Я не стал разубеждать мисс Стоунер, которая чуть ли не помешалась на вере в научный талант своего отчима… мол, исследования и прочее…

– Да, понимаю, – кивнул оживившийся Лестрейд. – Еще неизвестно, куда все повернет. Армитедж может избежать привлечения к ответственности, но при этом лишиться всего, что унаследовал от жены, включая деньги, полученные от продажи Сток-Морана, если виновной признают ее, а не его. А это доказать уже несколько проще, ведь она тоже вернулась в дом, пусть и через час-два после вас. Кстати, Сэйлз отметил ее чрезвычайно взволнованный вид, когда она покидала своего жениха. А вам так не показалось?

– Еще как! Она была страшно напугана и находилась буквально на грани отчаяния.

– И как она объяснила это свое состояние?

– Она рассказала, что ей только что стало известно, что доктора Ройлотта укусила змея…

– От кого известно? От жениха, который все это время был с нею?

– Теперь я и сам ничего не понимаю, – признал Холмс. – Но в любом случае, это не отменяет нашего благородства. Мы не преследовали никакой личной выгоды, а лишь были вынуждены помочь в беде несчастной мисс Стоунер.

– Вы не находите любопытным то, что нанял вас Армитедж, а в беде оказалась несчастная мисс Стоунер?

– Любопытным я нахожу то, что вы осведомлены о наших делах с клиентами, – огрызнулся Холмс, с подозрением скосив взгляд в мою сторону.

– Можете мне поверить, у доктора Уотсона не было выхода. Вам же хотелось уладить недоразумение с миссис Фаринтош, не так ли? Остальное я надеюсь услышать от вас. Потому что, думаю, у вас тоже нет выхода.

И Холмс рассказал. Чем снял большой груз с моей души. Теперь я мог не считать себя предателем, ведь я рассказал Лестрейду только про приход Перси на Бейкер-Стрит, тогда как Холмс рассказал и про то, как я, применив дополнительно еще две конечности, обогнал его и заперся вместе с Павлом, и про то, как мы ждали-ждали-ждали, пока не услышали отъезжающий экипаж, и про то, как вернувшись, встретили сначала Перси, а затем Элен и решили снова вернуться все вместе, чтобы спасти умирающего Ройлотта, а в итоге пришлось спасать будущее Элен. Как Холмс придумал завязать плеть, как мы кричали хором – одним словом, про все.

Больше всего Лестрейда заинтересовал страховой полис.

– Значит, вы видели лично этот договор?

– Да, я потребовал, чтобы мисс Стоунер показала мне его. Иначе бы я отказался участвовать в таком деле.

– Вы прочли его полностью?

– Насколько позволяло время. Мне казалось невероятным, что полис заключен с учетом риска змеиного укуса, как она утверждала. Поэтому основное внимание я уделил условиям договора. Все оказалось в точности так, как она сказала.

– Понимаю. А на подписи вы обратили внимание?

– Естественно, договор был подписан Ройлоттом. Впрочем, если уж быть честным, признаюсь, что мне не доводилось видеть его подпись раньше, так что мне не с чем было сверить.

– Все в порядке, Холмс. На сей счет можете не переживать, договор был действительно подписан Ройлоттом. Но я имел в виду другую подпись. Со стороны компании.

– Боже мой! – вскрикнул внезапно Холмс и поднявшись зашагал вокруг скамейки. – Я-то думал… откуда я помню…

– Вижу, что нет смысла уточнять, – усмехнулся Лестрейд. – И у вас еще могут оставаться какие-либо сомнения?

– Ватсон запудрил мне мозги!

– По поводу чего, Холмс?! – изумился я, тоже слегка привстав.

– По поводу… всего! Вы запудрили мне… всё запудрили! Вы уверяли, что я потому и помню, что…, – Холмс с усилием сдержался и умолк посреди фразы, не желая то ли доставлять удовольствие инспектору нашей сварой, то ли выдавать ему наши тайны. Досадно только, что и я лишился возможности узнать нашу с Холмсом тайну.

– Осмелюсь перебить вас, – заметил Лестрейд, демонстрируя холодное презрение к нашей перепалке, – но неужели, Холмс, вы все еще верите, что это совпадение?! Что вам пришлось прикрыть несчастный случай только ради того, чтобы мисс Стоунер получила страховку?

– Это была идея Ватсона. Я был вынужден согласиться. Не мог же я бросить его тут одного! Без меня он наболтал бы такого, что все вскрылось бы в тот же день.

– Я о другом. Вы все еще верите в сказку с полисом?

– Но он же был, этот договор! Я же лично видел его!

– И тем не менее, денег по нему они не получили. Почему?

– Если вы занимались этим делом, то должны не хуже меня знать, как все было. Страховая компания откуда-то получила сведения…

– Да, в «Импириан» пришло письмо от некого доктора, якобы лечащего Ройлотта. Сначала адвокат Армитеджа сообщил мне, что этот врач присутствовал в офисе компании при встрече управляющего с мисс Стоунер. Об этом он в свое время узнал от Джозефа Армитеджа, а тот – от своего сына. На днях в «Импириан» факт присутствия опровергли. Было лишь письмо, а его автора никто в глаза не видел. Не хочу даже называть его фамилию.

– Почему?

– Потому что я пытался его отыскать и не нашел.

– Но кто-то же сообщил..

– Вот и я думаю, кто. Не сделали ли это они сами.

– Они? – переспросил Холмс. – То есть…

– Армитедж и его будущая жена. Больше просто некому.

– Но зачем им это?

– Вы сами говорите, они не хотели вскрытия.

– Не хотели, чтобы получить этот злосчастный полис! – вышел из себя Холмс. – А по вашей логике Армитедж сам написал донос, чтобы лишить себя и свою без пяти минут жену денег! Угробив, тем самым, все предшествующие усилия. Какой в этом смысл?!

– Вы сами только что ответили на этот вопрос, – убийственно нудно твердил свое Лестрейд.

– Что-то я начинаю сомневаться в вашем рассудке, инспектор.

– Кстати, это еще не все. Если насчет существования этого странного доктора есть серьезные сомнения, то по поводу другого врача как раз таки все предельно ясно. Того самого, который обследовал Ройлотта перед заключением страхового договора с компанией. Несмотря на то, что Армитедж, заметая следы, изъял все бумаги, в компании мне назвали имя этого врача. Уже много лет они регулярно отправляют к нему своих клиентов. Так вот, это, конечно, его личное мнение, и оно может оказаться ошибочным, и все же он настаивает, что никак не мог проглядеть признаки той самой загадочной лихорадки, которую Ройлотт якобы подцепил еще в Индии.

– Но если допустить, что донос касался несуществующей болезни, возникает вопрос, зачем в том же самом убеждала нас мисс Стоунер…

– И почему она так безропотно признала ее наличие на переговорах с «Импириан»? – добавил Лестрейд. – На первый взгляд это сбивает с толку, не так ли? Если она была кем-то введена в заблуждение, то сделать это мог только сам Ройлотт. Но, во-первых, я не вижу хоть сколько-нибудь убедительных мотивов для этого, а во-вторых, это никак не объясняет появление злополучного письма. Независимо от того, заблуждалась ли она насчет болезни отчима или осознанно лгала, в первый раз в беседе с вами она использовала этот факт себе во благо, а именно, для того, чтобы убедить вас выступить свидетелями и получить с вашей помощью премию. Тогда как во второй раз тот же ложный факт применен, казалось бы, во вред поставленной цели, если считать таковой деньги. Возможно, сестра мисс Стоунер и была душевнобольной, но сама она уж точно нет. Вот почему я их отбрасываю.

– Но без денег все теряет смысл!

– Напротив. Если исключить их как причину, остается нечто общее для обоих случаев, что снимает все противоречия. Причем, если в первый раз они вам сами признались, что нужно во что бы то ни стало избежать вскрытия, то во второй вдобавок еще и спровоцировали ситуацию, потому что иначе как провокацией это письмо назвать нельзя. Дело в том, что ваше свидетельство могло устроить полицию, но только не страховщика. Ведь это «Импириан» предстояло раскошелиться, так что компания подошла бы к делу куда ответственнее, что мне как полицейскому крайне неприятно признавать. Армитеджу, как агенту, это было прекрасно известно.

– Вы хотите сказать, что дело дошло бы до вскрытия по настоянию страховой компании?

– Обязательно! Вот почему он отправил это письмо. Компания получила повод обратиться к мисс Стоунер за разъяснениями и сумела быстро договориться с ней к взаимному согласию, не инициируя собственное расследование, так как мисс Стоунер, как мы знаем, не стала чинить препятствий. Что же касается ее объяснений вам, то на это у меня есть только один ответ. Причины, по которым они стремились любой ценой избежать вскрытия, таковы, что, узнав их, вы бы отказались, уж извините, прикрывать сие безобразие. А возможно, и заявили бы в полицию.

– Ну уж нет! – воскликнул Холмс, подойдя и склонившись над продолжавшим сидеть как ни в чем не бывало инспектором. – В моей версии несчастного случая, по крайней мере, нашлось объяснение всему, что связано со страховкой. По-вашему же, инспектор, выходит так, что деньги вообще не причем, хотя вы сами же настаиваете, что Ройлотт был убит. Из за чего, если не из за полиса?

– Но я же не уверяю вас, что так было задумано изначально. Вы сами признали, что выглядело все так, будто им пришлось действовать в ужасной спешке, и вы решили, что дело в несчастном случае. Вдобавок, произошедшем по вине доктора Уотсона. Вина – безотказное средство.

– Согласен. Ею они добряка Ватсона и взяли. Но внезапное несчастье, даже не криминального толка, естественно приводит к суматохе. Что тут странного?

– Вы решили, что им пришлось срочно искать какое-то решение. А что, если им пришлось искать новое решение?

– Новое вместо…, – отошедший было от инспектора Холмс вновь подошел к нему. – Намекаете, что был какой-то план? И что он не сработал?

– Вряд ли этот план включал в себя ваш эпизод с павианом…

– Не мой, а Ватсона, инспектор. Но я рад, что хотя бы насчет этого вы нам верите, – добавил Холмс с некоторой тревогой, потому что кислая мина Лестрейда не сулила особых благ.

– Вам – да, да что толку.

– То есть как?

– Я не верю, что с этим удастся что-то сделать. Глупо, конечно, было ожидать слишком многого от того, кем вертели как хотели, но, откровенно говоря, я надеялся, что вам известно больше.

– Как бы то ни было, я согласен, инспектор, повторить в суде все, что только что рассказал вам.

– Еще бы! – прошипел Лестрейд, с нескрываемым наслаждением принимая акт сдачи моего друга. – Но этим вы, голубчик, не отделаетесь.

– Вы о чем?

– Дело в том, что ваша правда со временем не то чтобы протухла, но… скажем так, утратила крепость. Армитеджа этим не взять. Признаться, после всего, что я узнал, мне непонятно, зачем он потратился на револьвер. На его месте я бы спокойно сидел на месте и не порол горячку. Неужели, он совсем потерял голову?

– Но вы сказали, что против него у вас кое-что есть.

– Если бы я был уверен в весомости этого «кое-чего», я бы не затеял все это, а просто предъявил все, что мне известно, суду.

– Но вы сами дали понять, что это позволит нам избежать виселицы!

– Но не позволит затащить на нее его.

– Извините, инспектор, вам, быть может, интереснее второе, но нам-то – первое!

– Охотно верю. Но я не обеспечу вас первым, пока вы не поможете мне добиться второго.

– Это такая месть? -поинтересовался Холмс так искренне, что места обиде в его тоне не нашлось.

– Верну вам ваше же слово: целесообразность. Поверьте моему опыту, при нынешних условиях, если все так и оставить, дело закончится ничем. Когда ваш друг признался мне, что в то утро вас посетил именно Армитедж, причем тайно от невесты, я решил было, что это хороший шанс разрушить линию его защиты. Дело в том, что он не стал уклоняться от объяснений всех этих странностей с лампой и сам признался мне, что сделал это лично.

– Но вы же сказали, что он был в номере. Как же…

– Как, как! – передразнил Лестрейд Холмса злым тоном и стукнул кулаком по скамейке. Мне как актеру с солидным уже опытом жест этот показался наигранным, особенно вкупе с маленькой кистью Лестрейда, будто бы инспектор демонстрацией гнева пытался покончить с последними возражениями Холмса. – Вы что же думаете, что только вам дозволено лазать по окнам! Разница лишь в том, что вы ограничились тем, что залезли в чужое. А он помимо этого еще и вылез из собственного. Вернулся он тем же способом. Свои проказы он объяснил тем, что якобы был вынужден уступить мольбам мисс Стоунер. К тому моменту, весьма кстати для него, вы уже связали себя новыми показаниями, согласно которым вы имели дело именно с нею. С нею, а не с ним, улавливаете?

– Теперь да, – отозвался Холмс гораздо более спокойно, продолжая стоять и всматриваться куда-то в дальний конец парка. – Он признался вам насчет лампы, потому что полагал, что ничем не рискует, ссылаясь на мисс Стоунер точно так же, как и я.

– Наконец-то, – выдохнул Лестрейд, забросив ногу на ногу. – Сложите тогда уж остальное. Если теперь вы заявите, что к вам обратился он, а не она, и что план на вашу кампанию предложил тоже именно он, то весь его рассказ о благородной уступке перепуганной даме летит к чертям. От признания насчет лампы ему уже не откреститься, так что это действительно опасно для него.

– Ну, вот видите!

– Проблема в том, что это будет уже третья ваша версия, Холмс! – Трудно сказать, что именно так раздражало Лестрейда – доводы оппонента или его манера игнорировать глазами собеседника, только он не выдержал и тоже встал, да так, что оказался прямо под носом у высокого Холмса. – Вы что же думаете, что можно бесконечно испытывать терпение суда? Кто вам поверит, что у вас был Армитедж? Вы уверены, что ваша хозяйка вспомнит его и согласится подтвердить это под присягой? – И, поскольку Холмс не отвечал, добавил: -Хотите пари? Ставлю годовое жалованье, что присяжные не рискнут вынести обвинительный вердикт.

– И вы решили, что Армитедж должен совершить новое преступление? – заключил Холмс, пропустив мимо ушей заманчивую возможность не только поправить финансовое положение, но и заодно заставить инспектора целый год работать задаром.

– Послушайте, я уже сказал вам, что то, что он собирается сделать, глупо до безумия, – засеменил словами возбудившийся Лестрейд. – Мне наш план, если хотите знать, самому ужасно не нравится. У нас просто нет выбора. Время иссякает, до завтра взять мерзавца иначе просто нечем.

– Вот те раз! – присвистнул Холмс. – Если вы и сами не верите, что это сработает…

– Знаю! – не дал ему договорить Лестрейд. В эти секунды он, будучи вынужденным умолять Холмса, смотрел на него почти как на друга. – Но, в самом деле, не отменять же все, коль мы здесь! Вы же бросились зачем-то вон отсюда, хотя не очень-то представляли себе, зачем. Точно так же и он зачем-то купил револьвер. Значит, есть шанс, что он тоже запаниковал. И не вздумайте ретироваться, хватит! – Так же быстро и внезапно он вернулся в свое привычное агрессивное состояние. – Пришло время кое-что вернуть. Четыре года назад вы предпочли слиться с ним в союз, теперь вас возмущает то, что я решил сблизить вас еще сильнее. Если вы с Армитеджем от такой близости и сплющитесь в лепешку, трудно будет сказать, кто из вас заслужил это больше.

– Не смешно, инспектор.

– А я и не шучу. Мне нужно, чтобы вы, Холмс, не дергались, как блоха, а оставались на месте. – Тон у Лестрейда сделался почти угрожающим, хотя и сдержанным. – Там, где я укажу вам. И чтобы Армитедж летел на всех парах к вам.

– С револьвером, – кивнул Холмс больше самому себе.

– С ним.

– Так вы нарочно подстроили это, пока мы здесь?

– В Лондоне такое не организовать. Убить вас на вашей квартире Армитедж не решится, а в уличной толчее мы не сможем вас защитить. И его непременно упустим. Здесь во всех смыслах самое удобное место.

– Но вы сами сказали, что пока револьвер лежит в кармане…

– Естественно, ему придется выстрелить. Иного выхода нет.

– Прекрасно! – фыркнул Холмс и иронично задрал лицо к небу. – Час от часу не легче! И как вы в таком случае собираетесь обеспечить нашу безопасность? Подсунуть ему холостые патроны?

– К сожалению, это невозможно. Револьвер уже заряжен.

– То есть вы не удовлетворитесь, пока он не пристрелит нас как рябчиков? Проще говоря, обещанное заступничество в суде потому и столь щедрое, что червяку, обглоданному рыбой, оно уже не понадобится?

– Не все так просто. Во-первых, он далеко не дурак, чтобы стрелять при свидетелях. Держитесь ближе к дому, он будет нашпигован нашими людьми. Армитеджу придется выгадывать момент, значит, нужно постараться, чтобы этот момент был не слишком удобен для него…

– Уж постарайтесь, сделайте одолжение.

– …и в тоже время соблазнителен, чтобы он не передумал, иначе все теряет смысл.

– Соблазн за мною?

– До некоторой степени.

– Страшно подумать, в чем это должно выражаться.

– Успокойтесь, никаких заманчивых телодвижений вам совершать не придется. Вряд ли он решится сразу на крайние меры. Наверняка сначала захочет убедиться, что вы действительно готовы изменить показания. До сих пор он не сомневался в обратном, потому что понимал не хуже нас с вами, чего вам это будет стоить. Нужно создать ему условия, удобные одновременно и для конфиденциального разговора, и для расправы, когда вы дадите понять, что решили, так сказать, выйти из игры. В доме мы будем располагать куда большими возможностями предотвратить то, чего вы опасаетесь. Вовсе не обязательно дожидаться выстрела. Достаточно будет спровоцировать его вытащить револьвер и взвести курок. А дальше – перехваченная рука, выстрел в потолок и так далее. Наши парни кое-что умеют, поверьте.

– Что ж, надеюсь это увидеть не с самого удобного ракурса, – обронил Холмс, указав пальцем в небо.

– Увидите в любом случае! – рассмеялся Лестрейд, оценив шутку. – Но даже в худшем, то есть самом маловероятном, вы как минимум рассчитаетесь с ним. Сообщница не в счет, она уже за все заплатила.

– Вы полагаете, что миссис Армитедж…, – осознавая всю важность заключавшейся у меня на глазах договоренности, я до сих пор не вмешивался в разговор, но на сей раз не утерпел.

– Несомненно, он ее убил, – отозвался инспектор, продолжая смотреть на Холмса. – Сразу же, как только узнал, что она бросилась к вам. Это была ее ошибка – самая большая в жизни, если не считать того, что она вообще связалась с ним. Я узнавал, у нее действительно было больное сердце, и она, конечно же, переживала после разговора с Файндом.

– Так может все-таки…

– Бросьте. Вы еще не поняли, с кем имеете дело? Есть масса способов ухудшить состояние уже больного человека. Не нужен яд, достаточно прописанного лекарства, поданного в другой дозе или не в то время. Различий не уловит ни один эксперт, так что тут мы его не поймаем. Скажу вам по секрету, департамент даже не будет запрашивать разрешение на эксгумацию, так как шансов мало, а удар по репутации в случае неудачи будет существенный.

– То есть под суд он пойдет лишь в качестве обвиняемого в покушении на нас с Ватсоном?

– На сей счет есть у меня одно соображение.– Лестрейд встал и знаком пригласил нас продолжить прогулку по парку. Без особой охоты мы двинулись за ним. – Убийцы невероятно тщеславны, – взялся разглагольствовать инспектор, оглянувшись, чтобы убедиться, что аудитория послушно марширует следом. – Особенно те, кого не удается разоблачить. Он знает, что мы догадываемся, и в то же время ничего не можем с этим поделать. Лично у меня нет никаких сомнений, что он не только упивается собою, но и изнывает от того, что вся слава после появления сочинения вашего покровителя досталась не ему, а вам. То есть тому, кого он в действительности, будем откровенны, провел за нос.

– Между прочим, и вас тоже, – огрызнулся Холмс, имея в виду не столько Лестрейда, сколько полицию в целом.

– Не без вашей помощи, – поддел его инспектор в ответ. – Тогда как в случае с вами он справился самостоятельно. Но мы отвлеклись, а время дорого. Так вот. Он придумал совершенный план, а поделиться своей гордостью ни с кем не может. Это как если бы Ройлотт нашел свою микстуру, или что он там себе искал, и вынужден был бы помалкивать о своем открытии. Мука неземная!

– Полагаете, он начнет хвастаться, едва только окажется у вас в руках? – усмехнулся Холмс. – По вашей логике все преступники должны публиковать мемуары и раздавать интервью газетам.

– При определенных условиях, да, – убежденно ответил Лестрейд. – Если плачевный итог будет представляться ему неизбежным, переполненный Олд-Бэйли может стать вполне подходящей трибуной для удовлетворения самолюбия. Уверен, ему захочется хотя бы напоследок насладиться всеобщим вниманием.

– Признайтесь, вам прямо не терпится, чтобы он нас продырявил. Тогда его плачевный итог у вас в кармане.

– Откровенно говоря, очень хочется знать, как он устранил Ройлотта и жену. Это у меня профессиональное. А заодно и сцапать этого молодчика, больно уж он зарвался, как вы считаете?

– Так, самую малость – пожал плечами Холмс.

– Что с вами, Холмс? Я вам предлагаю присоединиться к охоте, а вы нос повесили, – заметил инспектор уже до смешного обидчиво, будто уклончивость Холмса задела его за живое. – Другого шанса не будет. И не смотрите на себя как на приманку. Вы отстаиваете собственную честь.

– Благодарю вас, но я не нуждаюсь в подобных напоминаниях, – от последних слов инспектора, сказанных одновременно снисходительно и ободряюще, Холмс посерьезнел куда явственнее, чем от обсуждаемой до того угрозы смерти. Кем бы ни был Лестрейд – резонером или циником, не верящим в собственные слова, и лишь пытающимся подсадить нас на отлитый из морали крючок, в нравоучениях со стороны этого фамильярного господина мы уж точно не нуждались. Забавно, но инспектор то ли не понял, то ли сделал вид и продолжил как ни в чем не бывало:

– А что? Так и есть. Убить его, как законопослушный человек, вы не можете. Заметьте, я все еще считаю вас таковым при всех натяжках. Дуэли, как вы знаете, запрещены. Классические, я имею в виду.

– Поэтому вы мне предлагаете неклассическую?

– Ну а что же это, если не дуэль? – взялся оправдываться тот. – Только без права выстрела с вашей стороны. Стрелять будет лишь он, но, во-первых, у вас неплохие шансы выжить, потому что, скажу вам по секрету, стрелок он некудышный. После оружейника он поехал в тир и там немного поупражнялся. Мои люди видели результат. Поверьте, этот человек впервые в жизни взял в руки оружие…

– Умеете вы взбодрить, инспектор. Ну, а что же, во-вторых?

– При самом худшем раскладе, – Лестрейд выдержал многозначительную паузу, – вы же не боитесь погибнуть, как не боялись бы в случае настоящей дуэли, разве не так?

– Мне нужны гарантии возмездия. Одно лишь самоубийство, даже столь оригинальное…

– Можете не сомневаться, негодяй за все заплатит сполна.

Мы давно уже пересекли парк и теперь втроем прохаживались по краю лужайки вдоль окон дома. Комнаты мертвецов наглухо закрылись от мира ставнями. Комната Джулии сегодня ночью в последний раз распахнет их, чтобы впустить… вопрос, кого именно, нас или лицедеев Паппетса, все еще оставался открытым, хотя я видел, что Лестрейд практически уговорил Холмса.

Посреди лужайки стайка воробьев в пловцовых шапочках короткими нырками в стиле брасс рассекала зеленую гладь травы. Подпрыгивающие фигурки вызывали странное впечатление веселья и деловитости одновременно, сочетания, которое отнюдь не часто удается встретить у людей. Мрачные занятия, тем более, совершаемые под покровом ночи, ассоциируются с куда большей серьезностью, однако, почему-то вид этой компании, то ли резвящейся, то ли занятой вечной проблемой пропитания, навел меня на мысль, что как раз сейчас, когда в траве копошится бесчисленная масса крохотных существ, большая часть которых даже не заметна глазу, здесь происходит нечто действительно значимое.

Мы как раз проходили мимо окна Джулии. Краска на ставнях облупилась и выцвела от солнца и от времени, но мой взгляд привлекло нечто другое. Какие-то скобы – то ли петли, то ли проушины. Лестрейд тоже заинтересовался и подошел к окну, чтобы рассмотреть получше. Мы последовали его примеру. Вблизи я увидел, что это действительно металлические скобы. Они были прибиты на одной высоте к наружным поверхностям ставен.

– Как вы думаете, Холмс, для чего это? Мне так кажется, сюда что-то вставлялось.

– Очень может быть, инспектор, – Холмс ответил сухо, но без равнодушия. Он явно тоже заинтересовался, но не хотел выдать свои мысли Лестрейду. А мысли у него были. И, судя по лицу, отнюдь не веселые.

– Какой-то брус, если судить по форме этих железяк, – как ни в чем не бывало продолжал рассуждать, словно сам с собой Лестрейд. – Видно, это такой способ запирать окно снаружи. Интересно, зачем. – Лестрейд покрутил головой, высматривая по всей видимости тот самый брус. – И еще мне интересно, где он. Хотя, спустя столько времени вряд ли он сохранился. Доктор, ваш коллега Ройлотт не рассказывал вам, зачем ему понадобилось удерживать мисс Джулию в комнате таким категорическим образом?

– Нет, – ответил я.

– Дело, видимо, действительно в безумии. В противном случае, опасаться, что девица сиганет в окно, было бы явным преувеличением.

– Почему выдумаете, что это сделано при Ройлотте?

– Ржавые, – ткнул пальцем в одну из скоб Лестрейд.

– Под дождем они могли заржаветь и за четыре года после него, – возразил я и взглянул на Холмса, ища поддержки. Но Холмс стоял молча и выглядел черней тучи, чем поразил меня.

– Нашему славному мистеру Паппетсу это тем более ни к чему, – заметил Лестрейд. – Кстати, почему я решил сразу, что речь о Джулии?

– Что «о Джулии»? – не понял я.

– Что запирали именно ее.

– Потому что это ее комната, – пояснил я, подумав, что инспектору, который не занимался этим делом, позволительно немного запутаться в принадлежности здешних помещений.– Чья комната – того и запирали, видимо, так.

– Вы правы, доктор, все дело в комнате! – Лестрейд подчеркнул свое согласие особенным тоном, немного мрачным и одновременно торжественным. – Только я выражусь чуть иначе: кто в комнате, того и запирали. Не так ли, мистер Холмс?

Мрачный Холмс внезапно как-то жутковато повеселел и с такой же зловещей и одновременно горькой усмешкой кивнул.

Лестрейд выразил желание обойти дом, но мы отказались составить ему компанию и остались на лужайке. При нынешнем положении солнца это место было единственным, куда падали его лучи. Утро выдалось зябким, и забираться в теневые и вдобавок унылые закоулки обветшалой части Сток-Морана мне не хотелось. Холмсу же не хотелось… или хотелось чего-то другого. Как минимум, ему захотелось отделаться пусть и на время от Лестрейда, хотя своего тот добился. О возвращении в Лондон речи, похоже, уже не шло. Я был заинтригован.

– В чем дело, Холмс? – невольно перешел я на шепот, хотя вокруг нас никого не было за исключением воробьев, но те по своему обыкновению были слишком заняты.

– Значит, вы хотите знать?

– Разумеется! А как же! Особенно, насчет того, что я вам запудрил все подряд. Это, знаете ли, как-то обидно слышать от вас.

– Так значит, вы еще ничего не поняли? – Холмс взглянул на меня с сожалением. – Мой друг, даже Лестрейд догадался.

– По-видимому, мне далеко до него.

– По-видимому.

Мы еще походили немного. Наконец, Холмс остановился и оглянулся проверить, не показался ли инспектор, а затем повернулся ко мне.

– Договор был подписан Армитеджем. Персиваль Армитедж – агент компании, застраховавшей Ройлотта! Он лично этим занимался.

– Да ну! – воскликнул я так громко, что мне тоже пришлось оглянуться, чтобы проверить, не показался ли инспектор.

– Вот вам и «ну»! Если он составлял документ, в котором так подробно описаны шашни Ройлотта с гадами, почему он изображал перед нами испуг и абсолютное неведение? Он должен был знать о змеях вашего докторишки все вплоть до мельчайших подробностей. Знать, а не догадываться и дрожать, как преподнес это нам. Вместо этого, он подал все так, будто случайно подглядел то, что от него скрывают. Подсунул нам свою якобы догадку, а мы и проглотили ее!

Я вспомнил, какой жути нагнал Перси на нас своим рассказом и в еще большей степени своим истерическим ужасом. Как ловко – шаг за шагом – он подталкивал нас к нужному выводу. Да, это была правда – у покойного действительно имелась змея, но как же хитро и подло эта правда была преподнесена!

– Так Лестрейд это имел в виду, когда сказал, что Перси заманил нас обманом?

– Я же сказал вам, Ватсон, что вы – наш арьергард во всех смыслах. Прикрываете наш мозг сзади, как затылочная кость. Если бы не вы, я бы мигом раскусил…

– А что я?

– А то! Я же говорил вам, что он в тот первый раз назвался другим именем. А вы мне, – Холмс перешел на писклявый фальцет, каким изображают визгливых младенцев и выживших из ума старух, чтобы напомнить мне мои же слова, – «Нет! Потому вы и помните его фамилию, что он назвался Армитеджем!» Тьфу!

– Холмс, прежде всего надо успокоиться. Попробуйте дышать глубже…

– Теперь-то вам, надеюсь, ясно, что я потому и помню его фамилию, что…

– Что?

– Да ну вас!

Мы снова помолчали. Лестрейда по-прежнему не было видно. Холмс походил немного вокруг, сбивая скоростью пыл, и вновь подошел ко мне.

– Почему вы не спрашиваете о ставнях? – спросил он уже более миролюбиво. – Или вам все понятно?

– Нисколечко не понятно! – с радостью отозвался я. – Но я уже боюсь вас спрашивать, вы так разгорячились…

– Ладно. Слушайте. Этот тип, – Холмс снова повертел головой, высматривая Лестрейда. – Куда он запропастился? Что можно выискивать среди развалин?

– Может, засаду для Армитеджа?

– Или для нас. Так вот, он мне кое-что напомнил. В ту ночь, когда я пытался взобраться по ставням на крышу…

– А вы пытались? – удивился я.– Зачем?

– Затем, что вы устроили с обезьяной заговор! Или забыли, где были вы, и где пришлось оставаться мне?!

– Не забыл, я…

– Надо же мне было как-то попасть в дом.

– Больше не перебиваю…

– Не мог же я позвонить в дверь.

– Не могли. Конечно, нет!

– Я пробовал тихонько царапать ставни, но вы не отозвались. Забились в дальний угол и дрожали.

– Я подумал, что это… Павел.

– Естественно! Одного вам было мало!

– Я же не знал, что он со мной. Тогда он еще был тих и мил.

– В общем, я собирался попасть в комнату через дымоход. Огляделся и увидел совсем рядом, буквально в ярде от окна, прислоненный к стене какой-то деревянный брус.

– О котором только что…

– Да! О нём! Я же говорю, что все уже всё поняли и ждут вас. – Холмс, как я и просил минутой ранее, сделал несколько шумных вдохов и продолжил спокойнее: – Я подумал, что очень кстати он тут стоит. Поставил его под окно, влез на него и таким образом смог дотянуться до верха ставень, чтобы зацепиться руками и подтянуться. Но когда я стал подтягивать тело, нога нащупала удобную опору. В этот момент вы ударились головой или чем там изнутри…

– Я уже не помню, наверное, головой.

– И распахнули ставни. Это-то помните?

– Да, помню.

– И столкнули меня.

– Точно! Теперь я вспомнил, что ставни открылись как бы неохотно…

– Еще бы! Кому такое захочется!

– Как бы с сопротивлением. Это было ваше тело?

– Это был весь я, включая мои несчастные нервы! Посидели бы снаружи в такую ночь!

– А потом вы оказались подо мною.

– Это вы оказались на мне! Можно подумать, это я залез под вас, а не вы – шлепнулись на меня!

– И что это была за опора?

– Одна из тех скоб, что мы сейчас рассматривали. Этот брус стоял там неслучайно, понимаете?

– Его вставляли в скобы! – догадался я. – Но кому это могло понадобиться, если Джулии уже два года не было в живых?

– То-то и оно, что кого-то поджидали. Если бы я влез в окно вслед за вами… догадываетесь, чем бы все закончилось?

– Павлу пришлось бы ночевать на улице.

– Погуляйте, Ватсон, без меня, – вздохнул Холмс. – Мне надо поразмыслить.

* * * * *

Через час Лестрейд сообщил, что видится с нами сегодня в последний раз и напомнил об инструкциях. Секретные агенты уже попрятались в свои только им известные секретные места. Армитедж где-то неподалеку, ищейки инспектора доехали за ним до самого Летерхэда. Далее он изъявил желание прогуляться по живописным местам Суррея и не стал брать коляску на станции. «Живописные места» в тех местах еще и совершенно плоские и открытые. Сыщикам, дабы не выдать себя, пришлось отвязаться и прекратить наблюдение. Несомненно, Перси именно этого и добивался. На некоторое время он совершенно выпал из внимания полиции. В «Короне» он так и не появился – то ли знал, что гостиница переполнена, то ли не хотел оставлять лишних следов. Узнав, что Лестрейд собирается уезжать, Холмс нахмурился.

– Инспектор, вы намерены нас покинуть? В такое время?

– Не беспокойтесь, вы в надежных руках инспектора Джонса.

– Джонс?! – изумился Холмс, так как даже нам было известно о глубокой взаимной неприязни двух, пожалуй, наиболее известных инспекторов Скотленд-Ярда. —Что бы ни случилось с его руками, все остальное-то у него прежнее! Как вы…

– Не я, – с досадой процедил Лестрейд. – Так решило начальство.

– Так кто командует всем этим… мероприятием? Вы или…

– Джонс. Я уже сказал.

– Но вы же здесь!

– Я приехал специально ради вас. Обсудить дело. Ибо знаю, что с Джонсом вы ни до чего хорошего не договоритесь. Стал бы этот индюк распинаться перед вами, как я!

– А сейчас вы собираетесь удалиться?

– Не беспокойтесь, с этим болваном мои люди. Ребята бывалые. Они брали Клея, помните такого?

Новость о том, что руководство операцией, а значит и во многом сама наша судьба находится в руках инспектора Джонса, подействовала на нас удручающе. Настолько, что если бы Лестрейд начал разговор с нее, мы бы точно отказались участвовать во всей этой авантюре. Какие бы сложные чувства ни вызывал у нас Лестрейд, все ж таки мы его неплохо знали, в том числе и с положительной стороны. Пусть ему и не хватает сообразительности, природа, тем не менее, сжалилась и наделила его в качестве компенсации упорством, неутомимостью и способностью тщательно подходить к организации мероприятий с привлечением большого числа людей. Я не сомневался, что вся его мелочность и придирчивость в данном случае пойдет во благо – каждому подчиненному, вплоть до самого мелкого, будет самым дотошным пусть даже нудным языком объяснено, что Армитеджа, после того, как он разрядит в нас весь барабан, можно смело брать. По крайней мере, можно было быть уверенным, что Перси не уйдет от расплаты. Инспектор, однако, тоже хорош! Употребив все свое красноречие, добился от нас согласия, и был таков! Если он надеется, что их внутренние дрязги сведены на нет только лишь от того, что Джонсу всучили людей ненавистного ему коллеги-конкурента, то я был иного мнения. Несомненно, расписанная в самых ярких и светлых красках операция превратится в форменный бедлам.

И это притом, что, по словам того же Лестрейда, Перси и так имеет определенное преимущество, так как обладает возможностью беспрепятственно проникнуть куда угодно, быть может, даже затесаться в число экскурсантов. Если так, это будет крайне удачным и остроумным ходом с его стороны. Все это время он сможет совершенно законно находиться в непосредственной близости от нас, и толпа надежно укроет его от взоров сыщиков. В доме ситуация только усугубится. В темноте и исключительной тесноте укокошить нас не составит труда даже для такого мазилы, каким попытался представить Перси ради нашего утешения Лестрейд. Достаточно вовремя избавиться от оружия, бросить его на пол, и дело в шляпе. Даже если его задержат вместе со всеми, поди докажи, что это сделал он. С другой стороны, устранять необходимо нас обоих. Все как-то позабыли, что я тоже свидетель наравне с Холмсом. Так что стрелять Армитеджу придется как минимум дважды. Причем с переносом прицела. Проблема в том, что в темноте никто ничего не увидит заранее, то есть в момент, когда еще можно предотвратить беду. Публика заслонит обзор детективам, а сама будет пялиться на нас, пожирать глазами что угодно, кроме единственно важного, от чего зависит жизнь – неприметного человека, извлекающего из кармана оружие. Настоящее, в отличие от всех элементов этого фарса. Даже после выстрела ситуация не прояснится. Напротив, грохот всех оглушит и перепугает. Люди бросятся во все стороны, будут тыкаться во тьме по углам, сталкиваться и путаться друг с другом и выскочившими (запоздало, как обычно!) ищейками. Перехваченная рука, выстрел в потолок – как же! Только рыбаки в своих рассказах еще большие хвастуны, чем полицейские, а Лестрейд, как я слышал, еще вдобавок и рыбак заядлый.

Единственная надежда, если разобраться, заключается в его утверждении, что Перси непременно захочется поговорить с нами напоследок. Откуда такая уверенность? Снова утешение? Чтобы мы бодро шагали на заклание? Да еще благодарили инспектора за то, как он ловко все придумал?

Что ж, впервые за все наше время в Суррее остаток дня вплоть до начала представления я провел, не изнывая от скуки. Я бережно считал каждую минутку, каждую секундочку, быть может, последнего моего дня на этом свете. Считал без наслаждения полнотой бытия, как обычно описывают такие мгновения писатели. Последняя выкуренная сигара, взгляд в безоблачное синее небо, улыбка в сторону выстроенной в шеренгу расстрельной команды, мол, «выше нос, ребята, видите, какой я веселый и счастливый. Мне открылись разом все тайны мироздания, весь замысел Божий насчет всего и конкретно меня. А все от того, что вы меня сейчас прикончите». И прочая чушь. Нет, я собирался выжить. Холмс ушел в себя, или был занят тем же, в любом случае, я не мог с ним посоветоваться. Не выполнить задание Лестрейда нельзя. Инспектор недвусмысленно дал понять, что мы не только лишимся обещанной поддержки, которая, как я понял, по большей части будет происходить негласно где-то в кулуарах между высокими чинами полиции и еще более важными персонами в мантиях, но и ощутим на себе всю прелесть его мстительного преследования.

Немалую нервозность у меня вызывало и то обстоятельство, что предугадать, как именно намеревается Армитедж покончить с нами, тоже представлялось затруднительным. Не было ясно даже то, собирается ли он твердо держаться сюжета, должна ли гибель Холмса состояться ровно при тех же обстоятельствах, что привели к смерти Ройлотта. Будет ли это обставлено как символический реванш, который предстоит взять то ли доктору, то ли его змее, зверски избитой когда-то? Иначе говоря, следует ли охранявшим нас детективам сосредоточить все свое внимание на контроле непосредственно за тем, что газетчики успели прозвать «межкомнатной схваткой» и «поединком через стенку», или же покушение на нас может состояться где угодно, хоть в парке, едва только мы пройдем через арку? В голову мне приходили самые разные предположения. Что будет, если Перси проникнет на половину Питкинса, актера, играющего Ройлотта (отлучит его от роли насильно либо уговорит подменить), и просунет в отверстие настоящую змею вместо шланга? Приведет ли лупцевание змеи тростью к такому же успеху, к какому вот уже столько дней приводило регулярное лупцевание шланга? В принципе Перси не обязательно связываться с тем, с чем гораздо лучше него справлялся Ройлотт. Он может просунуть в отверстие не змею, а например какой-нибудь токопроводящий провод и подключить к нему электричество. Большой любитель слоних мистер Эдисон, я слышал, недавно посетил Англию. Перси вполне мог проконсультироваться у него, в какую сторону сподручнее направлять заряженные частицы, чтобы Холмса шарахнуло не меньше, чем беднягу Кеммлера (Уильям Кеммлер – первый человек, казненный на электрическом стуле 6 августа 1890 года – Прим. автора). Я никогда не задавался вопросом, из какого материала сделана трость Холмса, которой он вот уже неделю лупит по моему шнуру, но теперь задался. Проводит ли она электричество? А шнур? Впрочем, в сообщниках у хитреца Перси может оказаться не только физика, но и химия. Даже пресловутый шланг, используемый труппой для имитации змеи, может быть использован для подачи усыпляющего газа, выходящего из соединенного с шлангом сосуда. Шипение вырывающейся из шланга струи никого не удивит – змея так и шипит, так что это сочтут удачной находкой… А когда все проснутся, нас с Холмсом уже давно не будет в живых.

Остаток дня прошел в таких же раздумьях с той лишь разницей, что невеселым мыслям я предавался уже в компании с Холмсом. Выбрав внизу бутылку лучшего коньяка (хотя дылда попытался всучить нам довольно скверный джин), мы поднялись к себе.

Все сегодня выглядело как-то иначе, с самого начала. Даже публика под окнами была куда малочисленнее и вела себя значительно тише.

– Припомните-ка, Ватсон, – неожиданно заговорил Холмс, когда бутылка была опорожнена уже более чем наполовину, – когда вы оказались в комнате с обезьяной, вам, случаем, не пришло в голову проверить выход из нее в коридор?

– Проверить насчет чего? Не скрипит ли дверь?

– Открывается ли она. Нет смысла запирать комнату с одной стороны. Если засов собирались вставить сразу после того, как мы окажемся внутри, значит, следовало отсечь от нас и другой выход.

– Но кому могло понадобиться запереть нас в комнате? Для чего?

– Так проверяли или нет?

– Нет, – ответил я, подумав некоторое время. – Я вообще не подходил к двери.

– Благодарю вас. Это все, что я хотел знать.

Последовало еще более длительное молчание, которое Холмс прервал так же внезапно в тот момент, когда вблизи цифры одиннадцать обе стрелки часов слились в одну.

– Какая сегодня яркая луна, – обронил Холмс, глядя в окно, и эта фраза подстегнула во мне догадку.

– Холмс, мне кажется, я знаю, где он нас подстрелит как…, – я запнулся.

– Как что?

– Как незадачливых любителей лужаек.

– На лужайке?

– Как вы угадали?

– Тоже об этом подумал.

– Что же делать?

– Выполнять уговоренное с Лестрейдом и уповать на удачу.

– Но мы уже выполняли уговоренное с Армитеджем, и к чему все привело!

– У вас есть другие предложения?

Никаких предложений у меня не было, но даже если бы они были, я бы не успел их выдвинуть. Часы принялись отбивать одиннадцать, и Сток-Моран тут же отозвался зажегшимся светом. Как только это произошло, Холмс не стал высовываться наружу и кричать про то, что это сигнал для нас, а просто хлопнул меня по плечу. В пояснениях не было нужды. Как и четыре года назад, мы отправлялись навстречу абсолютной неизвестности. Наконец-то, Сток-Моран назначил нам свидание в свойственном ему стиле, по серьезному, ибо не переносил фамильярности. Целую неделю он терпел наши игрища и вот дал понять, что мы доигрались. Оскорбление памяти усопших, вот как это называется, неслучайно мне это не нравилось с самого начала. Возможно, из-за того, что это представлялось мне справедливой расплатой, я принял с таким смирением условия нашего последнего выхода на сцену. Принял, как судьбу.

Сюрприз поджидал нас уже внизу. Холл как обычно был заполнен людьми, но за стойкой вместо равнодушного тупицы стоял… сам мистер Сэйлз! Это явилось такой неожиданностью, что против обыкновения сцена прощания перед уходом на большое дело превратилась в маленький шедевр совместной импровизации.

– Как? Вы здесь? —первым позволил себе Холмс довольно значительное отклонение от сценария. Я уже не раз замечал, что, чем горячее была обуревающая его ярость, тем больше холода требовалось для ее заморозки, и тем больше этим холодом проникался тон Холмса.

– Как видите, – обронил тот с показным равнодушием.

– Хотите сказать, что уже не нуждаетесь в опеке полиции? Что, передумали давать показания?

– А вы что же, передумали идти к вашему знакомому? – съязвил не удержавшись мистер Сэйлз и взглянул на Холмса исподлобья.

– Когда я вернусь, мы еще с вами поговорим.

– Вы не собираетесь на последний поезд?

– Я уже сказал вам, куда собираюсь. Да, кстати, – спохватился Холмс, вспомнив и об обязательствах, связанных с ролью, – мы идем к нашему знакомому, но сегодня совершенно точно не будем ночевать у него.

– Пожалуйста, мистер Холмс. В любом случае, ваш номер остается за вами.

На этом диалог закончился. Большего Холмс позволить себе не мог. Свидетели странного обмена репликами и так уже недоуменно переглядывались. Один дотошный любитель «достоверности», из тех, что сверяют каждое слово с источником, бросился листать прихваченный с собой номер «Стрэнда».

Дорога между «Короной» и Сток-Мораном была забита колясками, которые должны были после спектакля отвезти зрителей на станцию. Лошадиные морды смотрели в сторону Летерхэда, и Холмс, пока мы протискивались в этой толчее, рассеянно провел рукой по нескольким из них. Возницы намеренно громко, чтобы мы точно расслышали, перекидывались меж собою комментариями вроде «Попробовал бы кто-нибудь влезть ко мне в окно! Я бы ему задал! Лампой по мозгам!»

Все то время, что мы шли через парк, я терзался сожалением по поводу того, до чего же он маленький. Каких-то несколько минут, и вот она лужайка – наш расстрельный плац. Конечно! Лучше места не сыскать. Как раз там, где заканчивается кустарник, мы все время обгоняли экскурсионную группу, проходя совсем близко от них, чтобы каждый мог хорошо нас рассмотреть. Несомненно, Перси рассмотрит нас достаточно хорошо. Выстрелы в спину, словно вослед беглецам – что может быть бесславней!

Выходит, там, где несколько часов назад щебетали воробышки (они еще так забавно крутили головами), я получу свою порцию свинца и упаду ничком на землю. Жизнь не останавливается ни на секунду, дневную смену заменит ночная. Жучки, сверчки и прочая мелочь, хорошенько отдохнувшая за день, помахав на прощание тем, кто мог их съесть, выберется под лунный свет и будет также деловито ползать по мне, но этого я уже не почувствую.

Мы достигли последнего ряда кустов. Слева от нас трещали ветки: экскурсия продиралась сквозь заросли в строгом соответствии с графиком.

Пересечение двух маршрутов было отработано настолько четко, что из всего бубнежа гида нашим ушам неизменно перепадала одна и та же фраза о том, что, будь сейчас Ройлотты в былом фаворе, «Сток-Моран явил бы всем нам куда более величественный лик».

И тут я понял, что надо делать. Однажды это все запутало и, как следствие, испортило. Правда, совсем недавно Холмс намекнул, что именно это возможно все и спасло, потому что запутало не только нас. Значит, теперь спасет тем более.

– Холмс! – крикнул я, чтобы привлечь его внимание и показать, что я придумал.

Как только он обернулся ко мне, я мигом упал на четвереньки и побежал по лужайке, как четыре года назад, стараясь припомнить этот давний опыт, чтобы он помог мне эффективнее передвигаться. Или мне показалось, или я и в самом деле бежал быстрее, чем в тот раз. Все-таки техника уже была мне известна. Я оглянулся. Холмс тоже бежал тем же способом, но ему как дебютанту эта манера давалась сложнее, и он заметно отставал. И все-таки взгляд в его сторону придал мне оптимизма. На примере его фигуры, сделавшейся от смены положения уже не высокой, а длинной, я убедился в справедливости своих ожиданий. Холмс, как и я, теперь был гораздо менее заметным, а значит и непригодным в качестве мишени для стрелка. Возможно, из-за того, что для своего роста он имел несколько коротковатые руки, его тело прижалось совсем близко к земле, чем напоминало таксу или крокодила, и почти слилось с поверхностью.

Публика пришла в страшное возбуждение. Многие, судя по вскрикам, не узнали нас и вообще ничего не поняли.

– Глядите, павиан! – раздался писк какого-то ребенка.

– И не один! Вот второй!

– Разве их было два? – произнес кто-то с сомнением.

– Второй – это гепард, а не павиан! —послышался высокомерный отклик, каким обычно знатоки осаживают дилетантов. Скорее всего это был обладатель журнала. – Книжки надо читать!

– А кто из них кто?

– Гепард что-то совсем дохлый. Еле тащится. Не кормят что ли?

– У Паппетса не забалуешь. Три шкуры спустит, и все продаст.

– А где Холмс с доктором?

Время шло, но выстрелов все не было. Армитедж, несомненно, озадаченный таким поворотом, попросту растерялся, а когда сообразил, время было упущено. Все так же на четвереньках, учащенно дыша с открытыми ртами и высунутыми языками, мы постояли под окном еще минуту или две. А затем, как только нам удалось восстановить дыхание, встали на ноги и полезли в окно, и только тогда все догадались, что это мы и есть. Не знаю почему, но почему-то раздался очень громкий смех. Такой, какой издает большое количество людей. Так что, судя по всему, смеялся даже тот писклявый карапуз, спутавший меня с Павлом. Если бы они знали, что вынудило нас поступить так! Что, благодаря моему остроумному решению, мы избежали верной смерти. Но нет. Легкомысленные и беззаботные, приехавшие за развлечением, они продолжали хохотать до упада. Да так громко, что их было слышно даже за закрытыми ставнями. Актеры, поджидавшие нас внутри, тоже были заинтригованы. Девушка, исполнявшая роль обеих сестер Стоунер (Холмс шутливо называл ее то Эленурией, то Джулен, но она не обижалась) даже приподнялась с постели, на которой вживалась в роль с зажатым в руке коробком спичек, и спросила нас, что произошло.

– Идиоты, – объяснил ей Холмс в своей лаконичной манере. По счастью, на сей раз, как я имел полное право надеяться, речь шла не о нас.

Эленурия хмыкнула и, отвернувшись к стенке, поджала ноги, чтобы мы могли, как обычно усесться, на край кровати. Питкинс, старикан с вечно жалобными глазами, по слухам, дальний родственник Паппетса, высунулся из своей комнаты, где должен был затаиться в полном соответствии с коварным планом своего персонажа, и со свойственной ему робостью тоже попытался удовлетворить любопытство. Но Холмс то ли из-за того, что персонаж Питкинса вызывал у него дурные ассоциации, то ли еще из-за чего, перенес на него то же отношение, какое имел к Ройлотту, что выражалось в постоянном третировании. Вот и на сей раз понукаемый властными окриками Холмса Питкинс забился в свою конуру, откуда вскоре донесся вечный скрип стула, такой же жалобный и унылый, как сам Питкинс.

Появление экскурсантов в доме ознаменовалось тем же безобразным шумом. Толпа ввалилась в коридор, так и не избавившись от охватившего ее веселья, несмотря на увещевающие фразы гида. Позже Лестрейд признался нам, что, вопреки протестам представителей Паппетса, в особенности билетера, он в приказном порядке внедрил своих людей в экскурсионную группу. Он уверял нас, что сделал это из лучших побуждений, ради нашей же безопасности, полагая, что детективам представится куда больше шансов вовремя схватить Армитеджа, если они будут располагаться как можно ближе к нам. Что ж, может быть и так. Только что-то мне подсказывает, что именно эти смутьяны, вместо того, чтобы заниматься порученным делом, решили вовсю позабавиться. Они первые подвергли нас насмешкам и заразили остальную публику низменным желанием развлечься в столь глумливом духе. Теперь, когда я знаю, что издевки исходили от наших завистников, мне гораздо легче, но тогда я буквально сходил с ума от мысли, что над нами потешаются обычные зрители, среди которых много наших поклонников.

Я сидел, сжав губы, а смех все не прекращался. Публика столпилась в коридоре и рассматривала нас, как обычно. Но если прежде наше безмолвное сидение на кровати вызывало громкий шепот всеобщего восхищения, то теперь, едва только смешки начинали затихать, новая шутка вызывала следующий еще более громкий взрыв хохота.

Продолжавшая лежать Эленурия, не выдержав, начала вертеть своей любопытной головой.

– Гляди! Павианы сидят, – доносилось до нас из коридора. – Рядком, как и полагается.

– Теперь даже мне видно, что второй тоже павиан, а не гепард.

Из-за этих реплик сам процесс разглядывания сделался каким-то унизительно двусмысленным. То, как они столпились и перебрасывались издевательскими замечаниями, создало у меня ощущение, будто мы и впрямь словно звери сидим в клетке на потребу зевакам. Я даже испугался, что у них хватит наглости кидать нам куски еды, как это делают посетители зоопарка. Мы держались образцово, сохраняя абсолютное молчание и неподвижность. Но если раньше это было признаком нашей сосредоточенности (Холмс даже слегка оттягивал рукой ухо в сторону комнаты Ройлотта, чтобы дать понять, что он прислушивается к малейшему звуку), то теперь своими застывшими позами мы демонстрировали презрение к этим жалким попыткам вывести нас из себя. Что ж, сегодня не повезло с залом, такое бывает. Иногда специально подбираются такие типы, чтобы сорвать спектакль. Припасены ли у них гнилые помидоры? Не важно, в любом случае, мы будем выше всего этого.

К сожалению, наша демонстрация собственного достоинства не произвела ни малейшего впечатления на тех, кто этим достоинством не обладал.

Когда Холмс начал хлестать шнур тростью, какой-то молодой умник, по виду студент, подражая Дарвину, взялся декламировать тезис о том, что, взяв в руки палку, обезьяна встала на путь превращения в человека и докатилась таким образом до сыщика. Эта сомнительная острота привела к очередному взрыву веселья.

Несколько раз откуда-то из недр дома выныривал наш режиссер с требованием весельчакам уняться, но ничего не помогало. В конце концов, пришлось прервать представление прямо посредине. Нам не довелось вломиться к Питкинсу через дверной проем, лишенный двери, и никто так и не увидел, как он умеет сучить ножками, изображая конвульсии своего героя. Закончилось все на том, что разозленная Эленурия энергично вытолкала остряков на улицу. И всех остальных заодно. Включая нас. Никто не сопротивлялся. Сделалось душно, и всем хотелось воздуха.

Инспектор Джонс объявил без малейшего стеснения, что нисколько не сомневался в том, что «глупая затея Лестрейда ничего не даст». После чего бросил в нашу сторону насмешливый взгляд и… этим ограничился. Конечно, мы бы и сами не приняли его приглашение составить компанию его компании, и все же он обязан был выполнить обещание Лестрейда захватить нас в Лондон. Мы бы вежливо отказались, поскольку заранее договорились с Холмсом, что лучше переночевать в «Короне», чем ехать в одном поезде с осмеявшей нас толпой глупцов, но приличия были бы соблюдены. Неужели, Лестрейд забыл предупредить его? Или Джонсу настолько не терпелось насолить ему, что в качестве разменной монеты были избраны мы?

Так же через парк мы двинулись обратно в сторону «Короны» и подошли к арке. У калитки никого не было, но она оказалась незапертой. Все коляски умчали своих пассажиров в Летерхэд, и дорога опустела. Гостиница стояла напротив нас полностью погруженная во мрак. И только в одном окне горел свет. Причем как-то странно метался, будто кто-то с огнем в руке быстро расхаживал по комнате. Мы пригляделись и одновременно вскрикнули. Это была наша комната!

– Кажется, наш любезный хозяин утратил последний стыд, – процедил Холмс. – Несомненно, я рад, что не придется его будить, чтобы задать выволочку, но, скажите на милость, кто дал ему право разгуливать по нашим покоям!

– Может быть, он что-то ищет? – предположил я. – Решил, что мы приготовили что-нибудь против него в суде?

– Сейчас узнаем.

Холмс быстро вбежал в холл и, несмотря на темень, огромными скачками помчался по лестнице наверх. На сей раз мы поменялись ролями, и я отстал от него еще больше, чем он от меня на лужайке. Когда я толкнул дверь, то почувствовал, что что-то мешает, и толкнул сильнее. В этот же миг меня посетила мысль, что повторяется дурацкая история с окном, которую мы недавно обсуждали. Но было уже поздно. Это что-то было не что-то, а кто-то, и этот кто-то упал. Этот кто-то вновь оказался Холмсом. Хорошо еще, что я не свалился на него, как четыре года назад. Войдя, я застал его лежащим на чем-то еще, что тоже оказалось кем-то. Но этим дело не ограничилось, потому что в комнате был кое-кто еще. Этот человек пятился назад к окну, чтобы увеличить максимально дистанцию и не дать нам приблизиться. Дистанция была нужна ему для выстрела, о чем свидетельствовал револьвер в его руке. Дистанция, с которой не промахнулся бы даже он, что бы там ни говорил Лестрейд.

– Весьма признателен вам за услугу, доктор. Вы очень вовремя, – искренне поблагодарил меня Перси. – А теперь войдите и закройте за собой дверь.