Из дневника доктора Уотсона

18 апреля 1892

– Только не говорите, Ватсон, что не желаете побывать в Суррее, – сказал Холмс так, будто видел меня насквозь. – Все равно не поверю.

– Только не говорите, что вас уговорили, – откликнулся я в том же духе. Если он так легко читает мои мысли, почему бы мне хотя бы не изобразить тоже самое. – В такое я тем более не поверю.

– Так и есть. Мало того, я нисколько не сомневался, что вам это тоже понравится, поэтому дал согласие за нас обоих. Как говорится, прочистим горло от нашего тумана.

Вот те раз! Однажды я уже выслушал точно такой же аргумент. После чего «наш» туман стал мне только ближе и милее. Уже шесть лет я вдыхаю его с куда большим удовольствием, чем до встречи с доктором Ройлоттом. Можно сказать, полной грудью, словно это дорогой табак. Однако, сам факт согласия Холмса заинтриговал меня еще больше.

– Вы же громче меня смеялись над этим цирком, – напомнил я осторожно, дабы замечание не выглядело издевкой.

– Потому что он целиком состоял из клоунов. Со временем это стало очевидным даже Паппетсу.

– И теперь он хочет разбавить клоунов укротителями? Или фокусниками?

– Вроде того, хотя, скажу я вам, в условиях действующего сценария это будет непросто. Нам предложено втиснуться в готовые рамки, не меняя ничего по существу. Паппетс надеется, что мы своим присутствием, ну и, как говорится, убедительной игрой преобразим его жалкий балаган в серьезное зрелище.

– И вы сочли это достойной для нас задачей?

– Любую задачу делает достойной соответствующая оплата.

Цинизм Холмса должен был бы шокировать меня, если б я не знал, что он применяет его именно с этой целью, и что на самом деле он ему, по крайней мере, до такой степени не свойственен. Это упрек. Чтобы я застыдился, до чего приходится опускаться моему другу из-за того, что его друг-писатель так и не научился подавать себя достойно в отношениях со своим издателем. Наше финансовое положение таково, что в конце каждого месяца мы едва наскребаем средства на оплату квартиры. И это с учетом того, что миссис Хадсон пока не спешит требовать с меня долг, который зародился по случаю выхода «Скандала в Богемии» и с тех пор только растет с каждым следующим «моим» рассказом. Возможно, она потому и не спешит, что стесняется поставить меня в неловкое положение, так как догадывается, что у меня нет денег. Холмс догадывается об этом не хуже миссис Хадсон. А еще о том, что я не увлекаюсь азартными играми, женщинами и благотворительностью.

Вранье, будучи по общему мнению отрицательным качеством, обращением с собой действительно очень напоминает манипуляции с отрицательными числами. Известно, что помноженные друг на друга, они дают положительное число. Так и двумя заявленными неправдами можно вырулить на правду, прийти к истине. Если уж мне по слабости духа пришлось соврать Холмсу, что я и есть Дойл, мне следовало набраться смелости, ну или наглости, и заявить тут же вослед еще одну ложь, а именно, что Дойл, то есть я, как всякий гений не лишен странностей, и что одна из них состоит в том, что славу себе он зарабатывает бесплатным трудом, то есть не берет со"Стрэнда» ни шиллинга ни за слово, ни за строчку, ни за всю рукопись. Тогда бы в итоге получилась правда, состоящая в том, что, что бы там ни было с этими опусами, нравятся они кому или нет, лично я при этом всегда без гроша, с пустыми карманами, гол как сокол и никакие гонорары мне даже не снятся, так что вовсе не обязательно закатывать по поводу выхода каждого номера «Стрэнда» такой помпезный и дорогостоящий кутеж.

Но я не посмел. И Холмс, чье весьма сдержанное отношение к любому, даже вполне приличному театру мне прекрасно известно, в очередной раз показал, что значит жертвовать собою.

Оставалось только догадываться, сколько дней напряженного взвешивания предшествовало этому решению, так что поверить его небрежной улыбке с моей стороны было бы просто нечестно.

Цирк, который мы обсуждали, упоминался мною в дневнике уже не раз. Однако я еще не приводил подробных описаний того, что нынешний хозяин Сток-Морана соизволил назвать «сценическим искусством в реальном антураже». Теперь, когда нам предстояло связать себя с ним не только своими образами, но и живой плотью, я решил, что самое время познакомить читателя с тем, во что мы ввязываемся, особенно с учетом упомянутого Холмсом втискивания в рамки. Не секрет, что всякое втискивание подразумевает помещение большого в маленькое, обширного в тесное, что неминуемо повлечет за собой некоторую деформацию. Позволит ли она нам сохранить лицо, не превратится ли оно от такого сдавливания в потешную маску, для которой потребуется отдельное пояснение, что скрывается за нею не клоун, а укротитель или, в крайнем случае, фокусник?

Недостатка в информации не было: едва ли не с первых же спектаклей газеты охотно выделяли своим репортерам средства на приобретение недешевого входного билета, дабы те имели возможность собственными глазами наблюдать то, под чье описание отводились целые полосы. Вплоть до сегодняшнего дня отчеты из Сток-Морана развлекали меня своим зубоскальством, теперь же я пришел в ужас. Чтобы читатель понял меня, не стану тратить время на слова и просто приведу здесь в качестве примера материал «Кройдонской прядильщицы», чей номер двухнедельной давности из-за уморительных иллюстраций все еще не отправился в нашу мусорную корзину. Газета эта заслужила известность ревностным отстаиванием прав женщин, причем не только ткачих из Кройдона, но и прачек Баттерси, посудомоек Фулема и даже баронесс из Мэйфэйр, жестоко угнетаемых как в собственных особняках, так и за их пределами – в загородных виллах, на яхтах и в оперных ложах. И все же имя некого Кевина Джуи над заглавием статьи свидетельствовало, что либерализм «Кройдонской прядильщицы» не зашел настолько далеко, чтобы предоставить место собственного репортера женщине. Можно лишь догадываться, как выглядело бы описание происходящего в Сток-Моране с позиции суфражизма, но и без того особо предвкушать скорое присоединение к этому «оркестру» не приходилось. Вот текст мистера Джуи.

«Как только часы пробили одиннадцать часов, в компании с другими счастливыми обладателями билетов я прошел через тот самый проем в ограде, в который за четыре года до меня проследовали Шерлок Холмс и доктор Уотсон. Оставшийся единственным не заколоченным наглухо, он был переделан в арку с довольно аляповатой рекламной надписью и с запирающейся на замок калиткой. В первые дни тут же возле арки располагалась и билетная касса, но затем по соглашению с мистером Сэйлзом ее перенесли в «Корону».

Стоит оговориться сразу, что одиннадцатичасовой сеанс является самым востребованным у публики, ибо именно в это время мистер Холмс в реальности получил ставший уже историческим световой сигнал из Сток-Морана и двинулся в сопровождении доктора Уотсона, что называется, судьбе навстречу. Поначалу по велению мистера Паппетса, чья предприимчивость, судя по всему, нисколько не уступает его изобретательности, представления проводились круглый день, начиная с раннего утра. Но выяснилось, что дневной свет существенно снижает ожидаемый эффект от эпизодов, разыгрываемых актерами вне дома. В частности, то самое тайное по замыслу пересечение сыщиками лужайки и их проникновение в комнату через открытое окно. Под веселыми лучами солнца и радостным сверканием изумрудной травы оно приобрело несколько легкомысленный эффект, а выставленная на подоконник зажженная лампа производила на зрителей примерно то же ощущение, какое вызывает растопленный в разгар летней жары камин. Поэтому Паппетс был вынужден сместить начало первого спектакля на момент наступления более-менее убедительных сумерек, и теперь ежедневный сет состоит из четырех сеансов, главный из которых мне и выпала честь посетить.

В сопровождении гида, взявшегося прямо-таки вещать нам о временах первых Ройлоттов таким тоном, словно речь шла о рыцарях Круглого стола, мы попали в заросший кустарником парк и приобрели себе занятие, которого не заказывали. Вплоть до самой лужайки нам пришлось сражаться с этими проклятыми кустами. Казалось, целую вечность только и слышно было, что треск веток, да прорывающиеся ругательства тех, кто не успел вовремя прикрыть лицо или расцарапал руки, и все это под распевные завывания нашего менестреля, предусмотрительно спрятавшего собственные нос и глаза под сеткой пасечника. Похоже, за время бесконечных скитаний (пардон, экскурсий) по парку наш Роланд неплохо изучил эти дебри и потому страдал куда меньше нас. Изредка он прерывал свою сагу и устраивал нечто вроде переклички, так как в противном случае наша группа, дезориентированная тьмой и не готовая к таким препятствиям, рисковала разбрестись в разные стороны. Когда, наконец, мы достигли лужайки, нам велели остановиться, однако две фигуры, презрев приказ, двинулись через открытое пространство к дому. Остальные, включая меня, принялись кричать им, думая, что они не расслышали указание гида, но оказалось, что это были актеры, изображающие мистера Холмса и его верного напарника. По замыслу авторов постановки они должны были пройти рядом от нас именно в этом месте, чтобы мы могли получше рассмотреть, как они ловко влезут в окно, уберут с подоконника лампу и закроют за собой ставни, хотя на мой взгляд ничего особенного в этом трюке не наблюдалось: окно располагалось на такой высоте, что в него влезла бы и хромая старуха. Тем не менее, мы убедились, что наши герои ни в чем ей не уступили. Правда, перед тем, как они это проделали, на лужайку то ли выскочил, то ли выкатился какой-то малорослый сгорбленный субъект с удлиненными верхними конечностями. Судя по его поведению, вероятнее всего, он сбежал из лечебницы для опасных душевнобольных, однако гид уверил нас, что это то ли павиан, то ли изображающий его актер. Точной информацией он не располагал, поскольку второй иногда заменял первого ввиду того, что первый после исполнения своего эпизода, случалось, исчезал в неизвестном направлении. В любом случае, кем бы ни был этот тип, он добился от нас примерно того же эффекта, что был описан в «Пестрой ленте»: все мы оторопели, наблюдая, как он катался по траве, корчил нам рожи и выкрикивал непристойности и ругательства. Входит ли подобное в повадки малоизвестного для публики животного, или этот малый просто издевался над нами, так или иначе, следует признать, что выглядело это весьма впечатляюще.

Затем мы проследовали в дом. Отдельной благодарности заслуживает тот факт, что нас не заставили лезть в окно, а завели традиционным путем через входную дверь. Там нас поджидала настоящая готическая атмосфера, вполне подобающая случаям, когда устроители добиваются от посетителей ощущения гнетущего ужаса… или когда они же бессовестно экономят на освещении. Лужайку хотя бы заливала светом луна, а тут на весь дом нашлось лишь несколько жалких свечей, чьи мерцающие огоньки рассмешили бы даже светлячков. На наше счастье двери комнат были предусмотрительно сняты с петель, и дрожащий свет этих робких маяков, что называется, кончиками пальцев все ж таки дотягивался через дверные проемы до коридора, благодаря чему мы не оказались в полной темноте.

Как только гиду удалось собрать всех нас в коридоре (правильнее будет сказать, что мы столпились там, ибо для столь тесных помещений мистер Паппетс набирает чересчур большие группы), он предложил нашему вниманию первую комнату, где перед нами предстал актер, играющий доктора Ройлотта. Тоже старик, но не крепкий и рослый, как герой рассказа, а какой-то мешковатый, к тому же шаркающий и с дрожащими руками, что конечно же сильно снижало эффект от его зловещих манипуляций. Он старательно изображал перед нами сцену подготовки к злодеянию – копошился вокруг какого-то ящика, влезал на стул и слезал с него, бесконечно примеривался к отверстию в стене под потолком, видимо, прикидывая заранее, как будет попадать в него кончиком змеи, а также прикладывал ухо к стене, пытаясь услышать, уснула ли будущая жертва. В общем, много суетился, скорее не давая заснуть, нежели наоборот, в частности несколько раз он довольно громко натыкался на предметы мебели, а однажды и вовсе уронил стул. Все эти нервозные метания отдавали такой неуверенностью, что было непонятно, чьи именно приготовления нам демонстрируются – доктора Ройлотта к совершению преступления или актера к исполнению роли готовящегося к преступлению Ройлотта.

Во второй комнате все выглядело более убедительно, однако тоже не лишенным своеобразия, поскольку авторы постановки решились совместить в одной сцене сразу несколько эпизодов. В связи с этим глазам публики предстала, на мой взгляд, немного переполненная кровать. На ней расположились как актриса, изображающая мирно спящую в ожидании укуса Джулию Стоунер, так и сидящие рядком ближе к краю те двое, что обогнали нас на лужайке. Они как бы караулили сон юной красавицы, то есть изображали засаду в решающую ночь при условии, что девица дожила до такого счастливого момента. Но, вместе с тем, иногда они, не сговариваясь вставали и начинали внимательно осматривать шнур от звонка, вентиляционное отверстие и ножки кровати, а один раз даже вместе попытались сдвинуть кровать с места, как бы убеждая публику, что либо кровать привинчена к полу, либо лежащая на ней особа чересчур пышна. Затем гид отвел нас в третью комнату, чтобы мы смогли убедиться, что злодей и в самом деле сделал ее совершенно непригодной для проживания. То ли под влиянием времени, то ли вследствие недолгого, но активного пребывания юных воспитанников несостоявшегося работного дома, но стена действительно окончательно и полностью обрушилась.

С этого момента последовательность действа несколько скомкалась. Повествование от эпизода засады, развитие которого предвкушали зрители, без предупреждения перескочило в еще более далекое прошлое к сцене гибели Джулии Стоунер, о чем собравшихся известил истошный вопль. Оглушенные им посетители, не дожидаясь знаков гида, бросились, насколько позволял узкий дверной проем, проталкиваться из третьей комнаты назад в коридор, чтобы как раз успеть разглядеть женскую фигуру в ночной рубашке, пока она еще держалась на ногах. Пойдя навстречу пожеланиям публики, столкнувшейся с упомянутой трудностью, фигура довольно долго выкрикивала одну и ту же фразу «Боже мой, Элен! Пестрая лента!» с монотонной интонацией пастуха, сзывающего отставших от стада коров, пока наконец, гид, поверхностно пересчитав всех, не дал отмашку. После этого фигура замертво упала на мягкую подстилку, специально размещенную на полу в том месте, надо полагать, ради предотвращения последствий ударов об твердую поверхность. Всеобщее возбуждение не описать словами даже мне. Задние, которые только слышали вопли, но не имели возможности рассмотреть их источник (в особенности те, кто не сумел даже покинуть третью комнату), напирали на остальных, так что передние с трудом удерживались от того, чтобы не наступить на упавшую, а она, в свою очередь, чтобы этого не произошло, была вынуждена все время откатываться и подавать сей маневр как предсмертные судороги. Та часть публики, которой повезло в этой толчее оказаться как раз напротив открытого взору проема второй комнаты, увидела, что сыщики повскакали со своих мест. Тот, что был в кепке, весьма отдаленно напоминающей головной убор мистера Холмса из иллюстраций мистера Пэйджета [Сидней Пэйджет – художник, иллюстрировавший рассказы Конан Дойла о Холмсе в «Стрэнд мэгаззин» – Прим. автора], бешено колотил по шнуру, крича «Вы видите ее?!», а второй, то есть доктор Уотсон, всем видом демонстрировал нерешительность, не зная, к кому присоединиться, возможно из-за того, что не понимал, кого имеет в виду Холмс – змею на шнуре или лежащую в коридоре девицу в ночной рубашке, которую доктору через лишенный двери проем было видно очень хорошо.

Из-за такого совмещения эпизодов старик, играющий Ройлотта, и без того тип довольно избыточный, погрузился в совсем уже кипучую деятельность. Он то выскакивал в коридор к лежащей ничком падчерице, чтобы влить ей в рот коньяку, то так же бегом возвращался к себе, где падал на стул и начинал так же истошно, как и та, вопить и сучить ногами. Один раз он даже выхватил из камина кочергу и попытался согнуть ее, но у него ничего не вышло, и его трясущиеся руки выронили ее так же, как до того уронили стул.

В общем, если бы билет мне пришлось приобретать за счет собственных средств, я бы хорошенько подумал. Многое, если не все, нуждается в доработке, однако следует признать, что даже в нынешнем виде представления пользуются успехом. Публика хлопала, актеры кланялись, и все выглядели довольными.

При этом дела Паппетса далеки от того, чтобы их можно было назвать безоблачными. Дело в том, что небезызвестный Персиваль Армитедж, прознав, что Сток-Моран превратился то ли в Ковент-Гарден, то ли в черт те что, уже обозвал это «шабашем на крови его родственников» и пригрозил тому судом за циничное намерение нажиться на трагической судьбе усопших. Говорят, что ему удалось привлечь на свою сторону немало поборников нравственности из числа местных жителей. Исключение составляет разве что сосед Паппетса, владелец «Короны» мистер Сэйлз, поскольку приезжие используют его гостиницу в качестве перевалочного пункта. Они массово снимают номера (теперь он для этих целей сдает даже собственную комнату и некоторые переоборудованные хозяйственные помещения вроде сарая на заднем дворе), съедают бесчисленное количество завтраков и поглощают еще больше спиртного, чем несомненно способствуют его процветанию».

Непомерно язвительный тон репортажа, вероятно, привел бы меня в раздражение, особенно, если бы речь шла непосредственно о нас. Но в данном случае вся желчь вылилась на тех, кто взялся нам неумело подражать, желая примазаться к нашей славе, поэтому, признаюсь, в свое время читал я сию уничижительную рецензию исключительно как сторонний наблюдатель, не подозревающий о надвигающемся переходе в прямые участники, то есть не без злорадства.

Статья эта вышла еще в конце марта. С тех пор Перси несколько успокоился, поскольку, по слухам, ему с Паппетсом вроде бы удалось прийти к некому соглашению. Некому, то есть деловому, то есть меж собой они вроде бы условились, что кое-что из вырученного от представлений перепадет и в карман Армитеджа. Однако, упомянутые местные поборники нравственности, оставшиеся с зашитыми карманами и потому не собиравшиеся прекращать борьбу против четко обозначенного Армитеджем шабаша, пусть уже и без него, нашли таки возможность нанести смертельный удар процветанию мистера Паппетса. По иронии судьбы, поводом послужило то же, что позволило Паппетсу достичь вершины своего могущества.

Сначала они добились серьезных успехов насчет так называемого лимита на ночные вопли. Как уже знает читатель, каждое представление заканчивалось тем самым душераздирающим криком, который по словам Дойла «разбудил всех не только в деревне, но даже в отдаленном домике священника». Поскольку мирные жители как деревни, так и упомянутого домика, вовсе не желали просыпаться по нескольку раз за ночь, тем более, по такой причине, их протесты привели к тому, что число сеансов мистеру Паппетсу пришлось сократить, так что заключительный начинался уже не в три часа ночи, а в одиннадцать, благодаря чему примерно через час после полуночи и до утра устанавливалась благословенная тишина.

А потом мистер Паппетс сам погубил себя. Когда полиция подступилась к нему с идеей, впоследствии прозванной газетчиками Кричащим Экспериментом, он мог если не отказать, то хотя бы для виду немного посопротивляться. Скотленд-Ярду пришлось бы прибегнуть к судебному решению, и честь мистера Паппетса в глазах соседей была бы соблюдена. Но он оказался рабом собственного тщеславия. Шанс, что отгаданная Холмсом и запечатленная Дойлом загадка еще таит в себе некоторые тайны, вскружил ему голову. Своим экспериментом Скотленд-Ярд, словно змей-искуситель, недвусмысленно предлагал ему стать соавтором сенсации. И где! В Сток-Моране, где мистер Паппетс с каждым днем, вернее, ночью, увеличивал свой капитал! Продолжением «Пестрой ленты», ее вторым томом – вот чем это было, так мог ли он воспротивиться такому искушению?! Он уже видел свое имя в газетах. Имя человека, осознающего как никто актуальность идеи и потому наравне с полицией участвующего в ее осуществлении. И он туда попал. В газеты. Потому что курьезы они печатают с особым удовольствием. Уже после того, как Эксперимент отшумел во всех смыслах, местная общественность показала свою силу. Протесты, утихшие было после достижения компромисса насчет лимита ежевечерних сеансов, возобновились с новой силой. Местных жителей, в частности, священника из удаленного домика (теперь пресса называла его исключительно так), крайне возмутило то, что Паппетс не соблюдает с таким трудом достигнутые договоренности. Никого уже не заботило то, что инцидент произошел по большей части по вине полиции, и что мистер Паппетс, допустивший проведение следственных мероприятий на своей территории, руководствовался не в последнюю очередь соображениями гражданского долга. Как говорится, терпение лопнуло, и все сошлись в единодушном мнении, что хозяин Сток-Морана в очередной раз не упустил возможность устроить ажиотаж вокруг своего предприятия, не брезгуя никакими средствами, лишь бы они приносили ему прибыль. В итоге мистеру Паппетсу был вынесен запрет на дальнейшее проведение вышеозначенных представлений в Сток-Моране и предлагалось перенести их в какое-нибудь удаленное от населенных пунктов место вроде суровых шотландских гор или расположенных еще севернее островов с лежбищами морских котиков, претендующих при таком раскладе на роскошь сделаться единственными зрителями прославленных представлений. Издевательское предложение, издевательски поданное издевательски настроенной прессой, только подчеркивало неумолимость приговора. Суицидальная глупость мистера Паппетса была столь очевидной, что со временем, когда он неизбежно и окончательно угомонится, даже самое непритязательное кладбище вряд ли согласится принять его под свою сень. Понимая, что все кончено, мистер Паппетс решил, как говорится, тряхнуть напоследок всем что есть, то есть сорвать предельный куш. Кое-как ему удалось сторговаться со своими мучителями на том, что еще некоторое время, совсем недолгое, перед тем, как Сток-Моран в смысле образцового поведения сравняется с удаленным домиком священника, он может вытворять там, что хочет. Иными словами, провести еще несколько спектаклей.

Дабы взвинченные до небес цены на билеты не отпугнули желающих, мистер Паппетс через те же газеты заявил, что на весь остаток театрального сезона в труппе будут заменены два актера. Шерлока Холмса и доктора Уотсона будут играть… Шерлок Холмс и доктор Уотсон!

Явно погорячившись с этим несколько неосмотрительным, на мой взгляд, заявлением, мистер Паппетс взялся уговаривать нас, то есть Холмса, принять участие в том, что он наобещал, поскольку отступать, по его словам, было поздно и некуда. Вместо того, чтобы возразить на это, что перемещаться куда-либо будет поздно только мистеру Паппетсу, а для нас ровным счетом ничего не изменилось, Холмс, оказывается, сначала выразил наше «дружное согласие», и только теперь осчастливил меня этим фактом. Сказать, что я был озадачен таким решением, значит, промычать нечто нечленораздельное с набитым ртом. Я сразу же вспомнил слова мистера Джуи, доставившие мне когда-то столько удовольствия. Автор недвусмысленно давал понять, кто здесь настоящие герои. А именно, те, кого нет. Наше отсутствие не только означало непричастность к делишкам Паппетса, но и подчеркивало наше величие, давая понять, что весь этот жалкий балаган мог разыграться лишь в пустоте подобно тому, как крысы заявляются только ночью. Возможно, я применил не слишком удачный пример, поскольку наш поход в Сток-Моран пришелся на это же время суток, но, думаю, читатель понял мою мысль. Ночь или пустота подразумевались мною как положение, выгодное для ничтожеств ввиду того, что в нем они царят безраздельно и не подвергаются опасности невыгодного для себя сравнения. Актеры привлекательны только на фоне обычных ничем не примечательных людей. Если рядом с ними возникают их персонажи, сразу становится ясно, кто подлинный герой, а кто лишь подделка. Актеры всегда помнят об этом и втайне завидуют своим прототипам, проживающим настоящую жизнь, поэтому мечтают хотя бы в сознании легковерной публики встать в один ряд с ними. Это понятно и ожидаемо, но Холмс выбрал для нас противоположный и откровенно сомнительный вариант. Героям предстояло сделаться актерами, то есть по моему мнению, пасть ниц, ну или по крайней мере спуститься на много ступенек ниже. Будет ли наш поступок оценен правильно, то есть что это именно спуск вследствие благородного жеста с нашей стороны, а не стремление достичь заоблачных высот? Не представят ли наше согласие так, будто мы долго добивались возможности попробовать силы в куда более тонком и сложном ремесле, чем собственное? Будто нам, сыщикам, раскрывшим страшное преступление и рисковавшим собою, теперь предоставлена еще более важная и почетная возможность изобразить себя не абы как, как когда-то в реальности (то есть невзрачно по умолчанию, ибо что может быть невзрачнее реальности!), а выразительно и убедительно для зрителей? Еще, чего доброго, намекнут, что мы этой возможности долго и унизительно добивались, выпрашивая у мистера Паппетса дать нам хотя бы эпизодические роли! Да еще рядом с кем! Ладно еще, если бы в Суррей пожаловали ведущие актеры Друри-Лейн. Но нет же! Судя по описанию мистера Джуи, публике пришлось наблюдать обезьяньи ужимки не только на лужайке. Более того, складывалось впечатление, что все действо от начала и до конца только из них и состояло. Мне вспомнился эпизод из знаменитого рассказа, тоже, кстати, про убийство, только произошедшего возле одного французского морга, где обезьяна подражала человеку, подсмотрев из клетки процесс бритья. Но эти подражатели ухитрились переплюнуть даже обезьяну, подражая в том числе и ей. Уморительно! И Холмс собирался присоединиться к этой компании, да еще и уверял меня, что это никак не скажется на нашей репутации! Как еще, если не в качестве клоунов, можно присоединиться к клоунаде? Кем нам предстоит стать? Шпагоглотателями?

– Кому же, по-вашему, как не нам заменить этих кривляк? – возразил Холмс в ответ на мое недовольство. – К тому же, на ваше счастье, Ватсон, нам не придется изображать себя всамделишных. Вас не запрут в комнате с Павлом и не заставят орать что есть мочи. Мы будем играть себя из «Пестрой ленты». Разве вам, как автору, не лестно исполнить роль из собственной новеллы?

Узнав от Холмса о том, какая это для меня честь, я поинтересовался у него, что в таком случае означает выражение «остаток театрального сезона». Сколько времени нам предстоит изображать Шерлока Холмса, а заодно и доктора Уотсона?

На что Холмс ответил, что Паппетс обещал общественности Летерхэда прикрыть лавочку к концу недели. Тогда как сейчас только ее начало. Причем раннее утро этого начала. Выходит, целую неделю предстоит мотаться из Лондона в Суррей, и обратно, что еще важнее, потому что путь из Летерхэда может и не столь уж дальний, но с учетом, что последнее представление только начинается в одиннадцать, и следовательно, заканчивается далеко за полночь… Холмс успокоил меня совершенно неожиданным образом.

– На сей счет вас ждет сюрприз, Ватсон.

– Опять?! – простонал я, потому что с некоторых пор стал воспринимать слово «сюрприз», как более короткий и удобный синоним понятию «большие неприятности».

– Этот понравится.

– Отчего вы так уверены?

– Оттого, что ностальгией вас можно кормить вместо каши. Я дал согласие Паппетсу при одном условии. Что мистер Сэйлз, несмотря на отсутствие свободных мест…

– Господи! – дошло до меня. – В «Короне»! Мы будем жить там?!

– В том же номере! – расхохотался Холмс. – Он уже забронирован для нас. Как вам идея?

Я ответил, что идея тем сноснее, чем больше времени уговоривший нас мистер Паппетс предоставит нам на сборы. В идеале несколько дней, ведь столько всего с собою надо взять… Но нет, оказалось, что дебютировать нам предстоит уже восемнадцатого числа, то есть сегодня, так что освежать в памяти «Пеструю ленту» я буду прямо в поезде. Как обычно, Холмс ввел меня в курс дела в самый последний момент.

* * * * *

21 апреля 1892

Мистер Сэйлз встретил нас таким же рыжим, а наш «забронированный» номер – таким же грязным и облезлым, как и четыре года назад. Мы единственные располагали привилегией относительного пространства. Желающих остановиться в «Короне» было так много, что в остальные номера хозяин заселял по семь человек в каждый. И еще не всем находилось место, так что внизу создалась самая настоящая толкотня. Многие, приехав задолго до спектакля, чтобы раздобыть заветный билет, вынуждены были долгие часы проводить в том месте, что раньше называлось холлом, а теперь, благодаря тому, что мистер Сэйлз организовал массовую доставку спиртного, превратилось то ли в паб, то ли в бар.

Думаю, читатель ждет от меня признания, что, оказавшись в комнате, я первым делом прошел к окну, чтобы взглянуть на Сток-Моран. Досаднее всего то, что так действительно и было. Понимая, что ничего не вернуть воспоминаниями, и что даже они с каждым днем ускользают куда-то все дальше и дальше (каких усилий стоило моей памяти вспомнить все то, что я недавно записал о тех временах в свой дневник!), я все равно цеплялся… сам не знал за что. Сток-Моран проглядывал через парк как-то не так, как прежде. Деревья что ли другие? Дом показывал мне себя, но не смотрел на меня, как я на него. Мы не встретились взглядами, а значит, не встретились вообще. А ведь я приехал сюда именно за встречей. Можно сказать, примчался. Конечно, себя я убеждал, что просто уступил Холмсу. Однако он совершенно точно угадал то, что я предпочитаю скрывать даже от себя самого. Всю ночь я не сомкнул глаз, так мечтал повидаться с последним уцелевшим свидетелем. Пусть даже он и сменил хозяина, все равно Сток-Моран оставался хотя бы чуточку моим. Да что там, чуточку! Мистер Паппетс, сколько бы он ни выложил за дом, даже в подметки мне не годился. Ну, какой он хозяин! Всего лишь делец, выжимающий из своей покупки все до последней капли и не переживший ничего из того, что порождает то самое необъяснимое, что принято называть роковой связью. А она стоит побольше, чем любая бумага. И вот я здесь. Явился подмигнуть глазом давнему суровому другу. Многозначительно и незаметно. А он не откликается. Стоит передо мною глухой и неотзывчивый, погруженный в свои мысли. Ему не до меня. Так и пройдут все эти дни. Я буду кружить вокруг него, заглядывать ему в окна-глаза, а он – равнодушно взирать куда-то вдаль. Заранее поняв, что все так и будет, и что это самое безрассудное поведение для приехавшего на заработки лондонца, я тем не менее наперед знал, что именно за этим занятием и проведу все отведенное мне время.

Бросив саквояж на застеленную блеклым покрывалом кровать, Холмс тоже подошел к окну и принялся тщательно осматривать его в непосредственной близости от меня.

– Что вы ищете? – спросил я.

– Липкую ленту для ловли мух. В деревенских домах их часто вывешивают.

– Еще рано, – удивился я. – Мух ловят летом, Холмс. Вы и этого не знаете?

– Тогда к чему вы тут прилипли? Битый час торчите у окна. – Приглядевшись к чему-то, Холмс добавил куда веселее: – Взгляните-ка, как мило! Нет ничего очаровательнее изобретательности провинциального нувориша.

Я всмотрелся туда, куда указывал Холмс, и оторопел. Это была вывеска над аркой. Та самая, о которой писал мистер Джуи. Размалеванная яркими пузатыми буквами, она красовалась прямо напротив нас. Но не крикливая раскраска привела меня в шок. Надпись то ли предлагала, то ли требовала спасти Элен. Ту, кого уже нет, причем явно понарошку, в качестве игры. Холмсу все равно, но стоило ли соглашаться мне, ведь меня с этим местом связывало все сплошь серьезное и даже трагическое!

Холмс только хмыкнул и отошел разбирать вещи, тогда как меня дурацкий заголовок при всей его безнадежной тупости навел на мысль, что я не сберег не только Джулию, но и ее сестру. Шесть лет назад я не мог понять, люблю ли по-настоящему Джулию, или просто привязался к ней. Возможно, причиной этого смутного и малопонятного чувства была жалость. Сострадание, в свою очередь, такое же малопонятное – то ли из сожаления к ее состоянию, то ли вызванное тем, как она вместе с этим ее состоянием воспринималась окружающими. Я не могу в данном случае говорить с определенностью о любви, так как чувства мои никак не были связаны с ожиданием взаимности. Это были просто мысли о человеке. Необходимость возвращаться к нему хотя бы в воспоминаниях. После смерти Элен я с удивлением осознал, что возвращаюсь к ней в своих раздумьях чаще, чем к Джулии. Возможно потому, что Джулия ушла в мир иной уже давно, тогда как с кончиной Элен я просто не успел еще смириться. А может, дело в том, что с Джулией все было красиво, чисто и, как следствие, ясно. В моем отношении к ней не было ничего противоречивого, тогда как Элен вызывала во мне одни лишь противоречия. Настойчивость моих воспоминаний о ней, как я подозревал, была вызвана стремлением если не разобраться во всем до конца, то приоткрыть хотя бы одну из загадок. Ах, если бы это были одни лишь загадки определенных поступков, то есть те загадки, что принято разгадывать сыщикам или просто любознательным людям! Но нет, речь шла о загадках сущности. Тех самых, что составляют непостижимость некоторых человеческих характеров. Как же меня это мучило, и как манило!

Я заставил себя отойти от окна. Все-таки Сток-Моран смотрел не куда-то, как мне показалось, а на меня, да еще и гипнотическим взглядом! Пора обживаться. Чем я и занялся. Очень скоро оказалось, что обживаться в здешних местах означает погрузиться в абсолютную всеобъемлющую скуку. Ввиду специфики нашей занятости нам пришлось перенять до некоторой степени образ жизни ночных животных. Все еще надеясь, что нам своей игрой удастся совершить немыслимое – изгнать с подмостков фиглярство и восстановить торжество подлинного актерского искусства, я заранее приготовился к серьезным и в чем-то даже генеральным репетициям и полагал, что они займут все наши свободные, то есть дневные часы. Но Холмс на правах главной звезды заявил то ли хореографу, то ли гиду (постановщик в тот момент приходил в себя от ночных возлияний), что мы будем исполнять то, что было на самом деле, и что всем прекрасно известно по рассказу мистера Дойла, и потому в тренировках (так Холмс обозвал репетиции) мы не нуждаемся, а всем остальным придется подстраиваться под нас. Благодаря таким исключительным условиям Холмса, принятым, надо сказать, на удивление смиренно, у нас высвободилось громадное количество времени. Если Холмс проводил его в полном соответствии с упомянутыми ночными животными, то я, предоставленный сам себе, – в унылых скитаниях по округе с целью хоть как-то скоротать бесконечно длинные часы.

Ностальгия моя как-то подувяла, тем более, что ей не дали толком развернуться. Самого Паппетса мы так и не увидели, всем заправляли его люди. Довольно строгие, возможно, от того, что у них еще не выветрились из памяти времена, когда им приходилось палками выпроваживать любопытных. У запертой калитки постоянно дежурил сторож. Ограду нарастили до невероятной высоты, так что ее не перемахнул бы даже мой старый знакомый Павел. Даже меня в свободное от представлений время не пустили в Сток-Моран. Возможно, и с Холмсом поступили бы так же невежливо, если бы он вел себя как дневное животное, но, как я уже сказал, в это самое время он отсыпался в номере. Только в первый день в порядке ознакомления с маршрутом, чтобы позднее в темноте мы не заблудились и вовремя обогнали экскурсантов, нам позволили прогуляться по парку и лужайке. Скамейка, на которой я наблюдал Джулию как психиатр, оказалась нещадно изрезанной похабными надписями, оставленными перочинными ножами бывших воспитанников Паппетса. Пройдя лужайку, мы подошли к окну с запертыми ставнями, и нас попросили примериться к его высоте, дабы исключить возможный конфуз. «Как никак, прошло четыре года, почва под окном могла просесть», – уверяли нас, но за всем этим явно проглядывало «Годы берут свое, вы уже не так ловки, не лучше ли подстраховаться?». С невозмутимым видом нам пришлось продемонстрировать, что окно все еще вполне преодолимое для нас препятствие, и никакие подставки не требуются. После этого буквально на пару минут нас завели в дом, благодаря чему мне удалось хотя бы мельком взглянуть на свои изобретения, которые, как оказалось, не только опередили время, но и пережили его. В том смысле, что дожили до тех дней, когда реставрация мистера Паппетса вдохнула в них новые силы. Под влиянием настроения в этот момент я подумал о Джулии и даже представил себе, как она не рассказывает мне о своем свисте, потому что в данный момент его нет… Сейчас-то уж точно нет. Вдруг я подумал, что во время спектакля мы можем услышать его, и, почувствовав дрожь, одернул себя. Что за глупые страхи! Вероятнее всего, свист просто обязан быть предусмотрен сценарием. Как же иначе! Ведь вокруг него все и завертелось, во всяком случае, в «Пестрой ленте». И в рассказе этот свист реален, ведь его слышала даже Элен! Но репортер ничего не написал про это – слышал он его или нет, однако в то же время он жаловался, что публика, несмотря на строгое предупреждение сохранять тишину, вечно перешептывалась, отпускала замечания, а кто и ехидные смешки, поэтому возможно актер, исполняющий Ройлотта, и свистел в специальный свисток, да никто не обратил внимания. Из-за того, что Холмс категорически отказался от контактов с труппой, мы не имели ни малейшего понятия о деталях сценария, так что приходилось наряду с остальными возможностями учитывать и такую, что свист постановкой не предусмотрен, а я его, тем не менее, услышу. Как проявление вечной загадки Сток-Морана. Пережившей всех. Возможно, Сток-Моран примется насвистывать специально для меня, как старому приятелю. И что тогда мне делать?

Так ничего и не придумав, я решил отвлечься на другое, не менее важное. Пусть Холмс и относится к предстоящему занятию больше как к пустой забаве, интересной лишь с финансовой стороны, я усматривал в нем куда более серьезные последствия. Во-первых, нам предстояло освоить актерское ремесло. Возможно, на этом новом для себя поприще нам удастся снискать плоды славы не менее увесистые, чем те, что мы заслужили, будучи сыщиками. Во-вторых, что было еще значимее, в сложившемся положении от нас и только от нас зависело, какими нас запомнят потомки. В наших руках были наши же образы. Это было редчайшей удачей – никакой посторонний не мог ничего исказить или привнести лишнего. Главное, чтобы мы сами, увлекшись процессом, не исказили и не привнесли все что угодно похлеще любого постороннего. При этом возможность сыграть в «Пестрой ленте» представлялась мне еще и шансом кое-что наверстать. Ни на минуту я не мог забыть о том уязвлении, которое доставляло мне осознание, что к рассказам о Холмсе я абсолютно не причастен. Что ж, если мне не дан талант, как Дойлу, писательской рукой обессмертить имя моего друга, быть может, мне удастся сделать это своей вдохновенной, возможно даже (кто знает) величайшей игрой? Правда, я не до конца понимал, как можно, играя доктора Уотсона, обессмертить Холмса, и все же надеялся, что, если я очень постараюсь как-то особенно тонко и искрометно себя подать, то есть выйду на передний план и создам ярчайший незабываемый образ самого себя, привлеку к себе все внимание зрителей без остатка, то мир навсегда запомнит все величие моего друга. Не из-за того, что он был моим другом, а вообще.

Собственно, пора уже переходить к описанию самих спектаклей, потому что кроме этого по большому счету рассказывать не о чем.

Идея снять тот же номер, что и четыре года назад, пришедшая в голову Холмсу из чистого озорства, оказалась удачной находкой. Благодаря тому, что публика быстро прознала про это, представление брало свое начало не от арки, а еще внутри и возле «Короны», причем задолго до назначенного времени. Столпившись у фасада гостиницы, зрители поглядывали то в сторону Сток-Морана, то на наше окно, возле которого мы стояли в ожидании сигнала. Бывало, уже в те минуты, когда по сути еще ничего не началось, меня охватывало ощущение, что все это по-настоящему. Понимая, что мне удалось уловить то самое состояние, которое выделяет выдающихся мастеров театра от посредственностей, я начинал дрожать еще сильнее. То был трепет неподдельного счастья.

Хотя все знали, что свет в окне Джулии зажжется ровно в одиннадцать, толпе доставляло странное и непонятное нам удовольствие чуть ли не за час до того начинать подгонять время все более нетерпеливым гулом. Без одной минуты одиннадцать толпа дружно начинала выкрикивать обратный отсчет, а когда свет, наконец, появлялся, раздавался громоподобный торжествующий рев и свист, а Холмс для пущего эффекта открывал окно, немного высовывался, чтобы его было лучше видно и слышно с улицы и выкрикивал, стараясь перекричать шум, ту самую фразу – «Это сигнал для нас! Свет горит в среднем окне!» В своем повествовании Дойл не снарядил ее восклицательным знаком. В действительности, четыре года назад Холмс теоретически вообще мог произнести что-то не совсем такое, я уже не помню. Но сейчас он в точности повторял текст, который, как он думал, принадлежал мне, и повторял так, что в вопросе насчет уместности восклицательного знака просто не оставлял мне выбора. Пока мы спускались вниз, самые предусмотрительные бросались от окон «Короны» через дорогу к арке, чтобы первыми пройти процедуру проверки билетов, тщательностью своей больше напоминающую таможенный контроль.

Тем временем внутри, в импровизированном баре у хозяина «Короны» собирались зрители иного рода – спокойные, умеющие получать удовольствие от всех радостей жизни. Они не терзались от нетерпения, как те, что подставляли носы вечернему колючему ветру, а степенно дожидались установленного расписанием часа, потягивая бренди и шерри. Пусть момент появления лампы и проходил для них незамеченным, зато они обладали другим преимуществом – имели возможность расслышать историческую фразу, брошенную Холмсом мистеру Сэйлзу про то, что мы идем в гости к одному знакомому и возможно там и переночуем. Разумеется, хозяин как и все был в курсе, к чему эти слова, и кивал с пониманием, несмотря на то, что после каждого представления мы как ни в чем не бывало возвращались в «Корону», так и не заночевав у своего «знакомого». Его понимающее лицо как бы говорило, что все в порядке, и что рано или поздно будет, как сказал Холмс, и что нам удастся таки заночевать у своего знакомого. Вообще, взгляд у мистера Сэйлза в такие моменты становился несколько лукавым, мол, я-то помню, что к чему и что это за слова. Ведь я не совсем зритель, как все остальные, я почти что, можно сказать, непосредственный участник тех самых событий.

Как только Холмс произносил эти слова, все мгновенно подымались со своих мест, отодвигали стулья и шли к стойке хозяина, так что перед ним оказывалось разом штук пятнадцать-двадцать пустых бокалов и кружек. Никто не просил повторить, все молча выходили вместе с нами, как команда. Некоторые старались идти вровень с Холмсом, чтобы иметь возможность заглядывать ему в лицо, и окружив его, неумышленно (надеюсь) оттесняли меня назад. В дальнейшем происходило все то же самое, что уже описал в своем репортаже мистер Джуи, так что мне неудобно утомлять читателя тем, что покажется ему бессмысленным повторением. Бесполезно пытаться передать разницу словами, потому что это следовало видеть. И к тому же быть настоящим ценителем актерской игры. Конечно, с формальной точки зрения я точно так же влезал в окно, как тот до меня, и точно также сидел на краешке кровати. Так да не так! Я влезал и сидел так, что никто не мог отвести от меня взгляда! Когда Холмс кричал «Вы видите ее, Уотсон?» я молчал так выразительно и так всепоглощающе, что даже самые терпеливые не могли сдержаться, чтобы не крикнуть «Да ответь же! Что ты как рыба воды в рот набрал?!» Кстати, упомянутая фраза Холмса вызвала кривотолки, потому что, хоть я и просил его называть меня в этот момент строго Уотсоном, а никаким не Ватсоном, он забывался и кричал то так, то так, а один раз поправил себя прямо посреди фразы, отчего вышло только хуже.

Все время, насколько позволяла мне сосредоточенность на роли, я старался незаметно высмотреть среди публики кого-нибудь с блокнотом в руке. Так, по моему мнению, должны были выглядеть газетчики. Присутствуют ли они, чтобы увековечить нашу игру в своих репортажах? Мистер Джуи, еще не так давно получивший билет на откровенную халтуру, должен был снова пробиться сюда ради того, чтобы убедиться в том, как много бы он потерял, если бы сюда не пробился.

Отыграв последний сеанс, мы возвращались к себе, и Холмс преспокойно укладывался в постель, тогда как я был так возбужден, что долго не мог уснуть. Мне хотелось весь остаток ночи обсуждать свою и чужую игру, придумывать, как ее можно улучшить и делиться впечатлениями от аплодисментов.

* * * * *

26 апреля 1892

Двадцать второго числа, в пятницу без каких-либо объяснений хозяин «Короны» исчез, оставив вместо себя долговязого парня. В баре парень этот, может, справлялся и не плохо, но что касается актерского мастерства, он оказался абсолютно несовместимым со сценой. Эпизод с участием Сэйлза, хоть и совсем маленький, но такой своеобразный, я бы даже сказал, в чем-то пикантный из-за того, что все его участники были посвященными людьми – так вот, этот эпизод, вследствие такой замены, превратился в полное недоразумение. Все то время, пока Холмс распинался перед этим дылдой: объяснял подробно и выразительно, что мы идем не куда-нибудь, а к своему знакомому, и что возможно у него же и переночуем, тот тупо и безучастно смотрел куда-то прямо перед собой, словно в незримую стену, расположенную под самым носом. Так молча терпят чересчур подвыпившего и не в меру болтливого посетителя. Пережидают, когда же он заткнется и уйдет. То что в присутствии Сэйлза – любопытного, с острыми и юркими глазами – выглядело логичной тактикой, способом усыпить бдительность, теперь вызывало неловкость. Тем более, что Холмс из желания хоть как-то оживить сцену, которая так нравилась зрителям, только усугубил положение. Он решил пронять дебила подробностями и принялся уточнять, что это не просто знакомый, а очень хороший, и что живет он неподалеку от удаленного домика священника с женой, собакой, стареющей, но все еще с превосходным нюхом, и четырьмя детишками. Поскольку должной реакции это не вызвало (по правде сказать, это не вызвало никакой реакции), Холмс взял парня за рукав, затем потрепал по щеке, заявил ободряюще, что у мистера Сэйлза отныне есть надежный сменщик, и наконец попросил что-нибудь ему налить. Что-нибудь на его вкус. Последняя фраза была самой провальной, потому что, если бы вдруг в баре мистера Сэйлза нашлось что-нибудь по вкусу этого дуболома, даже страшно себе представить, как бы Холмс это употребил.

Когда я начал уже всерьез опасаться, что на сей раз представление целиком пройдет в «Короне», Холмс наконец-то оторвался от своего «партнера» и вышел на улицу. В дальнейшем по счастью все прошло как обычно. Но меня все ж таки занимала мысль, куда же подевался мистер Сэйлз? Неужели в такое прибыльное время он решился оставить хозяйство на столь явного кретина?

А в воскресенье подоспели сразу две новости. Одна так себе, но другая просто сногсшибательная. Сначала мы узнали, что сегодня в заключительный день нашего «театрального сезона» пройдет только одно представление. То самое, начинающееся за час до полуночи.

Противники Паппетса напомнили ему, а заодно и властям, что время перебираться в тихое место настало. Не обязательно в Шотландию, но точно из Летерхэда. В итоге магистрат разрешил сыграть спектакль лишь для тех, кто уже успел приобрести билеты, а дальнейшую продажу запретил.

Однако, настоящий гром грянул ближе к полудню, когда в эту глухомань дотащились, наконец, субботние газеты. В них было интервью адвоката Мартина Ройлотта, многажды проклятого нами мистера Файнда, которое он согласился дать в преддверии очередного заседания в суде, назначенного на понедельник. Заключительного, как все мы надеялись. В слухах о том, что дело заглохло, недостатка не было. Однако, случилось нечто совершенно неожиданное. Сторона Ройлотта пообещала предъявить суду нового свидетеля. И кого бы вы думали? Мистера Сэйлза! Того самого, что покинул нас на днях не попрощавшись. Я так и не разузнал, куда он подевался, но ждал его возвращения с нетерпением, напоминающим жажду, особенно, в тех случаях, когда взгляд мой упирался в торчащего за барной стойкой дылду.

Когда я прочел, что именно под показаниями свидетеля подразумевает ушлый барристер, у меня создалось стойкое ощущение, что мистер Сэйлз решил забронировать для нас помещение не только в своей «Короне», но и в Нью-Гейтсткой тюрьме. Во-первых, Файнд заявил, что мистер Сэйлз помнит меня еще с восемьдесят шестого года, то есть с тех времен, когда я жил у него в качестве заезжего психиатра и наблюдал Джулию Стоунер. Оказывается, пока я наблюдал Джулию, он не менее пристально наблюдал за мною. В общем-то, я не имею ничего как против правды, так и прекрасной памяти, но в свете дальнейших сведений, сообщенных адвокатом, эта правдивая память нашего хозяина приобрела характер злопамятства. Неприятный и опасный для нас. Поскольку в качестве второй сенсации от адвоката последовало заявление, что его свидетель готов показать под присягой, будто тем же вечером, когда мы с Холмсом сняли у него комнату на втором этаже, в «Короне» находились еще два интересующих суд человека. Еще днем, примерно за три часа до нашего прибытия, туда пожаловал Персиваль Армитедж. Он заселился в номер этажом ниже, тоже, кстати, со стороны Сток-Морана. А уже после того, как мы обосновались наверху (точное время Файнд не назвал, но заявил, что не меньше чем за час до нашего отбытия к «своему знакомому») в «Корону» заявилась… Элен Стоунер! Он употребил это слово, так как не мог точно сказать, пришла ли она пешком или приехала в коляске. Собственно, напрямую через парк, как всем теперь уже известно, это совсем близко и отнюдь не сложно даже для женщины, кто бы что ни говорил про непролазный кустарник. Она узнала у мистера Сэйлза, в каком номере расположился ее жених, и проследовала к нему. Свидетель готов поручиться, что именно к нему, а не к нам на второй этаж. Пробыла она там примерно до полуночи или чуть дольше, после чего уехала на коляске. Да, на этот раз была коляска, это он точно помнит. А мистер Армитедж остался в своем номере до утра.

И наконец, в-третьих, Файнд добавил, что располагает доказанной информацией, что незадолго до своей смерти доктор Ройлотт получил крупную ссуду для своих научных изысканий. Настолько незадолго, что не успел поместить деньги в банк. Деньги эти он получил… от отца Перси!

«То есть деньги находились в доме?» – уточнил репортер.

«С большой вероятностью, да. И я сейчас объясню, почему это важно»

Обозначив эти три самих по себе убийственных факта, адвокат взялся хитрым и наглым образом плести из них ужасающую сеть. Выходило так, что я, будучи знакомым с обитателями Сток-Морана еще при жизни Джулии, не только прекрасно знал расположение всех помещений в доме, но и поддерживал дружественные отношения с Элен даже после того, как перестал гостить у Ройлотта. Этому утверждению сыграло на руку еще одно свидетельство мистера Сэйлза. Напомню читателю, если он вдруг забыл, что после нашей то ли акции, то ли диверсии с подрывом Сток-Морана Холмс отправил меня разведать, не изменилось ли и без того выгодное для нас отношение Элен к свисту Джулии в еще более выгодную сторону. Какие-нибудь слухи, от которых, как он надеялся, Летерхэд стоял на ушах и вообще жужжал как растревоженный улей. Летерхэд оказался тих и сонлив как тот же улей, только в зимнюю спячку, но именно там я вновь, на сей раз совершенно случайно, повстречал Элен. У нас состоялся совсем короткий разговор, потому что я так и не рискнул спросить у нее напрямик про то, что надеялся узнать о ней же от других, но мы тогда, как выяснилось, все ж таки попались на глаза всевидящему мистеру Сэйлзу, и он умудрился запомнить даже этот мимолетный и ничего не значащий эпизод. Файнд ловко и настойчиво подводил ход своих рассуждений к тому, что якобы, благодаря поддерживаемому и далее знакомству с Элен, я узнал от нее о том, что Ройлотт получил и хранит в собственном кабинете деньги. Элен в представлении Файнда выглядела либо наивной болтушкой, либо хитрой наводчицей, нанявшей нас для грабежа и обеспечившей себе алиби присутствием в «Короне». В любом случае, оно у нее было. Как и у Перси. А у нас, выходит, единственных, нет. Мы сами раструбили на весь свет, что проникли в чужой парк, потоптались по чужой ухоженной лужайке, влезли в чужое окно… На вопрос репортера, почему свидетель выразил намерение исполнить свой свидетельский долг так поздно, Файнд ответил, что мистера Сэйлза долго удерживал страх, и что ему, адвокату стоило неимоверных усилий помочь свидетелю его преодолеть. «Лучше поздно, чем никогда, не так ли?» Репортер без колебаний согласился, что по сравнению с «никогда» будет лучше все, что только может быть, а затем попросил уточнить: страх чего? «Расправы, разумеется, – ответил адвокат, удивляясь легкомыслию представителя почтенного издания, устроившего интервью. – Пока неизвестно, совершили ли мистер Холмс и доктор Уотсон это преступление, воспользовавшись доверчивостью мисс Стоунер, или исполнили ее волю, будучи нанятыми ею. Но уже сейчас ясно, что только они вдвоем находились в доме, не считая жертвы. Теперь вы понимаете, что все их клятвенные заверения, что они покинули „Корону“ после того, как увидели свет в окне, являются наглой ложью, потому что в одиннадцать часов выставить лампу было просто некому! В самом деле, не Ройлотт же рассылал таким способом приглашения гостям навестить его. Заглянуть на огонек, что называется!»

Единственной спасительной прорехой в этой охотничьей сети являлось официальное время смерти Ройлотта. То самое, заявленное нами еще в первых показаниях инспектору Смиту и не оспариваемое никем до настоящего времени. К трем часам ночи Элен, даже согласно показаниям мистера Сэйлза, давно уже была в Сток-Моране, так что ее свидетельство в нашу пользу тому же инспектору оставалось в силе, но и этим фактом адвокат пообещал «подробно заняться в понедельник». Что под этим подразумевалось, и все ли козыри он выложил в этом интервью или что-то, быть может, еще более убийственное, придержал до завтра? Продлит ли его светлость слушания, или присяжные вынесут вердикт о нашей виновности в тот же день?

Если я от этих новостей испытал ужас, то Холмс пришел в бешенство.

– Нет, вы только посмотрите, до чего же редкостная скотина этот Файнд!

Хоть на сей счет я и согласился с ним сразу же, даже не глядя в сторону упомянутой личности, все же я не мог не спросить Холмса о том, что он думает по поводу того, что мы только что узнали от редкостной скотины, благодаря тому, что имеем обыкновение каждое утро начинать с чтения газет.

– Ручаюсь, он снова блефует! Ему просто нечем давить на суд. Все, чего он добивается, это затягивать процесс до бесконечности. Каждое заседание – это еще один гонорар для адвоката. Вот увидите, он не успокоится, пока не обдерет Мартина Ройлотта как липку.

Видимо, мое лицо не отразило должного успокоения, так как Холмс взялся более предметно разбирать выстроенную линию Файнда.

– В самом деле, Ватсон, не верите же вы, что Армитедж с невестой и вправду отсиживались в «Короне», вместо того, чтобы быть в Сток-Моране? Тогда кто, по-вашему, выставил для нас лампу? Это Файнд может думать себе сколько угодно, что ее не было, но мы-то с вами знаем, что она там была! Так кто, я вас спрашиваю?

– Не знаю, но…

– Но что?

– Меня смущает то, что, как минимум, в одном он не солгал.

– Вы имеете в виду свой первый вояж в те места? Насколько я помню, он у вас тогда порядком затянулся?

– Да, я там пробыл приличное время.

– Неприличное, Ватсон, если его хватило, чтобы этот чертов трактирщик запомнил вас! Теперь, когда это нам вылезает боком, очевидно, что даже для начинающего психиатра слишком долго вы там… уж извините, проторчали.

Я попытался робко возразить, что боком нам выходит не моя усердная и кропотливая работа с Джулией (а как же иначе, ведь пришлось даже переустраивать ее комнату!), а исключительная память чертова трактирщика, который о том, что случилось двумя годами позже, тем более не мог забыть или что-то перепутать. Если он готов присягнуть, что Элен с Перси действительно были у него в то время, когда мы у него уже не были, потому что были в Сток-Моране… Холмсу пришлось признать, что в его голове это укладывается примерно так же, как и в моей. В самом деле, тот выход Элен из «Короны», что нам пришлось наблюдать вместе с Армитеджем, дожидаясь возле коляски, мы (не без помощи Перси) объяснили себе тем, что она, примчавшись из Сток-Морана со своим горе-женихом и не застав нас у себя (о чем ей должен был сообщить тот же мистер Сэйлз), тут же вернулась к Перси, где встретила заодно и нас. Это вполне увязывалось с ее крайне встревоженным, почти отчаянным видом, столь нехарактерным для нее, и явным облегчением при виде нас. Но мистер Сэйлз этот ее выход (точно в то же время) объяснял абсолютно иначе и вполне обыденно – дескать, она, пробыв с Армитеджем некоторое время в его номере, решила посреди ночи вернуться в Сток-Моран. Единственным совпадением его показаний с реальностью была эта самая коляска, но сам факт, что местами хозяин «Короны» удивительно точно попадает, что называется, в точку, откровенно пугал. Выходит, он подглядел, что мы уехали на ней вместе с Элен. Значит, теоретически он мог и разглядеть нас с Холмсом? Ладно еще, если он только лишь услышал цокот копыт, но вдруг он подкрался и подслушал наш разговор? И расскажет о нем завтра!

Если насчет Элен решительно ничего нельзя было понять, то все, что касалось Перси, было еще непонятнее. Даже если он был настолько напуган, что втайне от нас решил переждать ночь не у Элен, как мы договорились с ним, а в «Короне», как он мог поджидать нас снаружи, если трактирщик утверждал, что он не покидал номер с момента заселения и до утра? Даже если Элен, узнав о бегстве жениха в «Корону», отправилась к нему за час или больше до того, как мы увидели свет, каким образом ей стало известно, что Ройлотта укусила змея и он умирает? И кто, черт возьми, в самом деле водрузил на подоконник эту чертову лампу?!Я вспомнил о том, как Армитедж по пути в участок Летерхэда сказал мне, что собирается дойти пешком до станции, и там дождаться первого поезда. Что же, он и тут солгал? Преспокойно вернулся в номер, который якобы снял еще днем? Да так, что его возвращения не заметил хозяин?

Что бы нам на сей счет ни приходило в голову, выходило так, что кто-то явно и бессовестно лгал. Либо Файнд, ссылаясь на мистера Сэйлза, либо сам мистер Сэйлз, если пообещал адвокату с этим выступить в суде, либо… Я уже и не знал, что думать, и кому верить. Оставался еще один факт, который Файнд разузнал явно не у своего свидетеля. Если Ройлотт действительно получил ссуду от отца Перси, и если выяснится, что деньги исчезли, попробуй, докажи тогда, что Армитедж пригласил нас не за этим!

Холмс заявил, что нечего гадать, нужно немедленно возвращаться, чтобы завтра же в суде дать бой Файнду и всем, кого он притащит, хоть чертову трактирщику, хоть самому черту… потому что он притащит их с единственной целью – разрушить нашу выстраданную такой ценой версию. Я робко возразил ему в качестве напоминания, что у нас сегодня заключительное выступление. Финал, можно сказать. Наверняка будет аншлаг, возможно, в честь окончания гастролей подъедет мистер Паппетс и произнесет речь по такому случаю. Тем более, что нас в суд пока что никто не вызывал, на что Холмс куда резче возразил в ответ, что пусть финал идет ко всем чертям, потому что настоящий финал ждет нас в Олд-Бэйли, возможно, плачевный, если мы вовремя не примем меры.