Из записей инспектора Лестрейда

19 апреля 1892

– Инспектор, я к вам. Есть новости из Хэрроу.

– Сработало?

– Да, вы оказались правы. Вчера во второй половине дня он там появился.

Бойцовские качества адвоката Ройлотта на последнем заседании вызвали у меня такое восхищение, что я уведомил Бартнелла о намерении услать пару своих человек из Лондона. Вот до какой степени это на меня подействовало. Шеф простонал что-то насчет нехватки людей, но выслушав мои доводы, согласился. В итоге подтверждение пришло даже быстрее, чем я предполагал. Видимо, встречаются они довольно часто. Она желает знать не из газет, а от него лично, как идет ее дело. Как только в Ярд доставили телеграмму, Бартнелл сразу же разыскал меня.

– Ошибки нет? – поинтересовался я на всякий случай.

– Наблюдение зафиксировало, как они беседовали в доме. Содержание разговора неизвестно.

Могли бы и прогуляться, погода в эти дни стоит чудесная. С другой стороны, подобраться к объекту слежки в местечке вроде Хэрроу дело безнадежное.

– Сколько длился разговор?

– Чуть больше часа. Затем он вернулся в Лондон.

– Жаль.

– Вы бы предпочли, чтобы он заночевал у нее? – улыбнулся суперинтендант.

– Интимная связь – лучшее доказательство.

– Все еще сомневаетесь? Сразу после заседания он устремляется туда. Зачем? Ясное дело – отчитываться! Надеюсь, вы не станете спорить, что сговор не всегда заключают в постели? Тем более, что в данном случае, как я понимаю, речь о деньгах.

– Разумеется. Она бьется за то, что считает своим по праву.

– Справедливости ради, мы же знаем, что у нее есть все основания для этого. В конце концов, вы же сами логически предугадали такую встречу. И убеждали меня в необходимости наблюдения.

– Так-то оно так. Но мы знаем, что он ведет собственное расследование. Гипотетически не исключено, что он приезжал к ней с расспросами, как я.

– Значит, пока вы не присоединитесь к ним под одеялом, чтобы добыть железные доказательства, объяснений от вас я не дождусь?

– Почему же…

– Вот и я так считаю, – подвел итог заминке шеф. – Рассказывайте.

Я рассказал. Сначала о том, как впервые заподозрил неладное. Ожидалось, что стороны на процессе станут состязаться за право первоочередности наследования имущества, но Файнд упорно уводил разбирательство к утверждению вины миссис Армитедж либо ее мужа. Я недоумевал, что это ему даст? Мартин Ройлотт и так-то имел весьма невысокие шансы, когда судья Таккерс признал аргументы Диффендера насчет содержания завещания справедливыми.

Настоящий судья при изучении документа учитывает не только текст, но и контекст. В данном случае контекст состоял в логике, которой руководствовалась жена Ройлотта, когда оформляла свою последнюю волю в столь выгодном для мужа виде. При всем том подтрунивании, которого удостаивается его светлость с его горшками, следует признать, что сэр Уилфрэд настоящий судья. Он недвусмысленно дал понять, что при имеющихся обстоятельствах падчериц Ройлотта следует рассматривать как родных дочерей, иначе воля завещательницы будет грубо нарушена. Но Файнд не унимался и гнул свою линию, даже когда из Калькутты пришло окончательное подтверждение, что сестры Стоунер стоят куда ближе к наследованию, чем его клиент. Речь шла о движимом имуществе, что стоит отметить. Вплоть до последнего заседания, когда эта линия окончательно заглохла, Файнд раз за разом, с каждым вызовом нового свидетеля пытался сплести из разрозненных и слишком свободно толкуемых фактов убедительный для взора присяжных заговор Элен Стоунер с Холмсом, в результате которого пал Ройлотт. Но вина мисс Стоунер, которую он так стремился доказать, ничего бы не изменила для Мартина Ройлотта, потому что между ним и заветной целью расположился еще один наследник. О котором никто не вспоминал.

– Гонория Уэстфэйл! – заключил Бартнелл, являвшийся до сего момента образцовым слушателем, то есть таким, который не перебивает рассказчика очевидными выводами.

– Конечно! Преступник не может наследовать вследствие своего преступления. Если бы суд признал Элен Армитедж виновной в смерти отчима, мисс Уэстфэйл унаследовала бы состояние матери Элен, как ее сестра. Если бы вместо этого была доказана вина Персиваля Армитеджа в смерти его жены или в смерти Ройлотта, Гонория стала бы наследницей Элен как ее тётя. Мартин Ройлотт в любом случае остался бы не у дел, но его адвокат готов был расшибиться в лепешку, только чтобы суд завершился обвинительным заключением. При всем при том, племянник Ройлотта обладал практически стопроцентной возможностью вернуть себе родовое поместье.

– И как я забыл про майорат! – хлопнул себя по лбу суперинтендант. И тут же счел нужным поправиться: – И вы, инспектор, тоже!

– И я, – признал я. И не добавил, что я же о нем и вспомнил, и уж тогда-то удивился по-настоящему. Согласно этому весьма давнему правилу наследник мужского рода имеет преимущественное право перед женщиной, коей безусловно являлась Элен Стоунер, даже в случае дальнего родства, как это было с Мартином. Недвижимое имущество должно было перейти к нему. Несмотря на то, что его адвокат неоднократно поднимал эту тему и заявлял о готовности своего клиента затребовать признание продажи Сток-Морана незаконной, иск им так и не был подан. Адвокат лишь искусно подогревал интерес к этому вопросу, но не более того. Выходило так, что все действия Файнда укладывались в интересы Гонории, а не Мартина. Когда Армитедж признался мне, что Файнд явился к его жене вымогать деньги вместо того, чтобы попытаться вернуть Сток-Моран, у меня отпали последние сомнения. Истинный Ройлотт ни на что не променял бы фамильное гнездо.

– Но почему этот Мартин Ройлотт все еще молчит? – спросил суперинтендант. – Он мог бы подать иск сам, коль его адвокат затеял за его спиной такие игры.

– Он молчит, потому что его не существует вовсе. Как все и полагали с самого начала, у доктора Ройлотта нет наследников. И не было.

– Не существует? – недоверчиво переспросил шеф. – Процесс затеян… без истца? Ради чего?

– Ради процесса. Истец фактически существует, но спрятался за вымышленным именем, не желая раскрывать собственное. Гонория прекрасно понимает, как мило выглядела бы перед присяжными тётушка, судящаяся исключительно из-за денег с племянницей, потерявшей мать, сестру и отчима. Иск от наследника, взывающего к восстановлению чести любимого дядюшки, выглядел более приглядно, а значит имел куда большие шансы на успех.

– Значит, Мартину Ройлотту так и не придется объявиться перед судом? А его светлость так жаждет его увидеть! – Фирменный «бартнелловский» тон не позволял различить, сочувствует ли суперинтендант сэру Уилфреду или насмехается.

– Разве только он один? Все мы лишились предвкушаемого зрелища!

– Но что ей даст процесс?

– В нынешнем виде – ничего. Расчет состоял в том, чтобы инициировать разбирательство, которое докажет несостоятельность прошлого дознания и вернет дело на доследование в полицию, а мы уже в свою очередь раскопаем что-нибудь ужасное на миссис Армитедж или ее мужа. Гонория сделалась бы наследницей, а о Мартине Ройлотте все благополучно забыли бы. Но сэр Уилфред не желал расставаться с ролью предводителя действа, и взялся распутывать дело сам. Похоже, у Гонории создалось впечатление, что полиции не дают развернуться и что наша беседа с нею носила чисто формальный характер. Примерно ту же картину Файнд наблюдал в суде. С определенного момента они начали проявлять признаки нетерпения. Файнд утратил осторожность и принялся набрасываться на всех подряд – на Холмса, на миссис Армитедж, и даже на Перси.

– Хорошо, но почему Гонория прождала четыре года? – продолжал недоумевать Бартнелл. – Что мешало придумать этого Мартина раньше?

– Полагаю, это обусловлено сроком ее знакомства с Файндом.

– Думаете, это его идея?

– Уверен, сама бы она до нее не додумалась. Не то чтобы ей не хватило хитрости. Скорее юридических знаний, с которыми у этого авантюриста полный порядок.

– Как вам кажется, повлияла ли как-то на их планы смерть миссис Армитедж?

Я и сам задавался таким вопросом, но ответа на него пока не нашел. Все, что я смог сообщить шефу, касалось странного поведения Гонории в тот час, когда я беседовал с нею. Она явно была не в своей тарелке, но тогда я не понял, в чем дело. Кроме прорывающейся помимо воли желчи ко всем представителям этой несчастной семьи страх и смятение были единственными искренними чувствами, которыми она была охвачена во время нашего разговора. Настолько, что ей с трудом удалось с ними сладить.

– Думаю, поначалу они надеялись запугать миссис Армитедж и обойтись без суда, так сказать, малой кровью. Если бы она заупрямилась, Гонорию это разозлило бы. И ей было бы легче переступить через то, что зовется родственными связями. Но случилось непредвиденное, смерти племянницы она точно не ожидала. Теперь мне даже кажется, что она испытывала что-то близкое к раскаянью. Возможно, чувствовала вину, что довела ее до этого.

– Но от того, чтобы начать процесс, тем не менее, не отказалась! – усмехнулся суперинтендант.

– Полагаю, ее убедил Файнд с его умением в любой ситуации подыскать нужные слова. Мол, раз уж дело начато, его следует довести до конца. Тем более, что останавливаться на том этапе было тем более глупо – против них остался один Перси, которого она на дух не переносит.

– И все же рискну предположить, что вам ее раскаяние померещилось, – не отступался суперинтендант. – Если бы она добилась своего в суде, для племянницы это закончилось бы в лучшем случае каторгой. Она не могла не понимать этого. И вообще из того, что вы рассказывали о ней, у меня создалось впечатление, что негативное отношение присяжных к «злой тётушке» ее не остановило бы. Хитрость хитростью, а жадность сильнее. Может, дело в Джулии Стоунер? Вы говорили, что она была к ней привязана. Может, в память о ней…

Я понимаю, что он прав. Отсиживаться четыре года не в характере Гонории. Даже не имея под рукой толкового адвоката и не догадавшись придумать что-то подобное идее мифического племянника, она должна была рискнуть, пусть даже для этого пришлось бы заявить о своих претензиях, что называется, в лоб. Последнюю причину, оставляющую шанс Гонории на человечность, пытается отстоять суперинтендант, но я лишаю его этой иллюзии.

– Ни к кому она не привязана. Для этого она слишком холодна. Джулией она больше прикрывалась. Удобно, когда под рукой есть беззащитное дитя, за вымышленными чувствами к которому можно спрятать куда более сильную эмоцию – глубочайшую неприязнь к другой племяннице.

– Значит, должно было быть что-то еще, что ее удерживало, – заключил шеф. – Иначе бы она решилась попытать счастья гораздо раньше.

– Признаться, я склоняюсь к тому же выводу.

– Кто бы сомневался. Выкладывайте.

– Я бы предпочел повременить.

– Опять секреты? – недовольно сморщился суперинтендант. – Как долго?

– Пару дней. Проверка уже начата.

Совсем не обязательно, чтобы шеф фиксировал в памяти все мои промахи. Особенность работы детектива в том, что на одно «озарение» приходится десяток выпадов в пустоту. Проверка действительно уже ведется. Отрывать наблюдателей от дела мне не хотелось, тем более, что задавать вопросы – работа не для них. Коль Симмондс выказал такую сообразительность, отправиться в Хэрроу пришлось ему.

– Так вы под ее окнами соберете весь департамент, – проворчал Бартнелл, определивший миссию Симмондса на свой лад.

– Скоро я и сам там буду околачиваться, – успокоил я его.

Дело осложнилось. Помимо того, что в подшивках лондонских газет не нашлось того, что мне было нужно, пришли не слишком ободряющие новости от Симмондса. Служанка ГонорииУэстфэйл работает у хозяйки всего второй год и помочь нам ничем не может. Сержант не сдавался, но ему потребовалось время. Свое я, не очень надеясь на успех Симмондса, решил уделить запасному варианту. Нравился он мне куда меньше, ибо в самом лучшем случае мог служить только косвенным доказательством. Тем не менее, как я и напророчил Бартнеллу, часть следующего дня мне пришлось провести в Хэрроу. Симмондс, благодаря своим розыскам, успел неплохо изучить это местечко. Такое крохотное, что ему хватало услуг единственного врача. Доктор Гилмор, по счастью, вот уже двенадцать лет, как обосновался здесь. Сержант довел меня до его дома и отправился восвояси. Доктор Гилмор, как и полагается представителям его профессии, был лаконичен и кроме того порядком занят, так что наш разговор уложился в несколько минут, и я успел заехать в Летерхэд, где связался с местной полицией. Доктор подтвердил мои догадки, однако оставался шанс, что Симмондс добьется своего, и мы получим куда более веское доказательство. Для этого следовало обеспечить сержанта всем необходимым.

Смерть кого угодно превратит в знаменитость, хотя бы по местным меркам и хотя бы на короткое время, но по мере удаления слава неизбежно меркнет. В свое время лондонские издания обошлись кратким отчетом о происшествии без портретов участников драмы. По счастью, в местной газете четырехлетней давности присутствовало то, что нужно.

– Так вот он каков! Давно хотелось познакомиться поближе. Номер я забираю.

– С возвратом, сэр. Теперь это наша реликвия.

– Еще бы.

Пока мы любовались фотографией, в участок доставили телеграмму. Интересующая нас особа перебралась в Редхилл, где пребывает в настоящее время. О чем меня уведомлял ожидающий дальнейших распоряжений Симмондс.

Редхилл – удачный вариант, в том смысле, что это по пути в Лондон, так что решающую проверку можно провести до встречи с начальством. Ближайший поезд через четверть часа, так что в ответной телеграмме нет смысла.

* * * * *

– Далеко это?

– Тут все рядом, сэр. Пять минут хода. Она уже предупреждена.

К моему приезду Симмондс успел вытянуть все что нужно, но специально для меня Мэри Тиретт с охотой повторила все заново. С нею давно никто не разговаривал по душам, а она как видно в этом нуждалась. С точки зрения тонкостей общения сержанту досталась легкая добыча, что отчасти компенсировало затруднения с ее розысками. Мэри Тиретт просто таки рвалась проболтаться, выболтаться и еще немного поболтать сверх того. Без тени смущения служанка принялась судачить о всех тех, у кого ей пришлось когда-то работать. Но нас интересовало конкретное место. С этим тоже оказался полный порядок. Мэри Тиретт прекрасно помнила хозяйку и даже знала имя любовника. Так что предъявление фотографии представляло собой по большей части формальность.

– Да, это он.

– Но откуда вам известно его имя и кто он такой?

– Послушайте меня, сэр! Когда это тянется годами…

Не то чтобы ее хозяйка была слишком неосторожна. Просто это продолжалось так долго, что с некоторого времени она перестала считать нужным это скрывать. Со временем он стал кем-то вроде молочника или почтальона. Не слишком ли уничижительное сравнение? Отнюдь нет, с учетом того, как она с ним обращалась. Хотя жила за его счет. Это было ясно даже Мэри Тиретт, видевшей разницу между тем, какой была жизнь ее хозяйки до и после его появления.

Очень быстро он стал ее послушным псом. Было ясно, что он готов исполнить любую ее прихоть. Хозяйка отличалась не столько изобретательностью, сколько постоянством ненасытности – все прихоти касались денег. Всякий раз прежде, чем впустить в дом, мисс Тиретт шла узнать, примут ли его или, будучи не в настроении, отправят восвояси. Иногда ей было даже неудобно присутствовать и слышать этот пренебрежительный тон. Время шло, но неизменным был его вид – боязливо-надеющийся, как на первом свидании. Таким Мэри Тиретт его и запомнила. Вплоть до того дня, когда ее уволили. Без объяснений. Случилось это еще в восемьдесят седьмом. Выходит, между нею и нынешней служанкой был еще кто-то. Есть ли смысл в дальнейших розысках?

– А доктор Гилмор, сэр? – спросил Симмондс, как только мы расстались с Мэри Тиретт.

– Что именно?

– Зачем он вам понадобился?

– Доктор Гилмор проживает в Хэрроу так же давно, как и мисс Уэстфэйл, однако наблюдает ее только лишь последние четыре года.

– Возможно, до этого она отличалась отменным здоровьем.

– Все может быть, сержант.