Из дневника доктора Уотсона

Окончание записи от16 апреля 1892

До сих пор я только рассуждал о непоправимых ошибках. Но то было меж нами, без вмешательства закона. Там можно было философствовать вволю. Власть – вот она, в этом здании. На этой неказистой сцене меня поджидают ошибки ценою в жизнь. Как ни жаль мне было доктора Ройлотта, что уж скрывать, себя в случае чего я был готов пожалеть куда охотнее. Понимая, как трудно может оказаться выйти оттуда, я не мог заставить себя войти. «Что ж, и для этого приглашать компанию?!» – разозлился я на собственное малодушие и толкнул дверь.

Заспанное лицо в форме не сразу сообразило, о чем речь. Хорошо бы, чтобы все здесь оказались такими же тугодумами. На зов явилось другое заспанное лицо. Наверное, сползло откуда-то с кровати. Я не разбирался в чинах, поэтому всех называл начальниками, шефами и главными. Начальники сказали, что придется по пути заехать к инспектору Смиту. Втроем мы вышли на улицу. Услышав от меня о смерти Ройлотта, никто из них ни словом не выказал интереса к подробностям. Видно, это прерогатива инспектора Смита. Мне показалось, что полисмены испытывают даже некоторое злорадство, что и ему придется бодрствовать остаток ночи.

Они уселись назад, и только тут я сообразил, что выглядит все так, будто я сам, без посторонней помощи приехал сюда. Пока Перси так запросто управлялся с лошадью, мне и в голову не пришло, что то же самое на обратном пути придется проделать человеку, и по сей день приходящему в неописуемый восторг при виде коров, коз, свиней и прочих копытных. Восторг незнакомца со всем этим. За всю свою жизнь в Лондоне никогда мне не приходило в голову представить себя на месте кэбмена или взять у него хотя бы вступительный урок. Армитедж, будь он поумнее, мог бы и сам сообразить и показать мне как это делается. Хотя бы пару основных приемов, вроде пуска и выключения.

Я влез на козлы и взял вожжи так, как берут в сказках предметы, способные самостоятельно творить чудеса, вроде волшебной палочки.

– Можно трогать, сэр. Езжайте прямо, дальше покажем.

Я дернул поводья или как это называется. Какие-то веревки, в общем. Лошадь повернула назад голову, и, хоть она и воздержалась от ироничных замечаний, сзади раздался смех. Что я сделал не так? Дернул, как все дергают. Перси дергал не лучше.

– Как же вы правили коляской, сэр?

– Не знаю! – воскликнул я в отчаянии. Я так себе понравился в участке, выдержал тяжелые недоуменные взгляды заспанных лиц. Они были тяжелы от сна, от нежелания приходить в себя, но мне в этих бесконечно протяжных не мигающих взглядах мерещилось одно сплошное обвинение, будто я явился с признанием о собственном преступлении. Но я не запинался, не мямлил, а четко рассказал про несчастный случай. И тут такое! Чертова лошадь! Чертов Перси! Почему я не пошел пешком?!

– Не знаете?

– Не помню! Все было как во сне! Я был сам не свой!

– Похоже, это сейчас вы сам не свой. Хиггинс, прими вожжи. Перелезайте сюда, сэр.

Я уселся на место Хиггинса. Если бы не это недоразумение, первое мое боевое крещение в участке можно было бы назвать безупречным. Расскажут ли они о нем инспектору?

– Инспектор, наверное, огорчится от такого известия? – бросил я пробный шар, но в ответ не услышал ничего, что позволило бы составить хотя бы первое впечатление о главном полицейском в этих местах.

Проехав всю дорогу молча, мы так же молча остановились перед нужным домом, будто лошадь Ройлотта знала, где живет инспектор Смит, и что у нас к нему дело.

Такой же заспанный инспектор вместо насмешливости являл собой одну сплошную спесь. На раздраженный вопрос, какого черта нам не спится, Хиггинс ответил, что на глазах у «мистера возницы» доктора Ройлотта укусила змея. На мое счастье, изумленный новостью инспектор не обратил внимания на ехидное прозвище.

Чтобы не молчать и не выглядеть подозрительно, а еще чтобы не дать вставить констеблю слово про мои взаимоотношения с лошадью, я всю дорогу рассказывал инспектору, как сначала закричали, затем мы все вбежали и увидели, потом как Холмс в вытянутой правой руке ухватил шипящую извивающуюся… Инспектор то ли слушал, то ли спал, разобрать было трудно.

Ворота оставались открытыми, и коляска подъехала к дому. На крыльце нас дожидались Холмс и Элен. Так же молча все прошли в дом. Надеясь, что мой рассказ уже принят в качестве показаний, и испытывая отчаянную потребность в передышке, я не пошел вслед за остальными к покойнику, а уселся на стул в комнате Джулии. Обе двери оставались открытыми, и до меня доносились вопросительные реплики инспектора вперемешку с бодрыми, почти веселыми ответами Холмса. Несомненно, опасность пробудила в моем друге нешуточный азарт. Что за человек! Тогда как я едва ли не трясся от страха, он наслаждался остротой ощущений. Голос Элен звучал крайне редко. Похоже, инспектор решил пощадить ее чувства и обращался к ней только в случае необходимости. Вид ее был неважен, это мне бросилось еще тогда, когда она стояла под серым светлеющим небом, кутаясь в пальто, и так близко к Холмсу, что со стороны они выглядели как семейная чета.

Я прислушивался, тоскливо дожидаясь, когда зазвучат повышенные интонации. «Ага! Вот тут-то вы и попались! Не сходится!» Неужели все пройдет без сучка и задоринки? Возможно ли такое? Пока мы репетировали по указке Холмса, все казалось игрой. Но вот они. Власть. Начальники. Они уже здесь, распоряжаются, как у себя дома. И даже Элен, хозяйка вынуждена помалкивать, сидеть тихо как мышь. Наверняка, отводит глаза. Как они решат, так и будет. Мы можем только пытаться убедить их, надеяться на их сонливость, равнодушие, глупость и лень. Но решать будут они. Что, если они окажутся хорошими полицейскими? Такими, которых есть за что уважать. Проницательными, умеющими слушать. Что тогда? Нас разоблачат хорошие толковые люди, они станут нашими врагами. Палачами. Тогда как в друзья себе мы надеемся заполучить глупцов.

Инспектор Смит показался в проеме открытой двери. Внезапно и тихо, так что я вздрогнул. Он стоял в коридоре и смотрел в комнату Джулии. На стены, на мебель, на меня. Я как мог, старался не отводить взгляда. Это все их приемчики.

– Значит, вы были здесь, когда услышали крик?

Кого он спрашивает? Из соседней комнаты тоже, наверное, услышали его вопрос. Должны были, но никто не отозвался. К кому он обращается? Глаза его продолжали обегать различные поверхности. Пол, кровать, стол. Элен неплохо прибрала здесь. Я принюхался, не пахнет ли Павликом. Так и есть. Чего доброго, инспектор решит, что это после нас с Холмсом остался такой кисловатый запах.

– Пройдите в соседнюю комнату, что вы тут прячетесь, – произнес инспектор Смит.

– Я не прячусь. Я наоборот…

– Захватите стул. К тому, что рассказали по пути сюда, желаете что-то добавить?

Я уже не помнил толком, что говорил час назад. Так и с экзаменами. Помнишь до первого раза, потом ни за что не повторишь.

– Прочтите и подпишите, если все верно.

Мне протянули лист бумаги, исписанный с обеих сторон. Оказывается, один из подчиненных Смита, тот, что сидел рядом со мною в коляске, уже записал мои слова. Такой же лист, сидя за столом и подперев щеку ладонью, дочитывала Элен. Лицо ее было абсолютно безучастно. Чтобы освободить ей стул, покойника переложили на кровать. Так он и лежал с запрокинутой головой и широко расставленными ногами. Я вспомнил то немногое, что знал о трупном окоченении. Вернее, слышал, да и то смутно. Не скажется ли разница в три с лишним часа между настоящим временем смерти и названным нами? Холмс уже подписал свои показания и, заложив руки за спину, расхаживал по комнате. Хотя в ней сделалось тесно от присутствующих, он умудрялся как-то просачиваться между рассевшимися полицейскими, не сбавляя темпа и не укорачивая свободного широкого шага.

И вообще с представителями закона он держался на удивление покровительственно, и это, надо сказать, производило эффект. Не всякий человек из Лондона заставит провинциалов уважать его. Столичный фактор усиливает впечатление в обе стороны. Робкому человеку достанется на орехи, так эти олухи меня и приняли. Но ясный взор Холмса и его уверенный тон вкупе с прекрасным костюмом и безупречными манерами, эта особенная стать джентльмена, отточенная в прогулках по Стрэнду, вынудили сельских остолопов присмиреть. При первых же звуках голоса Холмса, который вклинивался в общий разговор отчетливо, не выжидая пауз, вся эта деревенщина в униформе, перебрасывающаяся короткими шутками между собой, затихала и поглядывала на него с уважением и даже некоторой боязливой скованностью.

Хиггинс с интересом вертел в руках плеть, иногда в шутку замахивался ее на напарника, как бы примеряясь, налезет ли петля на лопоухую голову констебля.

Ящика со змеей на столе не было. Видно, его убрали в шкаф. Кто ж теперь будет кормить эту тварь? Ужалила кормящую руку, глупая скотина, так и сдохнет с голоду. Притча о неблагодарности, не иначе. Или ее заберут на суд в качестве обвиняемой? Я представил себе лица присяжных, из местных, пялящихся с испугом и любопытством на ящик, водруженный на место для демонстрации вещественных доказательств.

Настойчивый голос Холмса отвлек меня от раздумий.

– Мисс Стоунер сейчас нельзя оставлять одну в такой обстановке. Здесь слишком мрачно. Мы отвезем ее в Хэрроу к ее тёте, мисс Уэстфэйл.

– В таком случае, мисс Стоунер, прошу вас оставить ее адрес. Вам будет отправлен вызов на слушания у коронера. И ваши адреса, сэр.

– Инспектор, можете ли вы сказать, когда состоится дознание?

– Точно пока нет. Дня через три-четыре. Дело ясное. Тянуть смысла нет.

– Нам с доктором Уотсоном обязательно быть там? Боюсь, в Лондоне нас могут задержать дела.

– Как решит коронер. Я представлю ему ваши показания заранее. Если у него возникнут вопросы, и он сочтет ваше присутствие необходимым, вам сообщат.

После того, как полиция покинула дом, мы съели приготовленный Элен на скорую руку завтрак и отправились в Хэрроу. Элен захватила с собой только небольшой саквояж.

Саму поездку я помню очень смутно. С уходом полиции ощущение опасности сменилось смертельной усталостью. Сэндвичи с телятиной и убаюкивающий стук колес довершили дело, и я проспал большую часть путешествия. Иногда откуда-то издалека до меня доносились обрывки разговора Холмса с Элен.

Холмс растолкал меня, когда поезд подъезжал к станции. Изможденный вид Элен свидетельствовал, что она не последовала моему примеру. Впрочем, я не сомневался, что и Холмс тоже, хотя лицо его было свежо и румяно, будто после крепкого сна, сдобренного вдобавок утренней чашкой не менее крепкого кофе.

«Что за человек! – в который уже раз поражался я. – Сколько же в нем энергии!»

Сон подействовал на меня лучше всякого лекарства. Однако, хоть Гонорию Уэстфэйл я лицезрел уже гораздо менее замутненными глазами, мне так и не удалось понять, была ли вызвана улыбка на ее губах нежными чувствами к племяннице или растерянностью от шокирующей новости. На нас же она смотрела с куда большей недоверчивостью, чем инспектор Смит. Друзья Ройлотта – так пришлось нам представиться. «Разве у этого человека могут быть друзья?» – казалось, говорили ее недоумевающие глаза.

По счастью, наше пребывание там не затянулось. Едва ли не шатающаяся от усталости Элен отправилась в приготовленную для нее комнату, а мы распрощались со всеми и отправились обратно в Лондон. С учетом того, что к коронеру нас так и не вызвали, можно сказать, что на этом дело Армитеджа завершилось. Хотя тогда мы, естественно, не могли предполагать такого удачного расклада, и поэтому с некоторой тревогой смотрели в будущее. В сущности, показания инспектору полиции уже приравниваются к словам, произнесенным под присягой, и все же повторить их в суде перед коронером и присяжными было бы крайне неуютным занятием. Первые итоги мы начали подводить уже на обратном пути.

– Это ужасно, – заявил я в качестве самого общего впечатления.

– Вы о чем? – не понял Холмс.

– О том, чем все обернулось.

– А вы бы помалкивали до последнего, глядишь, одним покойником дело бы не ограничилось.

– Холмс, как вы можете!

– Глядишь, еще кого-нибудь доконала бы ваша немногословность, – продолжал он безжалостно. – Это ж надо додуматься! Устроить скачки с обезьяной, и потом оправдываться, мол, я думал, у сыщиков так заведено! По-вашему, я этим и занимался, пока не встретил вас?

– В конце концов, это мое первое дело, Холмс!

– Ладно, коль все так вышло, расскажите мне уже подробнее про это семейство. Так, значит, вы лечили ту самую Джулию? От свиста, насколько я помню.

– Да.

– Молодец, Ватсон, нечего сказать! Выходит, Армитедж рассказывал не просто про какой-то там свист, а именно про тот, что был у этой вашей ненормальной!

– Но он же все равно рассказал все как есть, так какая разница? Не выдумал же он его.

– Этому зайцу зачем-то открыли давнюю семейную тайну, наверное, в качестве приданного, вот ему со страху и померещилось! Если бы я еще перед нашей вылазкой знал, что у него те же симптомы, что и у вашей пациентки, я бы в своих выводах учитывал, что он тоже куда больше ваш пациент, чем наш клиент. Кстати, что насчет ваших нововведений?

– Что именно?

– Нет, это вы расскажите, что именно. Что именно вы там устроили, а то я только и слышал от вас, что «нововведения, усовершенствования, реконструкция»…а в чем они заключались? Что конкретного вы сделали?

– Ну, Армитедж собственно уже все рассказал.

– Как это? Он рассказал только про странный звонок, не менее странную дырку в стене и зачем-то привинченную к полу кровать. Если Ройлотт, как выяснилось, никакой не убийца, значит, он был безумен, иначе ума не приложу, зачем он это сделал. Чертова семейка – одни сплошные психи! Вам и его следовало лечить, Ватсон! – рассмеялся не слишком весело Холмс. – Так в чем, говорите, заключались ваши…

Я был вынужден признаться, что именно в этом они и заключались. Мои новшества. Холмс долгое время отказывался верить, настойчиво спрашивал, не разыгрываю ли я его, и если нет, то чего я добивался, на что надеялся. Пока, наконец, не разразился тирадой:

– Боже мой! Если б я только знал, что это ваших рук дело, что вы, а не Ройлотт соорудили связь между комнатами, я бы не сунулся в этот несчастный дом.

– Но почему? – обиделся я.

– Потому что было бы глупо заподозрить насилие, имея в качестве вводных данных безумную, впечатлительного труса и не в меру талантливого доктора технических наук. Я бы искал какую-то нелепую путаницу, а не злодейство.

– Но змея-то у Ройлотта была на самом деле, Холмс! Разве то, как это рассказывал Перси, не выглядело зловеще? У меня всю дорогу от его рассказа мурашки по спине бегали.

– Выглядело одно, а оказалось другое. Вы с дураком Армитеджем нагнали страху на себя а заодно заразили подозрительностью и меня.

– Я подумал, что Ройлотт решил использовать мои идеи во благо зла. Такое ведь тоже могло быть, разве не так?

– Но объяснилось то все вполне житейским образом. Заодно вы еще и нанесли непоправимый вред нашей науке. Убили ученого на пороге величайшего открытия. Если вдуматься, вы отбросили медицину на полвека назад, Ватсон, да еще и загубили тысячи невинных жизней, которые теперь не дождутся спасительной прививки! Тысячи змей по всему свету будут кусать наших несчастных подданных так же безнаказанно, как это сделала сегодня гадюка вашего докторишки.

– Тогда почему этот первооткрыватель не устранил мои… мои акустические преобразователи сразу же после моего отъезда, если они по-вашему оказались бесполезными?

– Но вы говорите, они пришлись по душе Джулии.

– Да она очень любила дергать за…

– Беззвучный звонок, я помню. Вот вам и объяснение. Сначала Ройлотт, видя ее радость, оставил все как есть ради ее душевного спокойствия. Глупость, приносящая неожиданную пользу, не так уж глупа.

– Благодарю вас, Холмс.

– А потом в память о ней из сентиментальных чувств комнату оставили в прежнем виде. Все равно в ней никто не жил.

– Но, Холмс! Если Армитедж тоже слышал свист…

– Я уже сказал вам, что я думаю насчет его слуха, – отрезал Холмс. – И насчет его головы. Мисс Стоунер – единственное здравомыслящее существо в этой истории – пыталась вразумить своего кавалера, нам следовало поступить так же и этим ограничиться.

– И все-таки, – не сдавался я, – если допустить, что он его действительно слышал… в качестве версии… хотя бы последней в списке.

– В вашем списке. В моем ее нет.

– Хорошо, в моем. Тогда получается, что, во-первых, не смотря на мои усилия, он никуда не исчез…

– Разумеется! Как бы он исчез!

– То есть вы окончательно уверены, что мои усовершенствования…

– Ничего не усовершенствовали? Еще бы! – фыркнул Холмс довольно безжалостно. – И пожалуйста, не допытывайтесь насчет причин моей уверенности. Что во-вторых?

– А то, что Джулия не была больной, коль свист ей не мерещился. Вернее, она конечно могла быть больной, и даже скорее всего, но только она была больной без свиста. А свист у нее был как у здоровой. Как у всех, проще говоря.

– А теперь, пожалуйста, чуть внятнее.

– Ну…

– Вы хотите сказать, что, несмотря на то, что у нее было психическое заболевание, свист она слышала, как и нормальные люди вроде Армитеджа при условии их пребывания в этой комнате, потому что свист был реальным?

– Вот именно! Если все выяснено, и доктор Ройлотт никакой не преступник, а Джулия умерла от болезни, никто ее не убивал, тогда остается последний вопрос.

– Откуда этот свист?

– Холмс, я так жалею, что столь недолго пробыл в ее комнате, и что Павел своей суетностью не дал мне прислушаться! Может, я тоже услышал бы этот свист! И даже, кто знает, разгадал бы его тайну!

– Отложим пока это, – отмахнулся Холмс с таким выражением, будто не очень верил в такую возможность. – Как я понял из вашего рассказа, вы задавались вопросом, кто именно порекомендовал вас Ройлотту.

– Да, но ответа так и не добился. Элен этого не знала, а спросить у Ройлотта напрямик я не решился.

– Переиначу несколько вопрос. Зачем? Почему именно к вам обратились, Ватсон? Что, перепробовали всех доступных врачей?

– Ну, это вряд ли, – заметил я с сомнением.

– То-то же. Средств у них хватало. Вы терялись в догадках, кто мог всерьез аттестовать вас как опытного психиатра. Но может вас представили прямо наоборот? То есть тем, кем вы являетесь?

– Но я никто в этом смысле! – воскликнул я и тут же ужаснулся своей честности. У всего должны быть свои границы! – То есть почти. То есть начинающий, можно сказать, подающий надежды специалист.

– Может, Ройлотту это и подходило как нельзя лучше? С его-то надеждами. Может, вы их и подавали? Тогда как другие отказывались.

– Но мое заключение, если уж говорить начистоту, мало что значило бы. Я не говорил Ройлотту, но если бы жених Джулии оказался бы настойчивым и выяснил, что у меня нет права практиковать, он бы оспорил мой вердикт в суде.

– Интересный вы человек, Ватсон. Если знали, что не имеете права лечить больную, зачем взялись?

– Сначала из азарта, – смущенно признался я. – Очень уж хотелось попробовать хоть раз в жизни. Вот и не устоял. Я ведь до того думал, что всегда буду представляться другим доктором. Но он так настаивал. А потом, уже очень хотелось помочь бедной Джулии. Теперь-то мне, конечно, совестно, что я обманывал их всех.

– Можете не мучить себя. Не сомневайтесь, Ройлотт знал о вас все. Вы сами говорите, что он торопил вас. Уверяю вас, в той ситуации ему бы и сам черт подошел. Потому он и настаивал, будь вы хоть доктор философии. Любой, кто выдал бы бумагу хотя бы на первое время. У него не было вообще ничего чтобы предотвратить брак, понимаете?

– То есть вы согласны, что он добивался признания Джулии недееспособной! – заключил я, с торжеством посмотрев на Холмса. – Что это по-вашему, если не злонамеренное поведение?

– Не обязательно, – скептически пожал плечами Холмс. – Зачастую родственники вынуждены прибегнуть к этому ради блага больного. Вы же говорите, что и сестра склонялась к опеке над Джулией?

– Скорее, она ожидала объективного мнения врача. А Ройлотт добивался вполне конкретного нужного ему решения.

– Пусть даже и так. Ройлотту захотелось придержать денежки. Но это, согласитесь, далеко от убийства. Кстати, насколько, по-вашему, он был самостоятелен в своих планах насчет Джулии?

– Вы будто заглянули в мои мысли, Холмс! – чуть не подскочил я, услышав его вопрос. – У меня все время было смутное ощущение, что кто-то за этим стоит.

– Чем было вызвано это ощущение?

– Очень уж он торопился. Ужасно спешил и давил на меня.

– Это не объяснение. Если я правильно вас понял, Джулия на всех парах стремилась к браку, возможно, была даже тайно помолвлена. Любой бы начал беспокоиться.

– Не исключено. С другой стороны, о ее женихе я узнал от Элен. Сама она об этом ни разу не обмолвилась и вообще не очень-то была похожа на счастливую невесту.

– Если у нее развился конфликт с родными из-за их возражений по поводу брака, она могла замкнуться – не вообще, а непосредственно перед вами. Посчитать вас их сообщником. Ведь вас ей представил Ройлотт, как я понимаю?

– Да, так и было.

– Вот видите. Это вовсе не значит, что она утратила интерес к жизни и мужчинам. Просто в Сток-Моране она решилась держать оборону от всех вас до тех пор, пока не удастся вырваться. От доктора, призванного для того, чтобы упечь ее в лечебницу, тем более.

– Выходит, моя вина есть и в ее финале! – заключил я с горечью. – Я не доказал ей, что являюсь другом, не помог открыться мне. Элен предлагала мне повидаться с ее молодым человеком. Возможно, я бы что-то осознал. Чем-то помог бы их взаимопониманию. Но я отказался. Повсюду, куда ни глянь, простирается моя вина!

– Оставьте вы свою вину в покое! – поморщился Холмс. – Она уже чувствует себя виноватой за то, что вы так убиваетесь. Вернемся к Ройлотту.

– У него случались неожиданныевспышки злобы, хотя порой я убеждался, что он не жесток. С Джулией он общался вполне по-доброму. Но со мной становился нетерпимым, как… как бы сказать…

– Как человек, который не справляется с порученным заданием? – угадал Холмс.

– Да! – обрадовался я точному попаданию, которого так мучительно добивался сам. – Вы поняли меня, Холмс! Когда не справляешься с собственными планами, в такое бешенство не впадаешь. Всегда можно успокоить себя, что иначе быть не могло.

– Оправдаться, одним словом.

– Да. А тут будто бы ему пришлось оправдываться перед кем-то, кто эти оправдания не принял бы.

– То есть он боялся перед кем-то провиниться и в отчаянии срывался на вас?

– Да, больше всего это выглядело именно так. Но кто это мог быть? Я все время ломал голову, подозревал даже Элен. Но она держалась так доброжелательно и доверительно со мною. Не могу представить, чтобы она была способна на такое коварство.

– Чтобы понять, кто бы это мог быть, нужно сначала разобраться, чем этот кто-то мог так напугать Ройлотта, – заговорил Холмс, откидываясь на обитую шелком стенку купе. – Чем он мог ему навредить в случае, если бы Ройлотт не добился вашего заключения. Учтите, вред можно причинить двояко: привнести некие трудности либо же отнять блага. Разве мисс Стоунер обладала такими возможностями?

– На первый взгляд нет.

– Вот и я о том же. Она могла навредить Ройлотту только своим замужеством. Но даже теперь спустя два года она все еще не замужем и ее доля вплоть до сегодняшней ночи была в распоряжении отчима. Выходит, ни с какой стороны она не могла довести его до трясучки.

– Но у нас больше никого нет.

– Не спешите, – улыбнулся Холмс. – Даже если блага Ройлотта находились под его надежным контролем, это касается только материальных средств.

– Но чтобы отнять нематериальные, нужно чтобы они сначала появились, – возразил я. – Их не может быть у одинокого прозябающего в захолустье стареющего человека.

– Так уж прозябающего? Вы рассказывали о его частых поездках в Лондон.

– Это было связано с его делами.

– Какого рода дела? Что нам о них известно? Почему бы не допустить наличие тайной связи с женщиной? – Холмс снова улыбнулся в ответ на мое немое изумление. – Вам кажется это ненормальным? А одинокий мужчина со средствами и фамильным имением, овдовевший и не женившийся повторно разве не кажется странным? Я бы скорее поверил в тайную связь с одной из падчериц, чем в одинокую холостяцкую жизнь. Вот что действительно не нормально.

– Но мы с вами холостяки, Холмс! – воскликнул я с укоризной. – Надеюсь, вы не считаете нас чокнутыми?

– Мы никогда к иному и не стремились. Что касается меня, это мой сознательный выбор. Я ценю свободу и покой. То и другое в союзе с женщиной невозможно. Что касается вас, это вопрос отдельный. Вы еще не познали прелестей семейной жизни. Но Ройлотт уже был в браке. Такие люди не могут жить иначе. После смерти жены он сразу же, пока были возможности, должен бы снова прибиться к какой-нибудь юбке.

– Хорошо, допустим, вы правы, – сдался я. – Вы связываете его поездки в Лондон с любовной интрижкой. Но зачем ему тайные поездки, когда можно заново жениться? И почему он этого не сделал?

– Возможно, ему не безразлично отношение мисс Стоунер. Вы сами только что говорили, что она как будто бы обладала влиянием на него. Она хранила память о своей матери, Ройлотт не мог не считаться с этим.

– Да. Он всегда считался с ее мнением, – признал я.

– Вот видите, Ватсон! – снова с досадой прищелкнул языком Холмс. – Сколько полезной информации и с какой фатальной задержкой услышал я от вас. Вы сами не осознавая нарисовали мне портрет человека, не способного на то, в чем мы его еще вчера подозревали. Зависимый, недостаточно решительный, недостаточно жестокий.

– Он мог перемениться, в том числе и под влиянием того человека, о котором мы говорим, – возразил я. – Я знал его два года назад. Женщины способны вылепить из мужчины все что угодно.

– Хорошо. Для начала вы признали, что в жизни Ройлотта вполне могла быть женщина. Пойдем дальше. Мисс Стоунер вы исключаете?

– Это чересчур, Холмс! – едва ли не возмутился я.

– Почему же? Они не связаны одной кровью. Жизнь бок о бок с привлекательной молодой девушкой…

– Но рядом Джулия! – снова едва ли не возмутился я, только еще сильнее. – С хрупкой душевной организацией!

– Вот именно. Вы полагаете, что этим отрицаете мою версию, тогда как на самом деле вы ее подтверждаете.

– Каким образом?

– Вы не подумали, что безумие Джулии могло усугубляться тем, что она наблюдала воочию грехопадение сестры и отчима? И была бессильна что либо изменить? Или наоборот, что Ройлотт вступил в связь с Джулией и тем самым разрушил ее хрупкое здоровье.

– Элен этого никогда бы не допустила! – заявил я категорически. – И вообще, Холмс, я не могу дальше слушать этот вздор. Проще уже вам сразу высказать твердую уверенность, что Ройлотт жил во грехе сразу с обеими падчерицами. Путая их или выбирая для каждого раза с безразличием, ведь они были близнецами.

– Я тоже склонен исключить мисс Элен, но по более простой причине. В конце концов, она вполне самостоятельная женщина и в итоге выбрала себе перспективного жениха.

– Перспективного? Откуда вы знаете?

– Ну чем-то же этот размазня привлек такую женщину. Ясно, что не характером. Кстати, мне показалось, она не горела желанием отправляться к своей тёте.

– Вот как? – Мне вспомнилось, как Холмс заверял инспектора Смита, что Элен будет лучше под опекой мисс Уэстфэйл. Тогда я естественно подумал, что Элен сама его попросила об этом. В противном случае как он узнал о существовании этой самой Гонории? Видимо, этот вопрос читался на моем лице, так как Холмс тут же ответил на него:

– Да, да! Любопытно, не правда ли? Я сказал ей, что лучше бы она сейчас куда-нибудь уехала на время, и спросил, есть ли у нее родные. Она ответила, что в Хэрроу живет ее тётя и назвала ее имя. Но хотела остаться в Сток-Моране, в этом мрачном запыленном сундуке с привидениями! Два призрака – сестры и отчима, да змея в придачу, миленькое местечко! Но, представьте себе, она упорно не желала ехать, ссылалась на какие-то дела в доме. Я едва убедил ее, что в ее же интересах произвести соответствующее впечатление на коронера и присяжных. Нужен образ напуганной и подавленной ужасными событиями женщины, нуждающейся в заботе близких людей. Похоже, мисс Стоунер не осознает, что демонстрировать волевой характер не всегда полезно. А главное, повидаться с любимой тётушкой тем более при таких обстоятельствах любой бы счел за радость, вы согласны?

Я представил себе, что только что пережил нечто подобное, и что у меня тоже имеется тётушка, проживающая где-то, не слишком далеко. Не обязательно горячо любимая, хотя бы более-менее сносная. Представил и согласился, что, пожалуй, действительно предпочел бы развеяться. Съездил бы хотя бы чтобы убедиться, что она все такая же сносная. Не слишком болтливая, но и не изводящая психику ледяным молчанием, как покойник в Сток-Моране, от которого теперь и слова лишнего не дождешься. Определенно, я бы уехал.

– Полагаете, в отношениях мисс Стоунер с тётей что-то не так? Но мисс Уэстфэйл не выглядела расстроенной ее приездом, – заметил я и тут же с удивлением вспомнил: – Правда, она не выглядела расстроенной и смертью Ройлотта тоже!

– Скажу больше. Мне даже показалось, что она искренне презирала его.

– Теперь, когда все позади… кстати, Холмс, можно ли надеяться, что все действительно закончилось? Для нас.

– С тем, что установило следствие, коронеру останется только закрыть дело. Как только эта парочка рассчитается с нами, можно будет позабыть о нем навсегда.

Однако, конец этой истории вышел неожиданным и удручающим. Огорчение имело прямое отношение к обязательствам упомянутой парочки. Поскольку я успел пусть и недолго побывать в комнате Джулии, Армитеджу пришлось признать этот факт в качестве зачета его задания. Он и не пытался возражать и прислал нам чек сразу же, как только стало известно, что присяжные вынесли вердикт о несчастном случае. Но куда большую сумму мы должны были получить от Элен. Понятно, почему большую. Если Перси должен был вознаградить нас за участие в деле, то Элен – за соучастие. Второе всегда оценивается гораздо дороже.

Однако, почти сразу же, как гром среди ясного неба, последовало известие о том, что страховая компания отменила выплату премии по полису! Сначала об этом нас уведомила Элен в письме, состоящем сплошь из сожалений, извинений и горестных сетований насчет неизбежных проблем с кредитором. Холмс пришел в ярость. В особенности, из-за того, что угрожать мисс Стоунер законом он не мог.

– Что толку, что мы подписали договор! Она прекрасно понимает, что мы повязали себя с нею своими показаниями!

– Упокойтесь, Холмс, ее тоже можно понять! – вступился я за Элен, хоть и не знал, кого мне больше жаль – ее или нас. – Кто ж знал, что полис аннулируют! Вообразите себя на ее месте!

Холмс не захотел ничего воображать. Он настолько не успокоился, что лично проверил информацию. В страховой компании, куда он ездил, подтвердили, что полис был аннулирован по взаимному согласию сторон. На недоверчивое хмыканье Холмса, что это невозможно, что мисс Стоунер ни за что бы не согласилась отказаться от премии, ему ответили, что у нее не было выбора. Оказывается, очень скоро в распоряжение компании поступила информация о неком заболевании застрахованного, которое… в общем, читатель, ты уже понял, о чем речь. Та самая лихорадка, скрыть которую любой ценой пыталась Элен, и в чем мы ей, нешуточно рискуя честью и свободой, поспособствовали, все-таки вылезла наружу. Буквально из-под земли, потому что доктор Ройлотт к тому времени уже лежал в могиле. Угрозами выдернуть его назад для тщательного изучения страховщики заставили Элен признаться, что болезнь действительно не только существовала, но и терзала тело их клиента задолго до заключения договора. Понимая, что эксгумация не оставит ей шансов, Элен сдалась без боя.

Но кто мог снабдить компанию этими сведениями?! Только тот, кто тоже знал о болезни Ройлотта, и зачем-то решил подставить ножку Элен Стоунер! Этот человек не преследовал личной выгоды. Кто и за что так ее ненавидел? В итоге даже Холмс был вынужден смириться. Так это дело и закончилось бы. Вспоминать о нем лишний раз, естественно, желания не возникало. Время шло. Мастерство наше оттачивалось с каждым новым заказом. Покойников в качестве издержек нашей работы становилось все меньше, лжесвидетельство в нашей практике тоже практически исчезло. В крайнем случае, мы отмалчивались или оправдывались потерей памяти, оборачивая себе на пользу случаи рукоприкладства, особенно, когда побои от несдержанных клиентов приходились на голову. Всех это устраивало. До той поры, пока не появился Мартин Ройлотт. Элен уже поплатилась жизнью за наш невинный, как все мы полагали, сговор. Какой расчет ожидал нас?