Из записей инспектора Лестрейда

Окончание записи от18 апреля 1892

Фаринтош, также привлеченный Берджессом ко второй части плана, легко убедил мать, что с приглашением Крейцера лучше бы не затягивать. Она и сама об этом подумывала. Вот только насчет предложенной им ближайшей субботы… Разве он забыл, что в субботу она идет на концерт? И он вместе с нею. Приезжает этот знаменитый итальянец-скрипач с труднопроизносимой и вдобавок незапоминающейся фамилией (впрочем, зачем ее запоминать, если ее все равно невозможно произнести! Миссис Фаринтош твердо запомнила только, что это точно не Паганини). Если ее Уильям и мог выпустить такое из виду, то она – никогда! Ни одно мало-мальски культурное событие не обходилось если не без ее участия, то уж точно без присутствия, так что отговаривать ее не было смысла. Филли и не отговаривал, а просто предложил заменить обед на ужин. Сразу после концерта. Идея миссис Фаринтош понравилась. Она предпочитала не признаваться в этом, но после событий возвышенного толка (а иногда и во время них, если те затягивались) у нее разыгрывался просто-таки зверский аппетит. Всякий зверь наделен голосом, вследствие чего способен издавать звуки в некотором диапазоне. Зверь миссис Фаринтош варьировал в интервале от рычания до урчания. Именно из-за особенностей своего пищеварения, упорно не желающего приобщаться к прекрасному, миссис Фаринтош предпочитала симфонические произведения камерным. Мысль о том, что по возвращении ее будет дожидаться заставленный угощениями стол, мгновенно подняла ей настроение.

Она еще не знала, что на концерт ей предстоит отправиться одной. Нет, конечно с сыном, но одной в том смысле, что тиара должна была остаться в доме, иначе в приглашении Крейцера не было смысла – поужинать после всего, что он натворил, ювелир мог бы и у себя. Предстояло разрешить последнее затруднение. Как разлучить миссис Фаринтош с ее любимицей хотя бы на час, требующийся Крейцеру, тем более во время такого мероприятия? Ведь не для того она отвозила предмет своей гордости в починку, чтобы тот пролеживал в футляре! Разумеется, она собиралась надеть свою тиару, надеть для итальянца с его ужасной фамилией (ее место было в первом ряду) и предвкушала этот момент до такой степени, что, по правде говоря, у нее совсем не нашлось времени ознакомиться с программой концерта.

Филли, неплохо знавший свою мать, нашел хитрый довод. Памятую о ее стремлении сделаться не только значительнее, но и утонченнее, он скептически обронил, что, если она наденет свое ослепительное украшение, многие, если не все, сочтут, что она появилась на концерте не ради музыки, а с целью произвести впечатление, одним словом, покрасоваться. Подлинной аристократии, как она могла бы понять, такое поведение не свойственно (Филли, правда, не стал уточнять, что нередко такая скромность родовитых особ объясняется тем, что красоваться им давно уже нечем). Трюк сработал. На ниве собственного просвещения и культурного развития миссис Фаринтош прилагала такие усилия, что считала справедливым, если другие будут не только знать об этом, но и понимать правильно. Мысль о том, что ее искренние побуждения могут счесть за ужимки выскочки из низов, ужаснула ее. И как ей только раньше не приходило такое в голову! И почему Уильям только сейчас подсказал ей про это катастрофическое упущение! Ведь, в самом деле, наверняка прежде пусть и не все, но многие именно так и думали. Забегая вперед, отметим, что с тех пор жизнь миссис Фаринтош, по крайней мере, ее заметная со стороны часть изменилась кардинально. Отныне она появляется в своей тиаре, как впрочем, и в других украшениях, исключительно на светских мероприятиях (куда входят и домашние приемы), тогда как на культурных ее наряды почти вызывающе скромны. Так совсем недавно в общественной библиотеке ее видели в одеянии, куда более подходящем монахине, так что ни у кого не возникло ни малейших сомнений в том, что миссис Фаринтош заглянула в читальню исключительно ради того, чтобы почитать.

С увольнением Эванса беспорядок в доме с каждым днем только нарастал. Новый дворецкий не поладил со слугами, так что сначала уволились горничная и кухарка, а затем миссис Фаринтош уволила нового дворецкого. От такой беды у нее совсем опустились руки, и Филли в это отчаянное время пришел матери на помощь, взяв вопрос с дворецким под свой контроль (кухарка к тому времени вернулась), чем изумил ее уже в третий по счету раз за последние дни. Он сам подыскал малого, как ему показалось, вполне подходящего, проще говоря, вылитого дворецкого… одним словом, этим малым оказался Берджесс.

В антракте Филли извинился перед матерью за то, что вынужден ее покинуть. Он сослался на то, что получил срочное письмо, и что рассчитывает вернуться ближе к завершению концерта. Фаринтош и в самом деле полагал, что успеет принять Крейцера в доме, передать ему тиару и вернуться за матерью, но он никак не мог ожидать, что и миссис Фаринтош почти сразу же после его отбытия тоже получит письмо, точнее записку, хоть и коротенькую, зато всамделишную. Миссис Фаринтош, которой ее вручили с просьбой передать сыну, немало удивилась, как часто ее Уильяма отвлекают во время таких важных событий, как приезд этого скрипача. И ведь наверняка какая-нибудь ерунда! Миссис Фаринтош никогда не читала чужой корреспонденции, но… Уильям, быть может, вернется пораньше и застанет хотя бы исполнение на бис или хотя бы момент, когда она будет вручать иностранцу букет цветов, а тут новая глупость заставит его вновь умчаться. Нет, она не позволит ему умчаться, а чтобы позволить себе не позволить ему, она должна знать, что там. Записка представляла собой просто сложенный лист бумаги без конверта и не была скреплена печатью. Миссис Фаринтош развернула ее и прочла.

«Мистер Фаринтош! После того, как вы уведомили меня о том, что опасность, вследствие наивности вашей матери, только возросла, я не терял времени даром. Мне удалось выследить мошенников, и я установил, что ограбление произойдет сегодня в те часы, когда вы с вашей матушкой услаждаете слух исполнением несравненного сеньора, чью фамилию я, к сожалению, запамятовал и которую все равно не смогу здесь воспроизвести, даже если бы помнил. Как бы я ни понимал и ни ценил всю глубину и высоту получаемого вами наслаждения (поверьте, я знаю толк в этом, в свое время я тоже был выдающимся скрипачом), я вынужден в этой исключительной ситуации просить вас немедленно приехать, чтобы засвидетельствовать качество моей работы. Шерлок Холмс»

Прочтя это, миссис Фаринтош пришла в ужас, однако способность размышлять не оставила ее. Нет, это не ерунда. В кои-то веки ее сыну написали действительно серьезное послание, и вот надо же – его нет на месте! И тут она вспомнила, что он не прочел этого письма, потому что за четверть часа до того прочел какое-то другое. Что было там? Что-то подобное? И тогда он бросился домой? Но по тексту мистера Холмса не похоже, что это некое дополнение к уже сказанному. Скорее, наоборот, то письмо написали с целью выманить ее сына, чтобы он не получил послание мистера Холмса. Оказывается, ее мальчик вполне смышленый. Он не стал ее огорчать, но у него остались некие опасения, и мистер Холмс подтвердил, что они были не напрасны. Но теперь сбитый с толку Уильям мчится вероятнее всего не домой, а в противоположную сторону, и что же в такой ситуации делать ей? Несомненно, заменить его. Немедленно ехать домой, чтобы оценить качество работы мистера Холмса, а если он еще не успел ее доделать, то помочь ему всеми средствами, что есть в ее распоряжении. Она хоть и смутно, но все же догадывалась, что заявляться даже с помощью в таких делах нужно крайне осторожно. Она остановит коляску не у ворот, а ярдах в десяти, лучше двадцати, и оставшееся расстояние пройдет пешком.

* * * * *

Следует отдать должное Холмсу, в своем письме он нисколько не погрешил против истины. За домом миссис Фаринтош он следил вплоть до субботы, что не помогло ему однако вовремя обнаружить проникновение Берджесса в штат прислуги. Заприметив, что кучер подогнал коляску ко входу, Холмс заговорил с ним и узнал, что хозяйка собирается на концерт какого-то иностранца, чья фамилия записана у нее на бумажке (миссис Фаринтош так готовилась к этому событию, что в доме об этом знали все вплоть до нового, то есть третьего по счету дворецкого). Когда миссис Фаринтош в сопровождении Филли вышла через парадные двери и села в коляску, Холмс едва узнал ее, так как она вместо богатого вечернего туалета была одета в какое-то простецкое платье застенчивого оттенка для сельских девиц, а главное на ее голове не было тиары! Значит, драгоценность осталась в доме, в котором несколько часов не будет никого кроме слуг, число которых, как он слышал, заметно поубавилось в последнее время. Когда, если не сейчас Эвансу с сообщником удобнее всего провернуть похищение!

Какое безрассудство со стороны хозяев! Впрочем, почему безрассудство? Ведь Фаринтош, написав Холмсу, тем самым позаботился о безопасности заранее. Он потому и счел возможным для себя составить компанию матери, что положился во всем на сыщика. И сыщик, то есть Холмс не обманет его надежд. Он быстро начеркал записку, подозвал мальчишку-посыльного и продолжил наблюдение.

* * * * *

Поскольку к коляске прилагался кучер, Филли, рассудив, что лишние свидетели ни к чему, предпочел вернуться домой в кэбе. По пути он заехал за Крейцером. Опустившаяся темнота помешала Холмсу рассмотреть двоих, вышедших из кэба и направившихся к дверям, так что он рассудил, что тот, что постарше, Эванс, а молодой и прыткий – его сообщник. Тот факт, что один из них вместо ловких манипуляций ломиком или стеклорезом просто отпер дверь ключом, удивил его лишь на мгновение. Когда же он понял, то только ахнул тому, как гениален замысел в своей нахальной простоте. В самом деле, зачем пытаться проникнуть в дом через окно или дымовую трубу, если Эванс сохранил при себе ключ от входа! В создавшемся бедламе, когда слуги сменяют друг друга чуть ли не ежедневно, у присутствующих в доме, даже если они и заметят появление Эванса, создастся впечатление, что его таки решили простить и вернуть, поскольку его авторитет в глазах хозяйки был всем известен.

Но где же Фаринтош? То, что злоумышленники не собираются засиживаться внутри, было очевидно. Какое-то время у них уйдет на то, чтобы проникнуть в спальню миссис Фаринтош, затем – чтобы отпереть секретер, а потом…

Подмога задерживалась. Похитители, по счастью, тоже почему-то не спешили покидать дом. Видимо, их задержало какое-то препятствие. Но вот, наконец, к его радости, донесся стук копыт. Коляска остановилась чуть поодаль. Из нее выскочил полисмен, которого миссис Фаринтош сообразила прихватить с собой по дороге, а затем вышла она сама.

– Миссис Фаринтош! – изумился Холмс, прикинув, что концерт к этому времени должен пребывать в самом разгаре. – Я ожидал вашего сына. Где же он?

– Сама не знаю, но, смею полагать, этот джентльмен нам его заменит, – ответила миссис Фаринтош, указывая на своего попутчика.

– Это вы очень хорошо придумали! – с удовлетворением отметил Холмс. – Нужно поспешить, воры уже в доме.

– Господи, не могу поверить! – всплеснула руками миссис Фаринтош. – Неужели это Эванс?! Уму не постижимо!

– Он самый, лично видел. Только на сей раз старый негодник с сообщником. – Холмс повернулся к полисмену. – Как вас, милейший..?

– Роджерс, сэр.

– Отлично, Роджерс. Следуйте за мной. Вдвоем мы их точно повяжем.

Не сомневаюсь, что Холмс уже тогда виртуозно владел своим искусством управляться с отмычками, однако доподлинно известно, что в тот момент миссис Фаринтош сама протянула ему ключ. Уже вставив его в замок и провернув, Холмс спохватился и повернулся к ней с некоторой неловкостью.

– Думаю, вы меня поймете…

– Действуйте без сомнений, я наделяю вас всеми полномочиями!

– Я немного не о том. У меня была договоренность с вашим сыном, но он дал мне понять, что вы разделяете его точку зрения по поводу моего гонорара, в частности, что он будет несколько больше обычного, так как я решился защитить вас от беды по собственной инициативе без вашей просьбы…

– Если он дал вам понять, почему бы вам это не взять?

– Простите?

– Взять в голову! – уточнила миссис Фаринтош, придя в нетерпение. – Хватит тратить время, вы их упустите! Разумеется, я заплачу вам столько, сколько вы скажете.

– Благодарю вас, мадам! Итак, Роджерс, вы готовы?

– Уже, кажется, целую вечность, сэр.

– Заходим…

Холмс резко распахнул дверь и очутился нос к носу с Берджессом.

К тому моменту дело уже было сделано. Камни красовались на тиаре, которая вернулась в футляр. Тот, в свою очередь, покоился в запертом секретере. Филли подумывал, не избавиться ли ему от дубликата – ведь он собирался начать новую жизнь. Они с Крейцером обосновались в гостиной, где за вином и сигарами дожидались прибытия миссис Фаринтош. От счастья, что все прошло как по маслу, и что все страхи остались позади, легковерный и благодушный Корнишон позабыл и то, что обещал вернуться за матерью, и то, что приятную компанию ему составляет проведший его мошенник, которого на путь исправления вместо укоров совести водрузил пинок Берджесса. Собственно, и сам Филли был не многим лучше. Возможно, осознание этого примиряло его с чужими прегрешениями.

Берджесс, по собственному признанию, охотно оставил бы всю честную компанию, к которой после того, как лично проследил за работой Крейцера, утратил малейший интерес. Однако его удержало желание лично убедиться в том, что исчерпывающие разъяснения между матерью и сыном, которые должны были положить конец незаслуженному позору Эванса, не замедлят состояться. Тогда-то он и собирался незаметно вручить Корнишону расписку. Пока же ему приходилось убивать время за исполнением возложенных на него обязанностей, хотя это было чистой видимостью, поскольку Фаринтош даже в шутку побаивался отдавать ему какие-либо распоряжения. Берджесс был в холле и услышал, как в замке провернулся ключ. Однако, дверь почему-то не открылась, и он подошел к ней сам.

Холмс его присутствие у выхода воспринял единственно правильным образом, и потому с призывом Роджерсу «хватать второго» набросился на Берджесса. На шум, поднятый в большей степени усилиями миссис Фаринтош, прибежали, как есть с бокалами и сигарами в руках, ее сын и приглашенный гость, а также слуги.

Первым делом миссис Фаринтош попросила Холмса оставить в покое ее нового дворецкого. Разве он не видит, что это не Эванс?

– Как бы не так! Это и есть его сообщник! – прорычал Холмс, торжествующе поглядывая на того, за кем следил все последние дни. – Сейчас я лично обыщу его, и вы убедитесь, что тиара у этого молодчика!

– Уильям! – воскликнула миссис Фаринтош, заметив сына. – Так ты дома? Я думала…

– Я заехал сюда по срочному делу, но тут прибыл мистер Крейцер, и я решил, что будет не очень вежливо оставлять его одного.

– Разве уже восемь часов? – удивилась миссис Фаринтош.

– В письме к мистеру Крейцеру я немного напутал со временем…

– Что значит, напутал?

– Я пригласил его на час раньше. Или на два, уже не помню.

– Какой ужас! – миссис Фаринтош, до чьего сознания дошел ущерб, который нанес ей этот казус с приличиями, встревожилась настолько, что напрочь позабыла об ущербе другого рода, как и о производимом на сей счет обыске. – Как ты мог, Билли! Мистер Крейцер, от всей души прошу извинить нас – меня, Уильяма..!

– Все в порядке, миссис Фаринтош, – поспешил успокоить ее ювелир. – Мы прекрасно провели время.

Тем временем обыск подошел к концу. Бедного Берджесса заставили шесть раз вывернуть карманы уже после того, как Холмс снял с него жилетку и прощупал через оставшуюся одежду с ног до головы.

– Значит, тиара у того, второго!

Одновременно с этими словами вернулся полисмен, который в поисках «второго» отправился осматривать все доступные помещения. Вернулся с пустыми руками.

– Значит, вы его упустили, растяпа! – прокричал Холмс в лицо Роджерсу. – Ни на кого нельзя положиться!

– Каким образом, сэр? – обиделся полисмен. – Все окна закрыты, а задняя дверь заперта.

– Бедная миссис Фаринтош! Ее снова обокрали! – продолжал сокрушаться Холмс, не обращая внимания на возражения Роджерса. – Ищи теперь ее тиару… хоть до конца света!

– Постойте, но мы были здесь, – обратился к нему Фаринтош. – Не могли же они…

– Давайте-ка для начала убедимся, что есть необходимость в столь долгих поисках, – предложила миссис Фаринтош, которой возбуждение Холмса на фоне всеобщего дружелюбного спокойствия начало казаться несколько ненормальным.

Все отправились в спальню. Тиара нашлась довольно быстро. Никто особенно не обрадовался. Большинство и так в этом не сомневалось. Холмс же, еще минуту назад сокрушавшийся по поводу состоявшегося похищения, теперь был откровенно раздосадован – ему не верят, все прячут (довольно безуспешно) ироничные улыбки, полагая, что он, взбаламутив воду на ровном месте, выставил себя в смешном виде, тогда как он не сомневался, что практически в одиночку (сонный Роджерс не в счет) сорвал замыслы злоумышленников. К его глубочайшему разочарованию, миссис Фаринтош, чью тиару он спас в самый последний момент, улыбалась язвительнее всех. И даже как-то сердито, если бывают такие улыбки. Тому была особая причина – миссис Фаринтош негодовала не меньше сыщика. Причем, если тот, не зная, кого винить, негодовал, что называется, во все стороны, то миссис Фаринтош негодовала четко в определенном направлении. Черт бы побрал этого дурацкого Холмса! Где только его Уильям откопал! Черт бы побрал его дурацкую записку! Зачем только она ее прочла! Тем более, что она была адресована Уильяму, который и откопал этого дурацкого Холмса! Пусть Билли и бегал бы себе (то есть вместо нее) туда-сюда, высунув язык, если ему так хочется играться в похищения опаловых тиар. А она сидела бы себе, наслаждалась музыкой заезжей знаменитости, которая никак не хочет взять себе благозвучный псевдоним, вроде Джонса. Кто только придумывает такие ужасные фамилии для скрипачей! Ей никогда в жизни не запомнить и не произнести ни одну из них, даже читая с бумажки, в беседе, чтобы указать на факт присутствия на таком грандиозном событии. Не скажешь же «Я была на концерте этого… как его… но все равно это было восхитительно!» По крайней мере, она могла бы утешиться, что те, кто тоже там был, подтвердят, что она прошла это испытание с честью, досидев до конца. А так многие видели, как она буквально пулей вылетела из зала при первых звуках сонаты того другого… не скрипача, а который написал… Не станешь же объяснять теперь всем и каждому, что она, вооружившись полисменом, бросилась проверять, на месте ли то, что она постеснялась надеть. Примерно такими были ее мысли в тот момент, когда Холмс решился напомнить ей о ее обещании.

Стоит ли говорить, каков был ее ответ, если даже спустя пять лет одно только упоминание об этой истории в «Пестрой ленте» вызвало такую бурю! В итоге Холмсу пришлось убраться ни с чем, и все же Берджесс, выразивший желание понаблюдать за его работой, был вынужден признать, что тот едва все не испортил. Это вполне могло случиться, особенно, если бы взбешенный Холмс узнал, что тот, кто его, по сути, разыграл своим письмом, сам, оказывается, вор, пусть и раскаявшийся, так что Берджесс, до того вполне себе спокойно дожидавшийся признания Фаринтоша, в какой-то момент начал молиться, чтобы Корнишону хватило ума не пуститься в откровенности раньше времени.

Как только Холмс покинул дом, гость в сопровождении дворецкого, как заметила с удивлением миссис Фаринтош, вышел в сад (что было бы с нею, если бы она увидела, что сигнал удалиться мистеру Крейцеру подал дворецкий!). Но от мыслей на сей счет ее отвлек сын.

– Мама, – откашлявшись начал Филли, и по его тону и лицу та поняла, что он хочет сказать нечто очень важное. – Я должен тебе признаться…

– Господи, что-то еще?! Может, хватит на сегодня? – предложила она, но тот замотал головой и куда более решительным голосом твердо продолжил:

– Короче говоря… в общем… ну… только обещай мне, пожалуйста, что простишь меня!

Так, пусть и не сразу с бесконечным заиканием и многочисленными паузами, в ходе которых Фаринтош подкреплял свой дух кларетом, состоялось признание, которого дожидался Берджесс. Филли, хоть его голос многократно прерывался от всхлипываний и от шмыганья носом и вообще больше напоминал блеянье, все же не поддался соблазну как-то смягчить или преуменьшить свою неприглядную роль, чему возможно способствовало присутствие нового дворецкого, незаметно вернувшегося и скромно стоящего в стороне.

Единственное отклонение от истины, которое решился произнести Корнишон, заключалось в том, что, оказывается, он собирался когда-нибудь в будущем, когда твердо встанет на ноги (к этому моменту Фаринтоша от кларета уже пошатывало, и язык его заметно заплетался), то есть обзаведется собственными средствами, приобрести настоящие опалы и вернуть таким образом матери долг, о котором она даже не догадывалась. Вот так. Долгосрочный заем, а вовсе никакая не кража. Вероятно, Фаринтош и сам верил в тот момент, что говорит правду. Но Берджесса куда больше интересовала реакция его матери. Миссис Фаринтош сначала не поверила сыну, решив, что он шутит. И только когда тот стал настаивать на том, что им придется принести извинения Эвансу, поняла, насколько все серьезно. Шок был велик. Его не смягчили даже заверения, что «все вышло непонятно как, само собой», что ее сын потерял голову, потому что один стыд оказался сильнее другого. Но к чести миссис Фаринтош ее мысли довольно быстро обратились от отпрыска к тому, кому была причинена обида. Оскорбление следовало искупить немедленно. Как и смыть позор с собственного имени. То, что она это осознавала, свидетельствовало, что ее стремление расти во всех смыслах и направлениях не прошло впустую. Миссис Фаринтош извинилась перед мистером Крейцером за то, что ужин по-видимому придется перенести, затащила спотыкающегося Филли вместе с собою в коляску и поехала к Эвансу.

Как только мать с сыном отбыли, Крейцер, растроганный картиной семейного примирения, в особенности тем, что турбулентность, возникшая в его ходе, не затронула его самого, подошел к Берджессу и с нескрываемой сердечностью поблагодарил его и пообещал никогда больше не поступать хоть сколько-нибудь дурно. На что третий дворецкий заверил его, что от всей души будет рад помочь ему в этом, поскольку намерен, по крайней мере, в первое время приглядывать за ним.

Свидетелей тому, что произошло в доме Эванса, нет. То есть таких, кто мог бы рассказать, но через некоторое время Берджесс с удовлетворением узнал, что первый дворецкий вновь поступил в услужение миссис Фаринтош, а ее сын, наоборот, покинул родительский дом, дабы Эвансу было спокойнее исполнять свой долг. Миссис Фаринтош согласилась с таким решением Филли и посодействовала тому, чтобы он получил неплохое место. Берджесс так же слышал, что перемены пошли Фаринтошу во благо.

* * * * *

Но самое удивительное, как рассказывал Берджесс, ему пришлось наблюдать, когда вся эта история уже закончилась. Однажды, примерно через месяц он прогуливался в погожий денек по городу и, бросив взгляд в открытую дверь какого-то кафе, увидел Фаринтоша, пьющего кофе в компании… с Армитеджем! Не стесняясь присутствия Перси, Берджесс едва ли не за шиворот вытащил Филли из-за столика и выгнал на улицу для разговора. Он хотел знать, что это, черт возьми, значит.

– Представляете, после всего, что случилось, они снова сделались приятелями! – подвел итог своему рассказу Берджесс. – Армитедж, видите ли, все ему объяснил. Во всем виноват, конечно, коварный ювелир. Он, дескать, обманул их обоих, а Армитедж – наивная душа – точно так же, как и Фаринтош полагал, что будут заменены лишь два камня.

– Как же он объяснил Фаринтошу размер своего вознаграждения? – удивился я. – Ведь его куш, как я понимаю, не вписывается даже в приблизительные расчеты.

– Запросто. Сказал, что никакой это не куш, и что он получил эти деньги от отца.

– Странное дело. Когда я разговаривал с Фаринтошем, он меня заверил, что порвал с Армитеджем навсегда. И мне показалось, что он говорил искренне.

– Вам не показалось, так и есть, – подтвердил Берджесс. – Дело в том, что я после того, как увидел их вместе, решил поглядывать за ними. Из опасений, как бы сына вновь не склонили поиграть с безделушкой матери. Но скоро их дружбе и впрямь пришел конец. Ссора вышла крупная, говорят, едва до смертоубийства не дошло, так Фаринтош рвался задать взбучку приятелю.

– Что же произошло?

– Я навел справки. Оказывается, Армитедж соблазнил одну девицу, ну и…в общем, грязно с нею обошелся. Фаринтош вскипел и… короче говоря, на сей раз разрыв вышел окончательный. Армитедж вскоре после этого исчез из Рединга.

– Любопытный малый этот Фаринтош. Гнусность в отношении себя он проглотил, а за другого решил вступиться. Может, она была его невестой?

– Нет, – уверенно отверг Берджесс мое предположение. – Она из простых. Семья бедная, а миссис Фаринтош с ее мечтами скорее простит сыну повторную кражу тиары, чем такой брак. Да и закончилось все давно, а Фаринтош по-прежнему холостяк.

– И что с этой девицей?

– Не знаю. Она работала на почте, но была вынуждена уйти. Слухи в таких тесных местечках, как Рединг…, – Берджесс с кислой усмешкой покачал головой. – В общем, мне неизвестно, что с нею стало.

Закончив свой рассказ, он поинтересовался, что заставило меня заняться этим делом. Я все еще находился под довольно таки противоречивым впечатлением от услышанной истории. Разумеется, мне, как полицейскому, претила тактика, согласно которой никто не понес реального наказания за столь серьезное преступление. Поэтому без обиняков, но и не раскрывая подробностей, я дал понять Берджессу, что, если мои предположения по другому делу подтвердятся, история с тиарой Фаринтош станет наглядным примером того, как одно преступление, вследствие излишней снисходительности привело очень скоро к другому, более тяжкому. Я понимал, что он был вынужден действовать, прежде всего, в интересах своего клиента. Это только лишний раз подтверждало однобокость, если не сказать порочность применения частной инициативы в деле криминальных расследований. Даже он, еще в недавнем прошлом полицейский, успел перенять это мировоззрение, превратиться в кого-то вроде адвоката, чего уж говорить о личностях вроде Холмса, куда менее профессиональных и принципиальных!

Правда, справедливости ради следует добавить, что после истории с обесчещенной особой Берджесс попытался-таки ухватить Армитеджа, что называется, за жабры. Но не тут-то было. Оказалось, что без помощи Фаринтоша не обойтись, и вновь все уперлось в пресловутую дружбу, вернее в обязательства, остающиеся, в представлении Корнишона, даже (или тем более) после ее смерти. Согласно им, негодяя можно изгнать или даже убить, но только не привлечь к суду. Тем самым дружбе этой пусть и неосознанно все еще предавалось весьма преувеличенное значение.

К тому же Фаринтош, по его представлению, отбывал что-то вроде исправительного срока за собственные недавние прегрешения, и ему показалось, что выдать в той ситуации Перси все равно что, попытаться смыть грязь с себя не на землю, а на такое же грешное человеческое тело. Какое бы нутро под ним ни скрывалось, Филли полагал это ниже собственного достоинства. Раскаяние в тот момент дарило остроту свежего впечатления, не мудрено, что Фаринтош упивался им. Попутчики ему были не нужны, а для понимания, что столь своеобразным благородством он прикрывает по-настоящему опасного негодяя, требовались еще и мозги, которых у него не было. Раскаяние очищает душу, но не дарит ума тем, кого прозвали Корнишонами. Так что Армитеджу удалось выкрутиться и на сей раз. Утешением служил лишь тот факт, что теперь-то он исчез из жизни Филли навсегда. Даже когда через год вернулся в Рединг с красавицей женой, с которой только что вступил в брак.

– Вам случалось видеть миссис Армитедж? – поинтересовался я у Берджесса.

– Не часто. Она мало где появлялась. Мне показалось, что она была куда более закрытым человеком, чем ее муж, и предпочитала жизнь в семейном кругу.

В целом, как признался Берджесс, Элен Армитедж произвела на него благоприятное впечатление. Поддавшись ему, он стал воспринимать ее мужа в качестве некой разновидности уже менее опасного зверя, чем раньше, то есть кем-то вроде спеленатого негодяя или остепенившегося мерзавца.

Единственный осадок, оставшийся в его душе после этой истории, касался Холмса. Берджесс не мог не сочувствовать ему и считал себя отчасти виноватым в том, что не предупредил Холмса насчет того, что его используют. Слишком уж ему хотелось тогда поквитаться с ним за Эванса, а заодно и осадить его запальчивость.

– Вряд ли он бы вас послушал, – возразил я Берджессу. – Я знаю этого человека. Поверьте, если он закусил удила, никакие доводы на него не действуют. Даже если бы он узнал, что вы его коллега, наличие конкурента только еще больше раззадорило бы его.

– И все равно мне жаль беднягу. Его использовали, причем дважды.

– Да, и в первый раз неплохо заплатили, так что он должен быть доволен. Но вы правы насчет самого главного.

– Чего же?

– Его использовали, убедившись оба раза в том, как несложно провернуть с ним подобный фокус. Еще важнее то, что тот, кто это сделал, остался ему не знаком.

– То есть вы согласны со мною, что инициатор всей этой затеи ни кто иной как Армитедж?

– Даже если бы ваш рассказ был менее убедителен, я располагаю еще кое-какой информацией.

– Но почему вы считаете, что это так важно, что Холмс так и не узнал о существовании Армитеджа?

– Есть подозрение, что, спустя некоторое время, нечто подобное с ним проделали и в третий раз. Не беспокойтесь, к вашей истории это не имеет никакого отношения.

* * * * *

Оставалось проверить последнее. Если поддельное письмо от миссис Фаринтош действительно, как я и предполагал, пришло от Армитеджа, он просто обязан был учесть возможную реакцию Холмса. Хоть, согласно сведениям доктора Уотсона, отвечать на письмо с чеком его друг не стал, такое вполне могло произойти, и миссис Фаринтош, в свою очередь, вероятно тоже как-то отреагировала бы на свалившуюся с неба благодарность за чек, который она не присылала. Обман раскрылся бы еще до того, как подошло бы время приступать к реализации основного плана. Мог ли Перси позволить себе такой риск? Или Холмс с его черствостью характера, не допускающей даже малейшей чувствительности (хотя в данном случае речь шла скорее об элементарных правилах приличия), оказался для него настолько предсказуем, что его равнодушное молчание было легко предугадать? Но чтобы располагать такой осведомленностью о характере Холмса, его тщеславии и самоуверенности, Армитедж должен был находиться где-то совсем рядом от него, оставаясь при этом своеобразным невидимкой для сыщика. Я был склонен верить доктору, что они с Холмсом действительно впервые в жизни увидели перед собою Армитеджа в день его визита на Бейкер-стрит, не только потому, что простодушной натуре компаньона Холмса плохо давалась ложь, как любое другое хитроумное и тонкое действие, но и потому, что все дальнейшие события вытекали из этой логики. Все доверие Холмса к клиенту (без которого он не взялся бы за это крайне мутное дело), рассыпалось бы в одночасье, а вернее просто не возникло бы, если бы он узнал хоть немногое из того, чем к тому времени располагал Берджесс, а теперь и я.

Другая моя версия заключалась в том, что план Перси был рассчитан на скоротечность, то есть подразумевал, что дело будет сделано до того, как поспеет реакция от миссис Фаринтош, если таковая случится. В нее укладывались показания доктора о том, что Перси заявился к ним почти сразу после того, как они получили письмо.

Или же… Подумав, я понял, что есть еще один вариант. Если предполагать заранее, что в течение ближайших дней по интересующему адресу придет ответное письмо, можно попытаться его перехватить.

* * * * *

Спустя пару дней суперинтендант Бартнелл довольно таки ворчливо выразил недоумение, зачем я, в сущности разобравшись с делом Фаринтош, потратил еще уйму времени в Рединге и его окрестностях. Мой довод, что Армитеджу для той игры, что она затевал в Сток-Моране, требовалось некое подставное лицо, он, по крайней мере, согласился обсудить. Я сказал ему, что независимо от того, в качестве кого – свидетеля или жертвы – предполагалось такое использование, я бы на месте Армитеджа тоже счел бы наилучшим решением обратиться именно к частному сыщику. Эту публику при всей ее разномастности с точки зрения чистоплотности, таланта, опыта, наличия или отсутствия полицейского прошлого, объединяет одно – ради гонорара эти люди пойдут на многое, не всегда безупречное с точки зрения закона. Главным для Армитеджа было не прогадать, то есть не выбрать достаточно умного и проницательного, то есть такого, кто мог раскусить его замыслы вместо того, чтобы исполнить нужную роль. Требовался некто смелый и энергичный, и в то же время недалекий и самоуверенный, готовый за деньги ввязаться в опасное дело. Ввязаться, разумеется, с мыслью, что действует с благородной целью. С ворами, убийцами и прочими откровенными негодяями Перси связываться не стал бы, поскольку понимал, что такая публика в смысле сотрудничества совершенно не предсказуема. Гораздо надежнее использовать ретивого простака. Кроме того, Армитеджу с его складом натуры куда ближе были именно такие издевательские приемы.

Случившееся за год до этого дело Фаринтош явилось для Перси настоящим подарком в том смысле, что познакомило его с Холмсом. Подарком вдвойне ценным, потому что знакомство вышло односторонним – Холмс так и не узнал, что в том деле имелся еще один участник, зато Перси явился тайным свидетелем работы именно того самого характера и качества, в котором у него позже возникла необходимость.

– Вы уверены, что в деле Фаринтош никакой специальной проверки Армитедж Холмсу не устраивал? – недоверчиво спросил шеф, потому что поверить в столь удачное для преступника совпадение было действительно трудно.

– Несомненно, все вышло спонтанно. Фаринтош признался, что ткнул пальцем наобум в одно из частных объявлений с ничего не говорящим ему именем. Им с Армитеджем просто повезло, что случай навел их именно на такого человека.

Действительно, Холмс не тратил время на раздумья, зато излучал энергию и решительность – сразу нашел подброшенные опалы, сразу же откликнулся на письмо и устроил засаду на обещанных ему грабителей. Идеальный инструмент для исполнения чужой воли. Дальнейшее показало, что Армитедж не ошибся с выбором, когда вспомнил о Холмсе год спустя. Судя по рассказу доктора о том знаменательном разговоре с клиентом в их квартире на Бейкер-стрит, Холмс не терял время на рассуждения, и сразу же взялся за деятельную часть. Не то, чтобы он был глуп. Скорее, чересчур практичен. Чем более его ограничивали четкими рамками задания, чем внятнее были инструкции, тем послушнее сужался его кругозор. Холмс концентрировал все свое внимание на алгоритме исполнения задания, не замечая, что что-то не так с самим заданием. Он охотно поддавался на всевозможные подсказки, и Армитедж снабдил свой рассказ массой таких «подсказок», чем окончательно лишил Холмса надобности размышлять. По сути, всучил ему готовую версию со змеей и ее коварным хозяином, так что Холмс раздумывал уже только о том, как нейтрализовать Ройлотта и вывести его на чистую воду.

И все же заявиться к Холмсу без соответствующих объяснений Перси счел рискованным. Ему требовалось абсолютное доверие Холмса, значит, ничто в его визите не должно было выглядеть хоть сколько-нибудь подозрительно. Включая объяснение, как он узнал о его существовании. Разумеется, лучшим средством была бы рекомендация. Но в том-то и беда, что у Холмса в то время было немного работы, особенно за пределами Лондона, и еще меньше благодарных клиентов. Перси хотел заманить его в Суррей, где о Холмсе ничего не знали, а сам был из Рединга, где Холмсу опять же довелось работать лишь однажды. На кого же он мог сослаться? Разумеется, на миссис Фаринтош. Ему еще повезло, что дело вышло неоднозначным, то есть таким, что позволяло Холмсу с его самомнением считать, что в отношении него поступили несправедливо, а значит, в глубине души надеяться, что когда-нибудь его правота будет признана. Иначе, то есть если бы Холмс провалил дело Фаринтош с большей очевидностью для себя, он не клюнул бы даже на благодарственное письмо с чеком. И все же Перси понимал, что просто сослаться на «одумавшуюся» миссис Фаринтош будет неубедительно. Поэтому он и придумал наглядное свидетельство ее раскаяния. Представить себе, что кто-то его разыгрывает настолько, что присылает крупный чек, Холмс просто не мог, поэтому он поверил, что до миссис Фаринтош, наконец-то, дошло, кто был ее подлинным спасителем. Дошло настолько, что она вдобавок посоветовала мистера Холмса такому же нуждающемуся, каким год назад была сама.

Я вновь посетил миссис Фаринтош и поинтересовался у нее, не уезжала ли она из Рединга хотя бы на несколько дней в конце марта, начале апреля восемьдесят восьмого года, то есть в то время, когда Холмс получил письмо с чеком. Я предположил, что если это письмо послал Армитедж, он мог спровоцировать ее на отъезд какой-нибудь схожей уловкой на тот случай, если Холмс пожелает выразить благодарность ответным письмом, чтобы оно не попало в ее руки раньше того, как он заявится к Холмсу с рекомендацией якобы от нее. Она ответила, что вот уже много лет не покидала собственного дома. Значит, решил я, Армитедж должен был прибегнуть к другому способу. И я его нашел, правда, после подсказки Берджесса, а именно, после упоминания им эпизода с молодой особой, с которой Перси дурно обошелся. Речь шла о соблазнении. Грязный характер истории вроде бы вполне подходил к репутации Армитеджа, и все же что-то в ней меня насторожило.

– Разница в положении? – догадался суперинтендант.

– Да, она была слишком очевидной. С его средствами он мог найти себе развлечение в собственном, куда более изысканном кругу.

В то же время я помнил, что Перси ничего не делает просто так. Для примера Берджесс привел мне несколько подобных историй. Расчет присутствовал неизменно, значит, и в истории с девушкой из бедной семьи должен был быть смысл. Когда я вспомнил слова Берджесса о том, где она работала до того, как ее следы затерялись, я уже не сомневался. Сначала удалось установить ее личность, а затем и разыскать ее саму. Дженни призналась, что действительно зарабатывала себе на жизнь сортировкой писем в почтовом отделении Рединга. Ее скоротечный роман с Перси протекал именно в интересующее меня время. Тогда же он строго наказал ей следить за корреспонденцией, приходящей на имя миссис Фаринтош, особенно за письмами из Лондона. И сам заявлялся ежедневно проверить, нет ли чего. Она не помнила имен на конвертах, которые показывала ему. Просмотрев кратко адреса отправителей, он отдавал ей все молча без объяснений. Ни одного конверта он не забрал и не вскрыл при ней. Она не спрашивала, нашел ли он то, что искал. Потом он совершенно внезапно без объяснений прервал с нею все отношения.

– Он был готов перехватить ответное письмо Холмса с вполне ожидаемой реакцией на «раскаяние» бывшей клиентки, но тот не счел нужным рассыпаться в благодарностях.

– Что ж, значит, вы были правы, и он действительно подстраховался. Теперь, надеюсь, вы оставите это дело в покое? Тем более, что, как я понимаю, оно нисколько не приближает нас к решению наших проблем.

Я согласился, что не только не приближает, но и порождает новые.

– Что так? – встревожился шеф.

Мне пришлось признать, что помимо вышеперечисленных выводов о личностях Армитеджа и Холмса обстоятельства этого дела натолкнули меня на еще один, малоприятный, но полезный.

– Я вот думаю, не закралась ли в мои прежние рассуждения о связи Холмса с Дойлом ошибка. До сих пор я был уверен в том, что работа над рассказами от начала и до конца производится при их взаимодействии. Поэтому я полагал, что либо дело Фаринтош в действительности никогда не существовало и упоминание о нем в «Пестрой ленте» – дешевый трюк, выдумка рекламного свойства, либо оно действительно имело место и прошло с выгодой для Холмса.

– Понятно, – кивнул шеф. – Вы оказались не готовы к тому, что в рассказе пусть и мельком, но окажется упомянутым эпизод, закончившийся для Холмса катастрофически.

– Да еще и будет назван по имени разозленный клиент! – добавил я. Это казалось мне действительно непостижимым. В том, что Холмс имел возможность убедиться во вспыльчивом характере Летиции Фаринтош, а также в том, что она осталась недовольна результатами его участия, можно было не сомневаться. Сообщить Дойлу о ее деле для того, чтобы тот выставил провал в комплиментарном духе, означало почти наверняка вызвать взрыв негодования, что в итоге и произошло.

– Холмс не мог так поступить, – заключил я с уверенностью. – Но и Дойл не мог осознанно подставить Холмса под удар.

– Вы уверены, что все это время ваш Дойл действовал исключительно во благо вашему Холмсу? – спросил шеф, следуя за ходом моих размышлений без заметного энтузиазма. Уже тот факт, что он присоединил обоих к моей компании, свидетельствовал о том, что интерес к этому вопросу остается моим сугубо личным делом. – В конце концов, упоминание о деле Фаринтош может оказаться случайной утечкой, следствием единичной несогласованности, не отрицающей общей картины, разве нет? Раз уж вам непременно хочется это обсуждать, допустим, что, информация о деле Фаринтош дошла до Дойла поверхностно без раскрытия сути, либо и вовсе в искаженном виде.

– Но такое возможно только, если этот вопрос меж ними не обсуждался, то есть если Дойл решил вставить его в свой опус по собственному почину, не предупредив Холмса.

– Почему бы и нет? И почему бы не допуститьтоже самое в более широком смысле, а именно, что эта личная инициатива автора присутствовала с самого начала, и что абсолютно все рассказы Дойла объясняются исключительно ею, и никакого сговора между ним и Холмсом нет? Кстати, вы сами говорили мне, что доктор Уотсон давно уже настаивает именно на такой версии.

– Да, он жалуется, что Холмс считает Дойлом его самого, от чего он в ужасном положении.

– Так может, зря вы его не слушали? Вы же сами считаете его недотепой, не способным на интриги.

– Все так, но… Лично мне трудно представить себе, чтобы Холмс поверил в способности своего друга к сочинительству. Пусть он и бездарен как сыщик, но все же он отнюдь не дурак. Другое дело, если он намеренно создал у доктора Уотсона такое ошибочное мнение, чтобы тот не проболтался о том, что Холмс либо ищет подлинного Дойла, либо уже давно знает, кто он.

– Полагаете, Холмс ломает перед ним комедию?

– Так или иначе, похоже, доктор Уотсон в поисках Дойла нам не помощник.

– Как и я, инспектор, поэтому не нам, а вам, – подчеркнул суперинтендант. – Я бы предпочел, чтобы хотя бы до конца следствия вы на этот вопрос больше не отвлекались.