Из записей инспектора Лестрейда

Продолжение записи от18 апреля 1892

Жизнь молодого Уильяма Фаринтоша протекала таким образом, что в ней неизбежно нарастало некое противоречие чувств. С одной стороны, он нежно любил свою мать. Это свойство было в нем с детства, и достоинство нынешнего Филли заключалось в том, что повзрослев он это свойство сумел в себе сохранить.

Однако со временем в его душу вошла любовь не менее искренняя и естественная. Он стал замечать, что свет, падающий на сукно игорного стола, красивее и богаче солнечного света, да и само сукно оттенками и глубиной цвета в плане эстетики превосходит зелень травы и древесных крон.

Так Филли полюбил роскошную жизнь. Он полюбил ее самозабвенно, как и положено настоящему влюбленному, не задумываясь о взаимности своей любви, то есть о том, испытывает ли роскошная жизнь к нему хоть капельку ответного чувства, интересен ли он ей. Дарить ей всего себя и не требовать ничего взамен – стало его благородным девизом. Требовал он у матери. Денег, чтобы осыпать ими свою возлюбленную. Ну, или вернее просил. И до поры добивался своего. Пока наконец миссис Фаринтош (как иногда случается с матерями) не начала испытывать первые уколы ревности к будущей невестке. Опасаясь, что Филли слишком уж в раннем возрасте спешит заключить с роскошной жизнью слишком уж глубокие и основательные отношения, она принялась присматриваться к избраннице сына и еще больше к его обращению с нею. При всем своем стремлении к респектабельности, миссис Фаринтош вовсе не собиралась слепо копировать абсолютно все аристократические замашки, главная из которых, как известно, мотовство. В этом смысле ей был дан разум, возможно, в ущерб отпрыску. Приземленный Эванс, которому было невдомек насчет возвышенных чувств Филли-Дилли, тоже стремился скорректировать отношение матери к сыну в сторону сдержанности.

Ограничение в средствах привело к тому, что вместо того, чтобы проматывать наличные, Филли-Дилли принялся брать взаймы. Теперь деньги ему были необходимы уже не для нынешних удовольствий, а для того, чтобы расплатиться за прошлые. Перехватывать там и сям только для того, чтобы закрыть наиболее срочные долги, вошло в привычку, но он понимал, что это не выход.

В итоге однажды он пришел к логичному выводу, что наиболее правильным было бы взять в долг у того, кто потребует оплату нескоро. Или вообще не потребует, если это близкий человек. Мать его так любит. Она вполне может простить ему, конечно, без особого удовольствия. А если не узнает, так и вовсе не расстроится. Он готов на все, только чтобы у нее не испортилось настроение. И на то же самое, лишь бы раздобыть деньги. Как бы объединить в целое эти две такие похожие готовности? Однажды, когда срок оплаты очередного долга поджимал, он подумал о тиаре. Только что миновал очередной прием из тех, что миссис Фаринтош устраивала у себя. Разумеется, тиара была на ней. Филли пришло в голову, что, сколько бы мать ни стремилась сделаться аристократкой (над этим ее желанием Филли молча посмеивался), и как бы она ни была влюблена в свою драгоценность (фамильную, как же!), ей ни за что не отличить настоящего опала от поддельного, да что там, от обычного стекла! Именно потому ей и не стать этой самой аристократкой никогда. Как бы ни был наивен Филли на собственный счет, комичность притязаний его матери была очевидна даже ему. И вокруг нее такие же простолюдины с претензиями, все эти гости на приемах, расхаживающие по дому с той же важностью, что и она. Никто даже и не заподозрит, если… тем более, что никому не придет даже возможность такого в голову. Действительно, зачем это миссис Фаринтош, если у нее полно денег! То, что деньги закончились у Филли, никто в расчет брать не будет. Что же получается? Никто не догадается, мать по-прежнему будет счастлива, а он решит все свои проблемы… по крайней мере, на ближайшее время. Тем более, что это не будет кражей. Он же не собирается украсть тиару. Он даже не собирается подменить все камни. Только два, тогда как их шестнадцать. Одна восьмая! Смешно даже! Никто никогда не устраивал таких краж, потому что это и не кража, а так – смех один. Вор забрал бы все, а он не вор. Два самых неприметных камушка, на самых концах, почти на затылке. Никто никогда не смотрит на затылок, даже если на голове украшение ценой в тысячи фунтов. Хозяйке улыбаются в лицо, а в спину только шепчут гадости, но все гости любят миссис Фаринтош. Других она не приглашает. Нет смысла разглядывать ее сзади, но даже если так, он все учел. Все предусмотрел. Именно в этом месте камней почти не видно. Концы тиары заходят под волосы (такова уж прическа у матери или такова уж ее тиара). Бесполезные камни, прячутся под волосяным покровом, все еще весьма густым, надо отдать должное его матери хотя бы в этом. На тех концах вообще можно было обойтись без них! Только бессмысленное удорожание. Два лишних камня, если уж разобраться. Он заберет только их, заменит.

Главное было осознать эту простую истину. Он берет только то, что лежит без дела, не приносит пользы даже матери в ее устремлениях. Как только он освободился от пут, в голову полезли уже вполне конкретные вопросы. Подделывают ли опалы? Если да, кто согласится взяться за это? Кому можно довериться в этом щекотливом вопросе?

Вопрос с выбором помощника отпал сам собой. Конечно же, Персиваль Армитедж. Человек куда более опытный и умеющий жить. Он-то и стал в последние годы истинным наставником Фаринтоша. Он, а не Эванс, открыл ему глаза, что такое жизнь. Как следует относиться к людям и вещам. Иногда он утверждал, что это одно и то же, что люди и есть вещи, разновидность вещей. Это Перси конечно шутил. Сострить он тоже умел, как никто. Ловкий и уверенный в себе с изящными движениями человека, который может позволить себе быть раскованным в любой ситуации. Чертовски обаятельный в беседе, он даже слушать умел так, что все смотрели на него, а не на говорящего. Слово «все» означало таких же юнцов как Фаринтош, но Филли это не заботило. Он буквально влюбился в Армитеджа. Настолько, что подражал ему во всем с такой же слепотой, с какой миссис Фаринтош копировала манеры высокородных особ. Филли не догадывался, что именно Армитедж незаметно исподволь подмешал в его чистое доселе чувство сыновней привязанности некоторую толику презрения, благодаря чему в его обращении с матерью появилась снисходительная интонация.

У Перси не только опыт, но и ум, о каком ему, Филли и не мечтать. Вот кто возьмет все в свои руки.

Армитеджу идея Фаринтоша понравилась. И остроумием, и вообще. Он обещал найти нужных людей и вообще все подготовить. На вопрос о комиссионных Перси, широкая натура, заявил, что даже слышать об этом не хочет. Он всего лишь берется помочь другу, а тот, если хочет, может закатить в его честь славную попойку. Разумеется, когда дело будет сделано. Сердце Корнишона разрывалось от благодарности. Пока же он принялся за свою часть. Улучив подходящий момент, раздобыл ключ от секретера и заказал дубликат.

Через некоторое время Перси объявил, что подходящий человек желает взглянуть на предмет дела.

Тот первый визит к Крейцеру был единственным, когда Перси взял Фаринтоша с собой. А тот взял с собой «предмет дела». Как только стало ясно, в чем суть предстоящей работы, ювелир поставил условие, что впредь Фаринтошу бывать у него не следует. За исключением единственного раза. Он может составить компанию своей матери, когда она прибудет сюда.

– Мама? – удивился Филли-Дилли.

Перси объяснил, в чем состоит придуманный им план. Сейчас мистер Крейцер тщательно срисует камни для того, чтобы копии не отличались не только цветом и блеском, но и огранкой. Через некоторое время, когда копии будут готовы, у миссис Фаринтош должна возникнуть необходимость по собственной инициативе посетить этот дом. Иначе могут возникнуть подозрения.

– Как же возникнет такая необходимость? – недоумевал Филли.

– Сейчас мистер Крейцер этим займется.

– Когда ваша матушка намерена снова ею воспользоваться? – поинтересовался ювелир.

– Примерно, через месяц. Прошлый прием был совсем недавно, а чаще, чем раз в месяц…

– Мне вполне хватит этого времени, – кивнул мистер Крейцер. – Копии будут готовы.

– Те два камня, что ты хочешь продать…, – заговорил Перси, хлопнув приятеля по плечу.

– Заменить, – жалобно возразил Филли, ибо упоминание о продаже слишком уж прямо намекало о прямой выгоде. А от нее, если подумать, и до кражи недалеко, тогда как он ничего красть не собирается, это всем понятно.

– Заменить на деньги, – поправился Перси. – Ты отвезешь тиару и положишь на место, но предварительно мистер Крейцер сделает так, что эти два камня будут плохо держаться. Миссис Фаринтош непременно заметит это, когда извлечет свою корону кельтских владык из шляпной коробки. Не смотри на меня так, сегодня мне что-то особенно весело. Мы же понимаем, что все это выглядит несколько забавно, не так ли? Так вот. Возникнет проблема, похлеще пожара, согласен? Твоя роль любящего сына состоит в том, чтобы, вместо того чтобы бежать за нашатырем, вовремя подсказать ей адрес мистера Крейцера, потому что более опытного и умелого ювелира ближе, чем в Лондоне не сыскать. Доверить эту побрякушку другим рукам будет сущим…, – Перси вовремя удержался от слова «преступление», даже его шутки удерживались в некоторых границах, – сущим святотатством. Мистер Крейцер будет ожидать ее наготове. Тебе тоже лучше будет приехать.

– То есть замена произойдет…, – Филли чуть не сказал «под носом у моей матери».

– На то ты и нужен. С тобою ей будет спокойнее. Развлечешь ее разговором, а мистер Крейцер сделает свое дело. В тот же день получишь свои деньги.

Филли недоумевал, зачем такой сложный план, но его убедили, что все остальные варианты будут выглядеть гораздо более подозрительными. У миссис Фаринтош должна создаться уверенность, что она сама обнаружила дефект, сама выбрала того, кто его исправит, и сама свалилась ему на голову, так что он конечно же не мог поджидать ее с двумя стеклянными шариками в кармане.

– Сколько вы хотели бы получить за свои камни, мистер Фаринтош? – поинтересовался мистер Крейцер, отложив тиару в сторону.

Хотя Филли понятия не имел, сколько могут стоить опалы такого размера, в голове у него была заготовлена сумма, которую он собирался назвать. Как такое может быть? Все просто. Наготове была проблема некоторой стоимости, проще сказать, долг, и его сроки, откровенно говоря, поджимали. Зная себя, он предполагал, что в ближайшее время не удержится, чтобы не создать еще пару-тройку подобных проблем. Итого четыре проблемы, значит, умножаем на четыре… Филли от души надеялся, что его камни стоят не меньше, чем вычисленная сумма, а то и больше, однако постеснялся озвучить результат арифметического действия. Он ожидал, что этот человек с его опытом сам точно определит цену камней и обоснует свое мнение. То есть Корнишон всерьез полагал, что его примутся вводить во все тонкости, да еще и мало того, заплатят ему точно те же деньги, что его опалы стоили в действительности.

Но мистер Крейцер дал понять, что и сам намерен кое-что получить. Сколько именно, это Филли не касается. Никто не работает бесплатно, тем более, в таких делах. Это следует понимать. Разумеется, мистер Фаринтош, как хозяин вещи, вправе озвучить сумму, на которую он рассчитывает. А мистер Крейцер даже не подумает задать вопроса, откуда у него столь дорогое женское украшение. Филли оказался совершенно не готов к такой прижимистой тактике. Он все еще надеялся получить по двести пятьдесят фунтов за каждый камень, но вместо этого Крейцер предложил ту же сумму за оба. Чтобы сделка (а с нею и обещанный кутеж) не сорвалась, в переговоры вмешался посредник. Уговорами войти в положение его друга Перси удалось выбить для Филли еще сотню. На том и сошлись.

Берджесс, слушая этот рассказ, не смог сдержать улыбки. Настолько схожими во всех известных ему случаях были приемы мошенников, вовлекающих жертву в свои махинации.

На этом дело не закончилось. Перси в тот день и в самом деле был как никогда весел и много шутил. Чтобы молодые люди своим легкомыслием не мешали ювелиру сосредоточиться в его кропотливой работе, он выставил их из кабинета в гостиную, где они просидели еще какое-то время, угощаясь превосходным коньяком и сигарами. Затем мистер Крейцер вручил Фаринтошу его ценность, и приятели отправились восвояси. Филли положил футляр с тиарой на место, а перед тем убедился – два камня на концах и вправду шатались. Мистер Крейцер отогнул удерживающие их лапки, да так ловко и аккуратно, что это совсем не бросалось в глаза.

Время шло. Через пару недель Перси сообщил Корнишону, что замена готова. Оставалось дождаться момента, когда миссис Фаринтош в преддверии очередного торжественного дня достанет предмет своей гордости и увидит, какой ужас приключился с ним… Честно говоря, Филли за это время уже несколько раз сделал это за нее, так ему не терпелось – доставал и видел, но что толку? Камни, те самые – два крайних, продолжали шататься, если их потрогать, но…

Он помнил строжайшее указание друга ни в коем случае не помогать матери сделать необходимое открытие. Они и сам понимал, что будет странным, если он вздумает подсунуть ей тиару со словами «Смотри, что я обнаружил! Да не сюда, а вот сюда. Видишь, два камня шатаются! Хорошо, что я вовремя увидел, а то…» Миссис Фаринтош ответит, что конечно хорошо, что он вовремя увидел, только как он сумел это сделать? Каким образом он отпер ее секретер? Зачем он вообще полез в него?

Оставалось ждать, как и было уговорено. Как назло миссис Фаринтош обмолвилась, что ближайший прием, вероятнее всего, придется немного подвинуть вперед. Жаль, но кредитор Корнишона, в свою очередь, подвинуться не желал. Даже и слышать об этом не хотел. Что заставило Филли вскричать горестно, что как же можно перенести прием, которого он с таким нетерпением дожидался, чем вызвал у миссис Фаринтош крайнее удивление. Раз за разом Филли с риском попасться заглядывал в секретер и шатал, словно юный мазохист свой молочный зуб, злосчастные камни. Просто дергал и все, без всякой задней мысли. Не мог оторваться от такого занятия. Но однажды, то ли лапки отогнулись больше положенного, то ли Филли шатал как-то не так, но один из камней, как только он потянул его пальцами, вдруг послушно вылез из гнезда и оказался в его руке. Филли попробовал другой, и тот то же оказался в его руке. Два камня в кулаке, сжавшемся и мгновенно вспотевшем. Фаринтош столь же мгновенно оглянулся, даже не успев ни о чем подумать. Ни о плохом, ни тем более о хорошем. Какое к черту хорошее, когда камни – вот они стиснуты в ладони! Что же может быть лучше этого! И до того было вполне себе тихо, но в тот момент ему показалось, будто он оглох. Быстро вернув футляр с тиарой на место и заперев секретер, он вышел из спальни матери. Камни лежали во внутреннем кармане, завернутые в обычный клочок бумаги – первое, что попалось под руку. В конце концов, размышлял он под стук собственного сердца, все вышло куда лучше, чем было задумано. Сейчас же он поедет и обменяет камни. Мистер Крейцер выплатит ему оговоренную сумму и вручит пару стекляшек собственного производства. Он клялся, что отличить подделку от остальных камней невозможно. Что ж, у Филли будет возможность в этом убедиться. Он установит замену сам и сам же закрепит ее, подогнет лапки в прежнее положение до вмешательства мистера Крейцера. Никуда его матери ехать не придется, к чему ей лишние заботы! Едва ли не приплясывая он отправился к Армитеджу. Тот встретил радостную новость с обескураженным лицом. Фаринтош никогда не видел такого глупого лица у своего кумира. Но Перси быстро взял себя в руки. Так не пойдет, объяснил он. Если камни выпали, значит Фаринтош доотгибался, дорасшатывался на свою голову! Отгибать и расшатывать – это особая технология, полная хитростей и тонкостей, известных лишь специалистам. Металл нагревают, чтобы он приобрел пластичность и не обломился при сгибе, и в то же время нельзя ни в коем случае перегреть, иначе излишнее тепло передастся камню, и он лопнет, пойдет трещинами. Просто Филли не в курсе, как легко лопаются опалы. И вообще, мистер Крейцер крайне осторожен, так как это Филли нечего терять, матушка его простит, даже если будет очень ругать. А у мистера Крейцера на кону репутация лучшего ювелира в Рединге, его тоже можно понять. Он ни за что не пойдет на изменение плана, как бы просто все Корнишону ни казалось. Филли уступил, что не будет экспериментировать с лапками, черт с ними, пусть торчат во все стороны. Только пусть мистер Крейцер примет от него опалы и вручит ему стекло с пачкой банкнот, потому что деньги нужны ему позарез. Ничего мистер Крейцер принимать и отдавать не будет, твердо стоял на своем Армитедж, никаких новшеств; действовать, как договорились. Иначе он откажется вовсе в этом участвовать. Разве Филли не заметил, как он помешан на осторожности? Да и Армитеджу такая самодеятельность не по душе. Нет ничего хуже ненадежного партнера, у которого всякий раз что-нибудь новенькое.

Пришибленный крушением надежд Корнишон возвратился домой. Там его ждал куда худший сюрприз. Миссис Фаринтош, у которой стенания сына вызвали угрызения совести, решила уступить его просьбе и вернуть дату приема на прежнее место. Прежнее место было совсем близко, так что миссис Фаринтош… правильно, открыла секретер, чтобы полюбоваться своей несравненной тиарой. Так что переполох в доме Филли застал в самом разгаре. Гостиную уже обыскали несколько раз, поэтому подбрасывать опалы куда-нибудь за портьеры было бессмысленно. Филли не вынашивал планов мести, и вообще не имел ничего против Эванса… Так вышло. Он и сам не понял как. Его охватила страшная паника. Эванс полностью погрузился в кутерьму, связанную с поисками пропажи и приглашением сыщика, и проникнуть в его комнату оказалось проще всего.

Ему было ужасно стыдно. Но он гнал от себя все мысли, кроме тех, что были связаны с поиском денег. Приближался куда более страшный стыд – за поступок, который не скрыть, который, если не закрыть долг, вот-вот станет достоянием общества. Так уж устроен человек, что укоров совести он опасается куда меньше всеобщего порицания. Вот и Фаринтош на некоторое время позабыл об Эвансе. Ему пришлось полностью переключиться на проблему, грозящую превратиться в катастрофу. Прием по такому случаю был отменен, миссис Фаринтош в создавшемся хаосе сделалось не до развлечений, но ее сын теперь с не меньшей настойчивостью подталкивал ее отправиться к лучшему в округе ювелиру, пока тот не поддался уговорам принца Уэльского и не перебрался в Лондон.

В том, что произошло, он винил случай (кто бы мог подумать, что его мать едва ли не через час после его ухода вспомнит о своей тиаре!) и даже отчасти своих сообщников. Если бы Армитедж согласился отправиться с ним к Крейцеру и выменял бы камни на стекло и наличные, Эванс, по крайней мере, не пострадал бы зря, то есть был бы уволен с пользой для Филли. С тем же успехом он подбросил бы старику подделку. А так и беднягу прогнали, и денег теперь неизвестно сколько ждать!

Наконец, миссис Фаринтош сдалась. И вот он находился в той же гостиной, только вместо Армитеджа теперь напротив него сидела мать. Он помнил, что должен всячески отвлекать ее. По-своему он это и делал, привлекая ее внимание тем, что был будто на иголках – ерзал на стуле, вскакивал и начинал истерически вышагивать по комнате. Если бы он знал, что Перси в эти минуты находился совсем рядом от него!

Наконец, все закончилось, и Крейцер вручил Фаринтошам положенное: торжественно и с преувеличенной осторожностью футляр с подешевевшей тиарой в руки матери, и незаметно деньги – ее сыну. Большая часть средств была спущена по обыкновению бездарно, но и с долгом он рассчитался – то были сто фунтов, не попавшие в поле внимания Берджесса.

* * * * *

Из рассказа Фаринтоша Берджесс понял, что тот все еще не осознает толком, что произошло. Для начала, он взялся прояснить эпизод со «странной неуступчивостью» Армитеджа.

– Ваш друг потому и отказался вручить вам два поддельных камня, что рядом с настоящими опалами стекляшки себя бы выдали. Впрочем, не только поэтому.

– Выдали? Но мистер Крейцер уверял меня, что…

– Что ваша матушка не увидит разницы?

– Да, и она не увидела.

– Все верно. На сей счет вас не обманули. Стекло неотличимо от такого же стекла.

– Что вы имеете в виду?

– Потому вам и не отдали камни, что это сломало бы их план. Их, а не ваш. Пока вы отвлекали вашу матушку, а она – вас, они заменили все камни.

– Как, все?

– Готов побиться об заклад, что все до единого опалы в тиаре на сегодня – подделка. Иначе никак не объяснить наличие таких средств на счетах Армитеджа и в особенности Крейцера.

– Разве так можно? – пролепетал Фаринтош, сморгнув слезинку. Собственный проступок не мешал ему считать себя в общем и целом честным человеком, поэтому ему не могло прийти в голову, что в отношении него можно применить столь элементарный, столь бесстыжий и столь очевидный обман. Слишком просто, до неприличия просто!

Берджесс объяснил, что именно потому это и было сделано. А еще потому, что это сулило куда больший куш, и что его приятель таков, что половинчатые проекты не в его вкусе. Увидав тиару, Армитедж убедился в главном – а именно, что подтрунивавший над матерью Дилли-Филли и сам-то не особенно разбирается в предмете.

– Вы хотели подходящих людей – вы их и нашли, – бесстрастно заключил Берджесс, но, увидев, что бараньи глаза Корнишона наливаются бычиной кровью, он предпочел вновь осадить его пыл:– Я вам запрещаю какие-либо самостоятельные действия. Слышите, никакой вендетты!

– Тогда что же делать?

– В первую очередь забудьте о личной обиде. С вами поступили так, как вы заслуживали. Вы обманули собственную мать, обокрали, как бы вам ни хотелось думать иначе. Но ваша глупость привела к еще большему ущербу. Им я и займусь в первую очередь. Будет небольшим утешением тот факт, что негодяи отправились за решетку, если не удастся вернуть похищенное такой стоимости, вы согласны?

Как ни был Филли охвачен яростью, слова сыщика вернули его на землю. Чем больше до него доходило осознание собственного ничтожества, тем больше он думал о том, как ужасно поступил с матерью, и как ужасно будет, если она узнает, чего лишилась. Можно было не сомневаться, что теперь-то уж она совершенно точно расстроится. И уж конечно никто не заставит ее носить изделие из стекла. Как она переживет утрату любимой тиары, он не знал, но готов был допустить, что не переживет вовсе. На этом фоне оскорбление от лучшего друга и тот факт, что из него сделали идиота, казались на удивление малозначительными. Поэтому он сразу же согласился, что первым делом следует любым способом вернуть похищенное, а возмездие подождет.

– Дело в том, что я вам не сказал еще кое-что, – смущенно признался Фаринтош. – Армитедж узнал, что вы следите за нами…

– Это мне известно. Он знает, кто я?

– Нет, он не понимает, что происходит, и потому сильно встревожен. Он уговорил меня написать письмо Холмсу.

– Вот как? Любопытно. Зачем же?

– Ему хочется отбить вам охоту связываться с нами. Для этого, сказал он, нужно дать понять Холмсу, что Эванс по-прежнему намерен украсть мамину тиару, и что теперь у него есть сообщник.

– И этот сообщник?

– Вы.

– Прекрасно. Так я вас за этим и застал? – догадался Берджесс, вспомнив, чем был занят Фаринтош.

– Да, – признался Филли и достал из внутреннего кармана лист бумаги. Судя по тому, с какой гордостью он вручил Берджессу собственное сочинение, это был его первый по-настоящему серьезный литературный опыт, если не считать записок друзьям в стиле «старина Джек, раскалывается ли твоя башка после вчерашнего так, как моя?» и тому подобного.

Берджесс прочел следующее.

«Мистер Холмс! Вам следует знать, что негодяй Эванс не оставил своих гнусных намерений. Моя великодушная мать, как и подобает настоящей леди (право считать ее таковой она давно заслужила своим благородством и достоинством), проявила милость, на сей раз неоправданную. Она ограничилась лишь тем, что выставила закоренелого вора на улицу, вместо того, чтобы отправить его под гостеприимную крышу тюрьмы. Доброта не действенна в отношении преступников, Эванс теперь действует вместе с сообщником. Они наблюдают за домом и ждут момента, когда можно будет повторить попытку, только теперь им уже мало двух камней, и они хотят похитить тиару целиком без остатка. Такова их черная неблагодарность и жажда мести, мистер Холмс! Кроме вас остановить их некому. Разумеется, не безвозмездно, ибо щедрость моей матери, как и ее доброта и прочие положительные качества, как известно, не знают границ»

– Отправляйте, – сказал Берджесс, возвращая листок Фаринтошу.

– Отправлять? – не понял тот. – Вы не против?

– Нужно успокоить вашего друга. Я не уверен, что он был с вами полностью откровенен. Пусть увидит, что Холмс занят делом. Я кстати тоже не прочь посмотреть на его работу.

– Этот Холмс довольно энергичный тип, скажу я вам, – отметил Фаринтош и добавил, что у него сложилось впечатление, чтоАрмитедж ему, Филли, все еще доверяет и потому был с ним откровенен.

– В том смысле, что однажды использовав вас, не ожидает, что вы поможете мне использовать его? – насмешливо уточнил Берджесс. – Но я, знаете ли, не должен забывать и об интересах собственного клиента.

– Понимаю. Конфликт интересов, так кажется?

– Ничего вы не понимаете. Эванс больше вас переживает о том, чтобы ущерб, причиненный вашей матери, был устранен. Так что здесь я не ожидаю никаких проблем. Все, что меня беспокоит, это вы.

– Я?

– Как только я верну все шестнадцать опалов, обещайте мне, что признаетесь вашей матери, что это вы украли камни и подбросили Эвансу. В противном случае я буду вынужден…

– Обещаю. Даю вам слово, что так и сделаю.

– Пишите расписку. На случай, если передумаете.– На своем веку Берджесс повидал и выслушал много клятв и раскаяний. В его копилке хватало как прочных и окончательных обращений на твердую почву, так и сиюминутных, испаряющихся сразу же вслед за исчезновением опасности. Поэтому он предпочел не обольщаться заранее. – Как только все закончится, я отдам ее вам.

Любой малоопытный детектив после признаний Фаринтоша бросился бы добивать всю эту компанию, но Берджесс видел на своем пути немало препятствий. Более всего его тревожила судьба настоящих камней. Что представляют собой те, в чьи руках они оказались? В том, что опалы миссис Фаринтош не задержались у Крейцера, он почти не сомневался. Действуй он без должной осмотрительности, скандал мог разгореться нешуточный. Такой, что в итоге вмешалась бы полиция. Удалось бы вытащить опалы, неизвестно, зато Фаринтош, представлявшийся Берджессу не безнадежным, и получившим достаточный урок, при определенном раскладе мог бы даже угодить на каторгу. Берджесс, ни на минуту не упускающий из виду, чьи интересы он взялся защищать, точно знал, что Эвансу в самых страшных кошмарах не снилось такое наказание для семьи, которой он отдал столько лет жизни. Только Крейцер обладал нужной информацией. Оставалось одно. Принудить ювелира к сотрудничеству. В ответ на определенные гарантии, как бы противно это ни было Берджессу.

Сломить ювелира оказалось несложно. Берджесс показал ему расписку Фаринтоша, чем доказал, что Корнишон отныне играет за другую команду. В руках сыщика имелось признание, что как минимум два камня подменены. А также указание, где именно и с чьей помощью это произошло. Берджесс признался, что отнюдь не желает огорчать миссис Фаринтош, но если Крейцер не оставит ему другого выхода, он будет вынужден заказать экспертизу тиары. Разумеется, у другого ювелира. А лучше у нескольких. Крейцер, проводящий вечера за игрой в бридж, быстро смекнул, что играть против таких карт бессмысленно. Позор, гибель дела всей его жизни – это минимум, но и этого было достаточно. Берджесс не без удовольствия рассказывал, как благовидный господин едва ли не валялся у него в ногах, умоляя пощадить его.

Берджесс ответил, что так и сделает, если тот вернет опалы. Ювелир запричитал, что это невозможно, что Берджесс не знает «этих людей». Берджесс ответил, что и не желает знать. На слова Крейцера о том, что с ним уже расплатились, и что никто назад никаких денег не примет, Берджесс ответил, что, если бы это было так просто, он пошел бы не к нему, а в полицию. Речь о тайном счете в банке «Кеннелл» даже не зашла. Берджесс сделал вид, что ему надоело препираться, и встал… Мистер Крейцер тоже встал и вышел вместе с ним.

«Нужный» адрес оказался в Лондоне. По дороге Берджесс пытался угадать, к чему ему следует быть готовым. Он понимал, что если те, кто получил опалы миссис Фаринтош, не замешаны ни в этой истории, ни в чем-то подобном в прошлом, то таких людей одно лишь признание в том, что «материал не чист» отпугнет настолько, что камни, если только это еще возможно, предпочтут вернуть как можно скорее, как и забыть навсегда о Крейцере, как о человеке, с которым можно вести дела. В таком случае, мольбами и заверениями о невозможности возврата опалов Крейцер всего лишь пытался спасти свою деловую репутацию.

Если же он связался с настоящими преступниками, дело усложнялось. В одиночку ювелир и вправду ничего бы не добился, а может быть, если эти люди сочли бы необходимым заткнуть рот запаниковавшему партнеру, и не вышел бы от них живым. С такой публикой следует вести себя предельно жестко. Подразумевая подобное, Берджесс предложил Крейцеру составить ему компанию на переговорах. Но тот в ужасе замахал руками.

– Ждите меня здесь, – сказал ювелир, как только они прибыли. – Умоляю, не вздумайте ломиться туда голодным медведем.

Берджесс пообещал проявить терпение, но не более получаса. Через десять минут Крейцер вернулся и передал Берджессу небольшую коробочку, обшитую бардовым бархатом.

– Мы с вами в расчете.

– Здесь все?

– Все до одного. Вам повезло, что их не успели пустить в дело.

– Это вам повезло. Надеюсь, мне не придется проверять их подлинность?

– Шутите. Я же понимаю, что я в ваших руках.

– Кстати, миссис Фаринтош расплатилась с вами за прошлую услугу? Я имею в виду ту, когда вы удешевили ее вещицу своими стекляшками?

– Расплатилась, – признал ювелир, отведя глаза.

– То есть вы еще и взяли с нее деньги! – присвистнул сыщик восхищенно. – Позвольте, но это же грабеж!

– Если бы я совсем отказался от оплаты, это выглядело бы подозрительно. Уверяю вас, сумма была настолько символическая, что миссис Фаринтош была приятно удивлена. И даже выразила желание как-нибудь пригласить меня на обед.

– Отлично. Надеюсь, она еще не забыла о нем.

– Что вы имеете в виду?

– Нужно же вам как-то попасть в дом, чтобы завершить работу.

– Вы хотите, чтобы я…

– Конечно. Вы подменили, вы и исправляйте. Тем более, если она в неоплаченном долгу перед вами…

– Издеваетесь?

– Достаточно того, что она так думает.

Крейцер заметил, что ему было бы удобнее сделать это у себя, но Берджесс возразил, что вынос тиары из дома куда рискованнее. Соответствующий инструмент Крейцер привезет с собой.

– Сколько у вас ушло на это времени?

– Около часа. Но что это дает? Как я объясню ей…

– Ничего объяснять не придется.