Из дневника доктора Уотсона

16 апреля 1892

Наконец-то в своем изложении прошлого я дошел до событий той самой ночи! Сменившей день, когда Персиваль Армитедж попросил нашей защиты. Довольно экстравагантной, с проникновением в чужой дом. И мы приняли его предложение. И отправились в Летерхэд. И сняли номер в «Короне», на втором этаже. Ровно в одиннадцать ровно посреди погруженного во тьму жилого крыла вспыхнул свет, и Холмс произнес свою знаменитую фразу про то, что это сигнал для нас и что свет горит в том окне, куда мы собираемся залезть. Может, и не слово в слово, как в «Пестрой ленте», но смысл был тот же. Оставалось лишь надеяться, что Армитедж не перепутал комнаты и не притащился с зажженной лампой в гости к невесте или ее отчиму. Или что Ройлотт не устроил нам западню. Прочь сомненья! Тем более, в такое некомфортное для нервов время. Свет горит там, где нужно. Значит, пора браться за работу.

Мы спустились вниз, и я подходя к выходу услышал краем уха, как Холмс перекинулся парой слов с хозяином. «В гости к знакомому» – это он здорово придумал. И хорошо, что не произнес «к нашему хорошему знакомому мистеру Ройлотту». Секретность, понятное дело, но вот я бы не догадался подать это так ловко и непринужденно. А вот насчет «может и не вернемся» – это к чему?

– Кто знает, Ватсон, чем обернется дело, – пояснил Холмс, заметив озабоченность и любопытство на моем лице. – Не забывайте, мы – непрошенные гости. Может статься, придется удирать отсюда во все лопатки. Или змея в бешенстве перекусает нас с вами, и тогда нам уже ничто не понадобится. Учитесь обрывать концы заранее.

Удирать или умирать – вот так перспектива! А я-то предвкушал что-то вроде развлечения. Нет, работа сыщика, выходит, смертельно опасная, а иногда и унизительно позорная, если приходится сигать по полям, сверкая пятками словно заяц. И с этим надо свыкнуться как с неизбежностью.

Вообще, в этом деле мне предстоит больше присматриваться, как работает Холмс, нежели работать самому. Я еще даже не ассистент. Я – практикант. Студент первокурсник. То, о чем я мечтал. Поступить в университет, попасть в руки знающих людей, чтобы из меня сделали такого же знающего.

Мы вышли на улицу, и я сразу же нарушил важнейшее правило учебы – подсматривать за преподавателем и повторять все его действия, включая непонятные. Я уверенно двинулся напрямик, чтобы пересечь дорогу и углубиться в парк через проем ограде, через который курсировал туда и обратно еще будучи практикующим психиатром, но Холмс ухватил меня за плечо.

– Хозяин любознательный малый может увидеть, где живет «наш знакомый». Нам это ни к чему. Уйдем от окон подальше.

Вот так. Холмс в два счета уже успел понять, что представляет собой этот тип из «Короны». А я ведь имел с ним дело два года назад. Действительно любитель совать нос туда, куда не просят. Подсматривать за докторами и женихами. И за сыщиками не отказался бы, чем они хуже!

Мы свернули вправо и прошли по дороге в сторону Летерхэда ярдов триста. Ограда в том месте начала закругляться, отворачивая от дороги. Я вспомнил, что где-то поблизости должно быть ответвление, связывающее дорогу с въездом через ворота в Сток-Моран. Но мы не дошли до него, решив, что достаточно удалились от любопытных глаз рыжего соглядатая, и прошли через все такую же дырявую ограду. Парк сильно зарос кустарником. Чтобы оказаться вновь напротив жилого крыла, нам пришлось прилично забирать назад. Сначала наугад, пока сквозь ветки не забрезжил наш светящийся ориентир. Первое время я часто оглядывался, присматривая за Холмсом из опасений, что мы потеряем друг друга в темноте из-за разнообразных маневров, коими оказалось насыщено наше движение к дому. Но потом меня увлекла борьба с вездесущими ветками плотно растущих кустов. Я исцарапал руки и, когда мне пришла в голову мысль тихонечко посетовать Холмсу, что зря я не взял перчаток, и что он, как опытный сыщик, наверняка оказался предусмотрительнее, мои глаза, пошарив в темноте, не нашли его. Я замер, чтобы треск сухой растительности не мешал мне расслышать аналогичный шум, создаваемый Холмсом. По счастью, мы почти достигли цели. Я стоял на границе, где парк переходил в примыкающую к дому лужайку, в последней линии кустов. Дом теперь ничто не заслоняло, и в лунном свете прекрасно просматривалась обращенная к дороге стена с окнами всех трех спален. Распахнутые настежь ставни и отчетливо выделяющаяся во мраке горящая лампа как бы приближали среднее окно в мою сторону перед остальными, но выйти на залитую луной лужайку мешало чувство, схожее с часто преследующим меня во снах опасением сделаться вдруг нагим. Несмотря на закрытые ставни крайних окон, мне казалось, что за лужайкой внимательно следят. Что решит Холмс?

Я услышал треск слева и чуть впереди себя и понял, что Холмс не стал дожидаться меня. Пример был подан, и какой! Пока я прикидывал, что лучше – перебежать или проползти опасную зону, Холмс совместил оба приема в одном методе. Стремясь одновременно сделаться и незаметнее, и быстрее, он пересекал открытое чужому взору место на четвереньках как собака, и делал это очень стремительно и ловко. Я восхитился изобретательности своего друга и тотчас последовал его примеру. Но оказалось, что бежать на четвереньках крайне неудобно. Мне даже подумалось, что хитрая затея Холмса в моем случае себя не оправдала – да, я сделался ближе к земле и, значит, незаметнее, но из-за непривычных движений я сильно выбился из сил и быстро отстал. По крайней мере, для меня было бы лучше преодолеть это расстояние обычным способом на двух ногах, но я понимал, что Холмс ничего не делает просто так, и не стал ничего менять. Добравшись до стены со значительным отрывом от меня, он сиганул в распахнутое окно легким грациозным прыжком, почти не прибегнув к помощи рук. Единственным изъяном, с моей точки зрения, в этих в целом безупречно исполненных гимнастических действиях было то, что он зацепил, кажется, ногою оставленную для нас на подоконнике лампу, и я, даже оставаясь в тот момент еще снаружи, отчетливо расслышал, с каким шумом она грохнулась на пол. Когда я влез в окно, то сразу же закрыл ставни, а затем нащупал под ногами и подобрал потухший при падении светильник.

Вовремя же я успел запереть окно! Тут же послышалось настойчивое, прямо-таки яростное царапанье. С улицы какой-то зверь скреб когтями ставни, пытаясь добраться до нас, и у меня мороз пробежал по коже. Коль уж Ройлотт такой злодей, он мог не ограничиться змеей, и в качестве уличной собаки завести себе кого-нибудь похлеще Павлика. Какого-нибудь льва или носорога, а Армитедж со своим свистом так ничего и не заметил. Еще бы несколько секунд промедления, и что бы с нами было!

Внутри оказалось еще темнее, чем на воздухе. Не нашлось даже ничтожной щелки, через которую смогла бы протиснуться хотя бы краешком луна. Я принялся ждать, когда глаза свыкнуться и начнут различать хоть какие-то цвета кроме черного. Перед нашим выходом из гостиницы Холмс взял с меня слово, что я не нарушу тишины даже шепотом без его разрешения, поэтому, я молча уселся на стул в углу комнаты, который тоже обнаружил на ощупь. Глаза и вправду начали понемногу кое-что видеть, и мне показалось, что Холмс ведет себя как-то неспокойно. Что-то чрезвычайно возбудило его нервную и такую чувствительную психику. Вероятно, он догадался о чем-то еще по пути, и теперь искал подтверждения этому в комнате. Все так же на четвереньках он сновал по полу, выискивая какие-то улики. Затем он вскочил на кровать (к моему ужасу прямо в обуви) и принялся высоко подпрыгивать на ней, почти до потолка, отчего ее, боюсь, еще тюдоровские пружины немедленно отозвались жалобно-возмущенным визгом получившей пинок собаки. Затем он присел на корточки, ухватился за спинку у изголовья и, оставаясь на кровати и подпрыгивая уже не так высоко, но часто, взялся бешено трясти и раскачивать кровать, видно проверяя, действительно ли она прикручена к полу, как рассказывал Армитедж. Следующим предметом такой проверки ожидаемо стал шнур от звонка. Холмс ухватился за него двумя руками, поджал ноги и повис, раскачиваясь с ловкостью дикого животного, облюбовавшего тропическую лиану, пока шнур не оборвался. Если прежний шум еще мог остаться не услышанным, то грохот, с каким Холмс шлепнулся на пол, исправил этот недочет с лихвой. Ситуация с каждой секундой складывалась все более неприличная. Не только для тайно проникших в чужой дом сыщиков, но и вообще. Из «Короны» нас за такое, надо полагать, выставили бы, да еще и со штрафом. Да и Ройлотту с его гадиной вряд ли такое понравилось бы. Я все не решался подать голос, помня о строжайшем приказе не предпринимать ничего без приказов. Может, Холмс так проверяет мою дисциплинированность? Или провоцирует Ройлотта? Или успел, в отличие от меня, заметить змею и пытается испугать ее? Когда, опрокинув стол и тумбочку, Холмс взялся скакать по всей комнате, иногда ударяясь головой об стены, я не выдержал. Чтобы прошептать рвущиеся из меня вопросы и требования дальнейших указаний, я тоже упал на четвереньки и поднес голову поближе к его голове, иначе в таком грохоте он просто ничего бы не расслышал.

Звуки, издаваемые им, озадачили меня, потому что я никогда такого от него не слышал. То ли хрюканье, то ли пыхтение… какое-то «Ну и ну!», а еще и «Ух! Ух!». Может, он уже пришел к каким-то выводам? Если «Ух! Ух!» не очень подходил под озарение, то «Ну и ну!» вполне себе. А пыхтением он вероятно пытался распознать какой-нибудь изобличающий преступника запах? Я тоже начал шумно втягивать носом воздух, все еще оставаясь на четвереньках, даже попробовал немного попрыгать, как он, приговаривая смущенно от непривычки и «Ух! Ух!», и «Ну и ну!». Ничего. Надо учиться. Он тоже видно был того же мнения и решил выказать мне свое одобрение. Наши носы встретились, вернее эта тварь сама уткнулась своей мордой мне в лицо, шумно обнюхивая меня. Резкий кислый запах то ли псины, то ли еще чего-то животного, влажный нос и шерсть – все то, что почувствовало на себе мое лицо, было так неожиданно и отвратительно, что я шарахнулся в сторону.

А затем случился тот самый душераздирающий крик. В рассказе у Дойла крик этот привел в ужас всю округу, разбудив даже священника в его отдаленном домике. Такой крик, скорее даже вопль, что якобы даже я сам, в отведенной мне роли рассказчика, признался, что никогда в жизни не слышал ничего подобного. Сразу выскажу свое сомнение. Во-первых, сначала надо разобраться, спал ли он, этот священник. Может, его и будить не пришлось. Во-вторых, никто не уточнял, насколько его домик отдаленный. Может, деревенька такая крохотная, что этот прибившийся у ее края домишко, тем не менее стоит в двух шагах отсюда, то есть буквально надвинулся впритык к Сток-Морану и мозолит глаза. Крик, конечно же, был страшен, спору нет. И действительно, тут Дойл прав, я никогда в жизни не слышал столь громкого и отчаянного, исполненного страха, крика… ни от кого, включая себя, потому что никогда в жизни еще так не кричал. Не доводилось мне прежде так вопить за все свои тридцать с лишним лет. И все же он прозвучал в наглухо запечатанной комнате. За закрытыми ставнями. Потому что я сначала закричал, а уже потом решил, что хватит с меня такого удовольствия. Делить общество наедине с павианом посреди ночи. Я бросился к окну, распахнул ставни и как ошпаренный выпрыгнул в темноту, не видя под собой земли. Выскочил как пробка из бутылки с шампанским. Но выпрыгивал я уже молча, только, если уж быть совсем точным, чуть-чуть подвывал от снедающей меня неизбывной тоски, что мой «компаньон» не захочет расставаться со мною и тоже проследует на воздух, продлив тем самым наше общение.

Чертов Павел! Чертов павиан! Черт бы побрал эту идиотскую обезьяну! Будь она проклята! Прочь отсюда! Куда угодно!

По счастью, я не подвернул ногу, не ушибся и вообще никак не пострадал, потому что упал на мягкое. Еще распахивая ставни, я испытал затруднение, как если бы снаружи их кто-то подпирал. Но я навалился на них плечом так решительно, что устранил сопротивление без особых проблем. Лежа подо мною, мягкое довольно жестко выругалось. Настолько, что не стану приводить здесь точной цитаты (все же я рассчитываю, что когда-нибудь мои дневники будут опубликованы). Скажу лишь, что я сразу узнал голос Холмса.

– Так вы, оказывается, вот где, Холмс! – воскликнул я прежде, чем успел сползти с него. – Вы не представляете себе, как я рад вас видеть!

Он ответил что-то не столь любезное, но я не расслышал в точности, что именно, не до того мне было. Я тут же вспомнил о недавнем ярчайшем впечатлении, и ноги сами довольно быстро понесли меня по лужайке прочь от дома. Конечно, можно было бы сказать, что я поступил так из опасений оставаться на открытом месте, тем более, что доктор Ройлотт запросто мог услышать мой крик и выглянуть в окно. Только я ни о чем подобном не думал. Я вообще не думал. Ноги и руки одновременно принялись исполнять движения, как если бы я хотел стряхнуть с себя или пнуть нечто мерзкое – паутину или прилипшие водоросли. Добежав до кустов, я на всем скаку вломился в их неприветливую густоту.

– Ватсон! Постойте! Куда вы?! – поймал меня за воротник Холмс.

– Бежим, Холмс! – вскричал я, запыхавшись. – Как можно скорее!

– Куда?

– Куда-нибудь!

– Зачем?

– За чем-нибудь!

Но Холмс ухватил меня за плечи и встряхнул.

– Вы с ума сошли! – тихонечко прорычал он (чувствовалось, что ему хотелось прорычать куда громче). – Возьмите себя в руки! Надо узнать, что случилось с Армитеджем.

– А что с ним? – спросил я упавшим голосом.

– Или с Ройлоттом.

– Бог мой! Еще и… А с ним-то что?! – Я пришел в полное отчаяние. Час от часу не легче! Пока я торчал наедине с обезьяной, словно запертый по ошибке посетитель зоопарка, за пределами комнаты Джулии успели случиться какие-то грандиозные события.

– Вы что, не слышали крик? – удивился Холмс.

– Почему же не слышал, – ответил я со смущением. – Конечно же, слышал. Думаю, я его слышал громче всех. До сих пор в ушах стоит.

– Ну, вот видите. Без уважительной причины так не кричат, вы не находите?

– Конечно, – признал я, посчитав свою причину вполне уважительной.

– Кричал мужчина, – продолжал выстраивать безупречную логическую конструкцию Холмс. – Вы же не станете спорить, что невеста Армитеджа издать такой вопль не сумела бы при всем желании?

Я не стал спорить, только чесал в затылке, не зная, как приступить к неловкому объяснению. Холмса мое молчание только побудило к дальнейшему развитию мысли:

– Если Ройлотт упредил нас и успел расправиться с Армитеджем, или наоборот, жертва сумела каким-то чудом отразить удар и направить всю его мощь… Что вы смотрите себе под ноги, Ватсон? Что вы там высматриваете все время? Вы меня слушаете? Подождите…, – в зловещей ночи повисла не менее зловещая пауза. – Не хотите ли вы сказать, что это вы кричали?

– Признаться, не очень.

– То есть как это «не очень»? Либо кричали, либо нет!

– Не очень хочу сказать…

– Ах, вот как!

– Но, видимо, придется.

– Значит, это были вы?

– Да.

– Ну, и зачем же вы подняли шум? – удивился Холмс. – Чего вы добивались?

– Я?! – в свою очередь удивился я. – Я ничего… если хотите знать, меня самого это чуть не добило…

– «Это» – это что?

– Этот чертов павиан! Будь он неладен.

– Что он натворил?! – напрягшийся голос Холмса прозвенел в ночной тишине, как отпущенная тетива. – Рассказывайте все!

– Он решил тоже провести ночь в комнате Джулии, – ответил я.

– С какой стати ему это понадобилось? – не отставал Холмс.

– Не знаю, – пожал я плечами. – Можно, конечно, предположить, что загадка свиста терзает его не меньше, чем нас, но думаю, он сделал это чисто из обезьянского… обезьянового любопытства. Думаю, его привлек свет лампы на подоконнике, а потом он увидел открытое окно. Ну как тут удержаться! Мы же не удержались.

– Да уж, – скептически изрек Холмс. – «Мы» – это вы с обезьяной, Ватсон. Меня вы этого удовольствия лишили. Ладно. А зачем вы встали на четвереньки и побежали едва ли не быстрее, чем на ногах?

– Прям уж быстрее! – недоверчиво заметил я.

– Я не сумел вас догнать, как ни пытался.

– Так вы были позади меня?

– Разумеется. Вы дали такого стрекача, что я мигом отстал от вас.

– А вы были…, – запнулся я от смущения, – на ногах?

– Поясните ваш вопрос, Ватсон.

– Вы не вставали на четвереньки, Холмс?

– По вашему примеру? – удивился он. – К чему мне это?

– Вообще-то, мне казалось, что это я следую вашему примеру.

– Думаете, сейчас время для острот?

– Точнее, примеру павиана, как выяснилось, – пришлось признать мне.

– Чем же обезьяна заслужила право быть примером вам для подражания?

– Вообще-то такое право во всем свете есть лишь у вас, Холмс…

– Благодарю вас, и все же?

– …но павиан заполучил это право путем обмана. Признаться, я принял его за вас.

– Кого? – Даже в темноте по одному лишь тону Холмса я понял, как он оторопел, и потому с ужасом ждал, когда он осознает сказанное. – Обезьяну – за меня?! По-вашему, есть такое сходство?

– Не то чтобы…

– Разительное или хотя бы так… слегка?

– Что вы! – замахал я руками. – Потом-то я понял. Но сначала я решил, что вы решили сделаться незаметнее…

– Благодарю вас за комплимент моей находчивости, – холодно отозвался Холмс и после секундной паузы добавил: – и, по всей видимости, ловкости тоже.

– Я действительно восхитился вашей ловкости, Холмс!

– Не моей, смею напомнить.

– Ну да.

– Напротив, это вас следует поздравить. Может, вам взять на вооружение такую походку на постоянной основе?

– Мне не хотелось отстать от вас, Холмс… простите, от павиана.

– Вот именно. Куда уж мне. Потому же вы и захлопнули ставни у меня перед носом, надо полагать?

– Я решил, что команда в сборе. Откуда ж я знал, что вы сзади, а не спереди!

– Вообще-то вам следовало ждать от меня указаний, а не проявлять инициативу.

– Я и принял это за…, – начал было я, но прикусил язык.

– Словесных указаний, – так же холодно уточнил Холмс. – А не немых сигналов принять необычную позу. Пусть даже и удачную, на ваш взгляд. И потом, раз уж так случилось, могли бы и впустить меня. Разве вы не слышали мои осторожные постукивания?

– Так это вы скребли и царапали ставни! – воскликнул я с радостным облегчением. – Я думал, это когти павиана!

– То есть вы приняли не только его за меня, но и меня за него? – заключил Холмс, неожиданно смягчившись. – Поздравляю, Ватсон! Ну и где же он сейчас? Выскочил за вами или остался там?

– Не знаю, Холмс. Признаться, не обратил внимания.

– Очень плохо, если он все еще в комнате. Втроем нам там совершенно точно нечего делать. С таким соседом секретность не сохранить.

– Может быть, он все же убежал? – высказал я свою тайную надежду.

– Полагаете, ему там не очень-то понравилось?

– Вовсе нет, скорее, наоборот, он совсем неплохо провел время. С его точки зрения, конечно. Но он не любит задерживаться на одном месте.

– Любопытные у вас познания, – заметил Холмс с уважением. – Когда это вы успели изучить обезьян? Впрочем, допускаю, что непосредственно для этой особи вся прелесть времяпрепровождения в интересующей нас комнате могла состоять именно в вашем присутствии. Лишившись компании, она могла и заскучать.

Как ни было неприятно мне предположение Холмса о том, что узы, связывающие меня с Павлом, могли оказаться более тесными, чем я себе представлял, мне пришлось признать, что в принципе такое возможно. Но Холмсу нужны был куда более прочные гарантии, что интересующее нас помещение свободно.

– Попробуем по-другому. Поскольку вы упали на меня, то он, в случае, если последовал за вами, должен был неизбежно точно таким же образом упасть на вас. Разумеется, мне, находясь под вами, было трудно судить, давили ли вы на меня одной лишь своею массой или вкупе с ним. Но вы-то должны помнить, падало ли что-либо на вас или нет.

– Павел весьма ловок и прыгуч. Он мог приземлиться в стороне или и вовсе перепрыгнуть нас. Мне кажется, Холмс, положиться на какой-либо однозначный вывод в столь неопределенной ситуации было бы слишком рискованно.

– Как вы сказали? Павел? – удивленно переспросил Холмс. – Вы о павиане?

– Да. Ну, или Павлик. Так его зовут.

– Он вам успел представиться?

– Нет, мне его представили два года назад, – признался я, осознав, что теперь-то уж точно проговорился.

– Что за черт! – чертыхнулся Холмс. – И вы молчали?! Вот так помощник!

– Холмс…

– Что вам еще известно об этом доме? Рассказывайте немедленно все, что знаете!

– Ну…, – начал я, будучи пристыженным, – это тот дом, что мы с вами пытались немного подвзорвать. Но только недовзорвали, помните?

– Господи! Так это тот докторишка, что задолжал вам денег за ваши инженерные изыскания?

– Он самый.

– Тот, чью падчерицу вы лечили? Джулия, о которой говорил Армитедж, это…

– Она самая.

– А я-то думаю, что мне это место напоминает! – хлопнул в сердцах Холмс по лбу… но не себя, а меня. – Если бы вы в тот раз притащили меня сюда не посреди ночи…

– Но средь бела дня взрывы не устраивают. Вы сами так сказали.

– …я бы еще тогда увидел «Корону», и теперь бы сообразил… Впрочем, почему я обязан подозревать подвох от собственного друга? – Внезапно вид у Холмса сделался почти воинственный. Об этом я мог судить по тому, как вызывающе он подбочинился. – Какого черта вы набрали в рот воды? Сговорились с Армитеджем?

– Умоляю вас, Холмс, поверьте мне! Как и вы, я увидел его в первый раз! Насколько мне известно, у Элен тогда не было жениха.

– Когда вы поняли, что нас зовут туда, где вы уже бывали?

– По мере его рассказа. Когда он начал называть имена.

– И все равно молчали до последнего?! Вот так дела! Непостижимо! – тихонько рассмеялся Холмс, покачав головой. – Выходит, за то, что вы соизволили наконец признаться, я должен благодарить вашего Павлика?

– Я подумал, что все равно то, что рассказал Армитедж, выглядит крайне подозрительно, и что в этом надо разобраться. А раз так, рано или поздно вы сами все увидите.

– Этого я не отрицаю. Но разве вы не понимаете, что любая информация в таком деле может оказаться исключительно важной? Мы суемся в логово к жестокому зверю… я не про Павлика! – пояснил Холмс, заметив, что я пытаюсь вставить слово. – Я вынужден ломать голову, как он, то есть Ройлотт себя поведет. Дорога каждая деталь его характера, я даже спросил ваше мнение насчет реакции его падчерицы, а вы, оказывается, прекрасно знаете их обоих! И даже павиана! Теперь ясно, почему ваш старый знакомый запрыгнул вместе с вами.

– Думаете, он узнал меня в темноте, да еще спустя столько времени? – спросил я с сомнением.

– Думаю, вы со своим приятелем сорвали дело. В голове не укладывается!

– Но еще не все потеряно, Холмс! Времени предостаточно! Отсюда, конечно не разобрать, но свист пока не прослушивается.

– Полезайте в окно… опыт у вас уже имеется, и уговаривайте его, её, как угодно, убраться оттуда!

Я принялся едва ли не умоляющим голосом убеждать Холмса в том, что он сильно переоценивает мои возможности хоть как-то повлиять на склонного к сумасбродству Павлика.

После недолгих препирательств мы решили остаться в кустах и некоторое время понаблюдать из безопасного укрытия за домом. Надо было понять, сказался ли поднятый мною шум на ситуации. В принципе еще ничего не потеряно. В том числе и время. Спасибо павиану (хоть в чем-то его стоит все же похвалить), он не стал водить меня за нос слишком долго, благодаря чему подмена Холмса на обезьяну обнаружилась достаточно быстро. На установление этого у меня ушло минут пять, от силы семь, а все потому, что Павел не сидел затаившись, как уговорились мы с Холмсом, и вообще никак не пытался выдать себя за моего друга, то есть по большому счету, если уж быть честным, я сам был виноват в своих заблуждениях. Так что с точки зрения времени наша операция только-только началась. В конце концов, Армитедж мог лишние четверть часа промешкать с лампой, не найдя спичек или обнаружив вдруг, что не умеет такие лампы зажигать. Единственное, что вызывало опасения, так это вопрос, не заставил ли мой крик Ройлотта насторожиться. Не отложил ли он уже взятую в руки змею назад в укромное место до следующего раза? Но и при таком раскладе оставались вполне сносные шансы, что запланированное покушение на нашего клиента будет сдвинуто не на дни, а на час или два. В конце концов, доктор мог решить, что это Армитедж вскрикнул, увидев нечто страшное во сне, и что стоит дать ему какое-то время, чтобы он вновь уснул. Так мы и рассуждали в паузах между упреками Холмса насчет вымышленного, по его мнению, сходства некоторых людей и отдельных павианов. Окна остальных спален были закрыты ставнями. То ли они не пропускали и полоски света, то ли свет так нигде и не зажегся, так или иначе, Сток-Моран стоял полностью погруженный во тьму.

И вдруг мы услышали негромкий стук копыт, как если бы на некотором отдалении от нас отъехал экипаж. Стук, не затихая и не усиливаясь, смещался вправо и, обходя нас по кругу, оказался за нашими спинами, в той стороне, где светились окна «Короны». Я вспомнил, что конюшня расположена с обратной стороны дома, как раз напротив входа, и гравийная дорожка от нее, огибая дом с парком справа, проходит через ворота и соединяется с дорогой, ведущей в Лэтерхэд. Именно таким маршрутом проследовали бы мы из «Короны» в Сток-Моран, если бы не было необходимости таиться, то есть если бы приглашение поступило к нам не от гостей, а от хозяев дома.

– Что бы это значило, Холмс? – спросил я. – Как хотите, но уж тут-то павиан совершенно точно не причем.

– Если вы собираетесь убеждать меня, что он не настолько ловок, чтобы управлять лошадью, то я знаю это и без вас. Однако, что бы это ни было, мне это не нравится. Кому понадобилось совершить прогулку в такое время?

Мы прождали так еще с полчаса, не зная, что предпринять. Дом все так же стоял, окутанный как тьмою, так и полной тишиной.

– Знать бы, где эта чертова обезьяна, – раз за разом повторял с тревогой и злостью Холмс. – Если она все еще в комнате, лучше не соваться.

– Если она все еще там, никто не заставит меня это сделать, – успокаивал я его.

– Давайте-ка возвращаться, – принял, наконец, решение Холмс, вздохнув с досадой. – Будут еще шансы попытать счастья. В случае чего, Армитедж помнит, что мы условились встретиться в «Короне». Там и будем дожидаться.

Движение в обратную сторону по запущенному парку не вызвало у меня и тени тех чувств, что овладели мною тогда, когда мы пробирались сюда. Навязчивость кустов казалась теперь особенно отталкивающей, словно за то время, что мы простояли перед лужайкой, они успели обзавестись дополнительными ветками и колючками. Выражаясь языком военных, мы выполняли непонятный мне маневр – не отступали, потому что не испытывали вражеского натиска, но вместе с тем двигались в сторону тыла, не захватив трофеев и не разведав полезной информации о неприятеле. Странные события настолько озадачили Холмса, что он полностью погрузился в молчаливые размышления, в то время как я, замыкая шествие, был занят обеспечением безопасности нашего тыла. Поглощенный этим занятием, я два раза наступил Холмсу на пятку, и во втором случае у него с ноги даже соскочил ботинок, но мой друг позволил себе лишь тихонько чертыхнуться, так что я даже не расслышал, кем он меня обозвал – вот насколько глубоко он был погружен в задумчивость! Мне тоже происходящее порядком не нравилось, но я точно так же не находил ответов на мучившие нас вопросы.

Перейдя дорогу и приблизившись к гостинице, чуть в стороне от крыльца мы увидели человека, прячущегося от света фонаря. Было ощущение, что он поджидает нас, но не хочет быть замеченным кем-нибудь, кто не спал в этот час в «Короне». Поодаль из темноты проглядывали очертания экипажа.

– Это я, мистер Холмс! – донесся до нас осторожный голос Армитеджа.

– Что случилось? – так же негромко спросил Холмс, как только мы подошли вплотную. – Почему вы здесь?

– Уйдемте, – он говорил взволнованно и делал знаки в сторону экипажа. – Подождем Элен там.

– Что значит «подождем»?

– Она в «Короне».

– С какой целью? – удивился Холмс. – Вы привезли ее?

– Да, я был вынужден. Случилось несчастье, мистер Холмс. Страшная беда! Мы думали, вы вернулись сюда, и бросились за вами.

– Хуже не придумаешь! – проворчал Холмс, еще даже не узнав, в чем состоит несчастье. – И чем она там занята? Надо полагать, делится подробностями вашей страшной беды с хозяином?

– Что вы! – смутился Армитедж. – Она только спросит у него, в каком вы номере…

– Как видите, ни в каком. Что-то долго спрашивает.

– Сейчас вернется.

– Ладно – она, но вы-то, Армитедж, прекрасно знаете, зачем мы здесь! Кстати, по вашей просьбе.

– Мистер Холмс…

– Мы здесь инкогнито, если вы еще не поняли, и лишние свидетели нам ни к чему! Какого черта вы не удержали ее?

– Кто же знал, что все так выйдет, мистер Холмс! – запричитал Перси. – Я же говорю вам, произошло ужасное…

– Тем более мы не желаем иметь к этому никакого отношения!

Я понял, что так раздосадовало Холмса. Элен перечеркнула всю секретность нашей затеи. Хозяин непременно насторожится, зачем ей посреди ночи понадобились двое джентльменов, которые ушли невесть куда посреди ночи к одному своему знакомому.

Дойдя до коляски, мы развернулись и обратили взоры на крыльцо. Дверь гостиницы распахнулась и под свет фонаря быстрым шагом выскользнула женская фигура. На моей памяти Элен никогда не видела надобности передвигаться в таком темпе. Сердце мое забилось. Совсем не от тех чувств, появление которых я еще вчера ожидал с предвкушением, правда, не без примеси легкого беспокойства. Теперь не осталось и легкого предвкушения, настолько все вытеснил страх. Без скандала, видно, не обошлось, как я и опасался. Такого, что обычно хладнокровная Элен буквально ринулась за нами в «Корону», выпытав предварительно у своего малодушного жениха суть нашей секретной договоренности с ним. Я с ужасом представил себе, какое безобразие учинил в доме разошедшийся Павел. Все-таки зря я вместе с ним прыгал по кровати и скакал на четвереньках по полу, да еще и издавал те же выводы и заключения по поводу обнюхиваемых нами предметов. Неудивительно, что он расценил это как однозначное одобрение и поддержку и в итоге, приободренный перенес свои исследования на другие комнаты. Да уж, натворил я бед!

– Наконец-то! – воскликнула Элен, увидев нас. – Джентльмены, вы уже знаете? Перси рассказал вам?

– У меня не поворачивается язык, дорогая, – промямлил он, и в самом деле с трудом шевеля языком.

– Полюбуйтесь, с кем приходится иметь дело, – произнесла Элен в своей узнаваемой манере женщины, уставшей иметь дело с ничтожностями. Темнота позволяла мне все еще оставаться неузнанным.

– Мистер Холмс, доктор Уотсон, познакомьтесь с моей невестой, мисс Элен Стоунер.

– Доктор Уотсон?! – воскликнула она, не обратив внимания на наш нестройный приветственный возглас. – Не тот ли вы доктор…

– Да, мисс Стоунер. Я тот самый доктор Уотсон. Надеюсь, несмотря ни на что, вы все еще так же рады видеть меня, как я вас, – произнес я.

– Что, черт возьми, происходит? – не сдержался Армитедж. – Кто-нибудь объяснит мне?

– Разве не тебе следует объясниться, Перси? – довольно колюче поинтересовалась Элен. Вместе с тем было видно, что она охвачена какой-то непривычной взвинченностью. Я начал опасаться, что произошло нечто действительно экстраординарное. – Насколько я поняла из твоих путанных слов, ты обратился к мистеру Холмсу?

– Именно так он и сделал, сударыня, – примирительно сказал Холмс, по счастью готовый к подобной перепалке, благодаря моему недавнему признанию. – И уверял, кстати, что сохранит это втайне от вас.

– Мне пришлось признаться, – подавленно произнес Армитедж. – Час назад.

– Дело в том, что мы с доктором Уотсоном с недавних пор работаем вместе, – снова взял в свои руки инициативу Холмс. – О том, что мой друг когда-то имел удовольствие общения с вами, мистер Армитедж не был поставлен в известность, что разумеется, является нашим упущением. Примите наши извинения, мисс Стоунер.

Дабы пощадить мои чувства, благородный Холмс умолчал, что сам был поставлен в известность о том же не намного раньше Армитеджа.

– Дорогая, я понятия не имел, что вы знакомы, – буркнул вслед Холмсу Перси.

– Так что же все-таки произошло? – тут же спросил Холмс уже строже, решив, что усилий на умиротворение Элен потрачено достаточно.

Этот вопрос вывел ее из оцепенения. Я наблюдал за ней с возрастающим недоумением. По словам Перси, случилась страшная беда, что-то, в сравнении с чем покажется мелочью что угодно, и уж точно такая действительно мелочь, как это злосчастное совпадение. Но Элен это будто бы выбило из колеи. После того, как была произнесена моя фамилия, она погрузилась даже не в задумчивость, а в какой-то глубочайший ступор, вмиг кажется позабыв о том, что заставило их с Перси примчаться сюда в такой панике.

– Доктор Ройлотт…, – начала она и замолчала, собираясь с силами.

– Что с ним? – резко спросил Холмс в сильной тревоге.

– Он занимался у себя в кабинете, когда из комнаты Джулии раздался чей-то крик. Перси признался мне, что он пригласил вас побыть в ней. Без нашего ведома.

– Все верно. Но в таком случае он должен был назвать вам и причины, как приглашения, так и такой секретности.

– Разумеется, я это сделал! – запальчиво вмешался Армитедж.

– Кричал доктор Уотсон, это правда, – спокойно пояснил Холмс, не повернув и головы в сторону Перси. – Почему – отдельный вопрос. Кстати, он связан с еще одним членом вашей…, – Холмс чуть не произнес «семьи», но вовремя поправился, – с обитателем Сток-Морана, находящегося на вашем попечении.

Как ни пытался Холмс последними словами переложить значительную часть вины на Павла, я был вынужден заявить, что ответственность за шум целиком беру на себя. Без лишних подробностей

вкратце поведал, как оказался случайно в компании с обезьяной и как оказался к этому не готов.

– Нам ужасно неловко за это недоразумение. Надеюсь, это не произвело большого шока на вашего отчима? Вы сказали, он занимался…, – Холмс помедлил и вкрадчиво добавил: – Чем?

– Он сцеживал яд из зубов индийской гадюки в специальную колбу, – проговорила Элен до ужаса спокойным голосом. Так начинают те, кто желает не просто объявить сюрприз, но еще и огорошить им как можно крепче.

– Зачем? – опешил Холмс. Впрыснуть яд в комнату Джулии через крохотную дырку в стене так, чтобы он стек по шнуру на голову спящему Армитеджу, попал ему в ухо, словно отцу Гамлета… такой сложный замысел привел бы в оторопь кого угодно. Уж лучше уговорить змею сползать туда и обратно. А главное, как об этом узнала Элен? Изумление Холмса могло быть превзойдено лишь моим собственным. Я отказывался верить своим ушам, не подозревая, что они отворачиваются всего-то от цветочков.

– Это предмет его научной работы. Он занят поиском противоядий, которые можно было бы получать, хранить и отправлять в колонии. В тот момент он держал змею в руках. Крик…

– Без этого никак нельзя было обойтись? – попробовал отложить неприятные новости на потом Холмс.

– Никак. Другого способа получить яд не существует. Крик заставил его вздрогнуть и выпустить на мгновение…

– И все-таки, зачем он держал ее голыми руками! – воскликнул Холмс с еще более явной укоризной. – Это же так опасно!

– Он уже много лет так делал. Все мы в доме были предупреждены, что мешать ему в такие минуты ни в коем случае нельзя. И уж конечно никому не пришло бы в голову вопить что есть мочи среди ночи! Никому в здравом уме!

– Но ведь всегда существует вероятность оплошности.

– Никогда! – отрезала неумолимая Элен. – Это невозможно!

– Тогда почему вы не объяснили все своему жениху? Если хотите знать, это он нагнал на нас жути!

– Отчим был помешан на том, что его могут опередить такие же исследователи. Тогда бы он не получил патент и монопольное право на производство. Мне было категорически запрещено говорить об этом с кем угодно. Даже с будущим мужем.

– Что с ним? – спросил я после того, как тяжелая пауза затянулась.

– Она ужалила его. Он умирает, – горько прошептала Элен и вдруг встрепенулась. Ее глаза обратились ко мне с надеждой во взгляде, – Вы же врач! Вы могли бы ему помочь!

– Да, но…, – замялся я. – Вы же сами знаете, я не тот, кто сейчас нужен. Если бы яд вызвал истерику или навязчивые мысли…

– Все равно у вас медицинское образование. Не отказывайтесь, прошу вас, поедем! Все, что только может быть сделано, следует сделать. Хотя бы попытаться. Хотя бы облегчите его мучения, умоляю вас, доктор Уотсон!

– Поедем, Ватсон, – сдался Холмс и толкнул меня легонько плечом. – Раз уж наломали дров. Хотя бы попробуете что-нибудь сделать для бедняги. Кто ж знал, что он, оказывается, исследователь. Только вот как быть с этой гадиной? Она же ползает там не пристроенная? Кто ее будет ловить?

– Она в ящике, – сказала Элен.

– В ящике? Что за ящик?

– Специальный, со стеклянными стенками. Он держал ее в нем.

– Я думал, змея вырвалась.

– Не совсем. Отчим только собирался вынуть ее из ящика и держал ее за голову, у него есть для этого специальный инструмент. Когда мистер Уотсон закричал…

– В жизни себе этого не прощу!

– Успокойтесь, Джон, – Элен впервые назвала меня по имени. Я не был уверен, что она вообще помнит его. – Возьмите себя в руки.

– И правда, Ватсон, хватит убиваться… раз уж убили. Надо спасать положение. Я вас слушаю, мисс Стоунер.

– Отчим вздрогнул и после укуса выпустил змею. Она осталась в ящике.

– А крышка?

– Отчим успел набросить ее.

– Волевой человек.

– Он даже нашел в себе силы спрятать ящик в шкаф. Я подоспела, когда он уже терял сознание, и помогла ему добраться до постели. Он успел рассказать мне, что с ним произошло. Тогда-то трусишка Перси во всем мне и признался.

– Да уж, – пробормотал Холмс. – Как мне удивительно повезло. И с клиентом, и с напарником. Один впустил обезьяну, другой вздумал с нею уединиться.

Мы расселись в коляске. Перси влез на козлы и легко стегнул лошадь. Я сидел как громом сраженный. Я убил человека. Наверное, еще не убил, но точно убью, если не спасу. А если доктор Ройлотт не успел за столько лет добыть противоядие, где гарантия, что он успеет это за то время, что мы едем его спасать? А без противоядия как же я его спасу? Если даже он сам не может себя спасти! Экая напасть! Кто ж знал, что он оказывается никакой не убийца. В эту минуту я не знал только одного – кого я ненавижу больше, Перси или Павла. Один распустил сопли, другой – лапы… Чертов Перси! Запудрил нам мозги! Чертов Павел! Запудрил мне мозги! Оба пусть бы провалились ко всем чертям!

Элен заметно сникла еще по пути в Сток-Моран. От ворот, где остановил коляску Армитедж, она шла по аллее к дому такой зажатой и сдавленной походкой, что я понял – она боится застать непоправимое именно потому, что все еще надеется на чудо. Которое должен совершить я. Должен, не потому что способен, а потому что обязан искупить вину. Ее мир воли состоял из поступков и связанной с ними ответственности. От такого гнета чужих решительных ожиданий я почувствовал тошноту и головокружение. Мне было так стыдно и страшно посмотреть в глаза тому, кого я погубил, и так невыносимо от мысли, что я не способен ни спасти его, ни хотя бы избавить от мук, что я, как и Элен, надеялся лишь на счастливое чудо. Только на свое. Что доктор Ройлотт не доживет до нашего приезда, и мы застанем бездыханный труп.

Так и вышло. Он лежал в постели. Там, где она его оставила. В глазах Элен показались слезы – у такой женщины! Мы стояли, понуро опустив головы и не зная, чем помочь. Пульс не прощупывался, рука уже начинала коченеть. Видимо, он скончался, едва только мисс Стоунер оставила его одного.