Из записей инспектора Лестрейда

18 апреля 1892

– Милый инспектор, вам придется меня простить, но у меня нет ни малейшего желания это обсуждать. Ума не приложу, зачем вам понадобилось ворошить прошлое. Так нравится глотать пыль?

Миссис Фаринтош взялась называть меня милым инспектором сразу же, едва я, расставшись с доктором Уотсоном в"Ощипанной индюшке», вернулся к ней. Хорошо, хоть пыль, а не грязь. То, что она не упомянула про чужое грязное белье (с протестами на сей счет полиции приходится иметь дело гораздо чаще) косвенно указывало, что сама она вряд ли в чем-то замешана.

– Видите ли, судя по тому, что вы мне рассказали…

– Но я еще ничего вам не рассказала!

– Вот и я о том же. Мы уже битый час толкуем, а вы до сих пор мне ничего и не рассказали.

– Потому что это мое личное дело. Кстати, не только мое, милый инспектор! Мне-то что!

– Прошу меня простить, но речь, как я понимаю, не столько о мистере Холмсе, сколько о вашем сыне?

– Вы уже и про это прознали? – реакция миссис Фаринтош свидетельствовала, что последний довод был применен мною не очень-то деликатно. – Хороши, нечего сказать!

– Может быть, лучше обратиться к Эвансу? – предложил я. – Я могу поговорить с ним?

– Не можете.

– По какой причине?

– По той же, по какой я не могу судиться с мисс Стоунер, – пояснила миссис Фаринтош все так же сухо.

– Примите мои соболезнования.

– Мне-то что? Соболезнуйте его семье. Хотите адрес?

– Поймите меня правильно, мадам. – Упорство хозяйки вынудило меня начать все заново. – Я потому и вынужден настаивать, что уже точно установлено: на вас действительно сослались. Причем сделал это человек, подозреваемый в куда более тяжком преступлении. Для него не составляет секрета ваша история. Как он может использовать ее в будущем, сейчас не угадает никто. Из-за него-то я и здесь.

– Так дело не в мистере Холмсе?

– И тем более не в вашем сыне. Но если я не отыщу других свидетельств, обстоятельства могут вынудить меня обратиться за подробностями к мистеру Холмсу. В том, что он не подаст мне их превратно, как вы понимаете…

– К черту мистера Холмса! – Мысль, что в ее дела может снова всунуть нос тот, кого она на дух не переносила, заставила миссис Фаринтош решиться. – Ладно. Но я дала Уильяму слово, что… Понимаете, мой мальчик так изменился с тех пор. Встал, наконец, на ноги, обрел голову. Теперь он сам зарабатывает на жизнь, а не выклянчивает… Впрочем, к чему я это говорю. В общем, та история послужила ему хорошим уроком.

– Рад это слышать, мадам.

– Я дам вам его адрес. Если он сочтет это возможным, пусть сам все расскажет, хорошо?

– Отличная идея.

– Понимаете, мне бы не хотелось, чтобы все эти расспросы привели к неприятным воспоминаниям, но коль без этого не обойтись… – Потеплев, миссис Фаринтош теперь испытывала неловкость за свою прежнюю неуступчивость. – Он, как и я, прежде всего хотел бы побыстрее забыть все это.

– Если он обрел голову, поверьте, он ее уже не потеряет. Что же насчет стыда, мадам, если вы имели в виду это, то подобные воспоминания еще никого не доводили до беды. Простите за банальность, но у микстуры всегда горький вкус.

– Хотелось бы верить. – Внезапно миссис Фаринтош о чем-то задумалась. – Послушайте, а этот человек… о котором вы сказали, что он… в чем его подозревают?

– К сожалению, пока я не могу об этом говорить.

– Понимаю. Что ж…и все же я очень рада, что вы мне о нем сказали, милый инспектор.

– Возникли мысли?

– Что-то вроде того. Знаете, мне ведь с самого начала казалось, что мой мальчик сам бы ни за что на такое… Впрочем, не будем спешить. Вот адрес, милый инспектор. Только прошу вас, не давите на Уильяма так же, как на меня. Если с женщинами и можно применить неукротимый, так сказать, напор и мужественную силу, а иногда даже и нужно, как в вашем случае, поскольку нас это…

* * * * *

Помимо адреса миссис Фаринтош написала на листке несколько фраз. Специально для сына, чтобы облегчить мне, по крайней мере, начало разговора с ним. Уильям Фаринтош сменил не только образ жизни, но и местопребывание. Он поселился в противоположной части Рединга, откуда ежедневно отправлялся на службу в контору поверенного. И хоть при получении места не обошлось без протекции, кое-чего он добился и собственными силами, так что встречал меня уже бывший клерк, продвинувшийся до положения младшего партнера.

Слова матери сделали свое дело. При иных обстоятельствах Уильям явно предпочел бы не касаться интересующей меня темы, но блудный в прошлом, как я уже понял, сын имел слабость, вытекающую из этого прошлого – покончив с ним, Уильям считал себя обязанными по сей день доказывать, по крайней мере, своей матери, что светлая стезя обретена им навсегда. Видимо, я застал его на той стадии, когда ему все еще трудно не только простить себя, но даже просто смиренно принять факт содеянного когда-то. То, что его поступок касался человека, занимавшего положение ниже его и во многом зависимого, только удесятерял его стыд. Настолько, что он все эти годы даже после примирения не мог смотреть в глаза Эвансу и оттого совсем перестал навещать мать. Поэтому, как бы странно это ни звучало, смерть старика по его собственному признанию стала для него даже в некотором роде облегчением. При том, что он знал, что Эванс простил его и даже искренне радовался изменению его жизни к лучшему, все же осталось (и наверное, должно было остаться) нечто, чего уже не исправить. Фаринтош не мог вести себя так, будто ничего не случилось, а как в таком случае себя вести, не знал. И все же смущение, которое ему приходилось преодолевать при нашем разговоре, не входило ни в какое сравнение с куда более страшным и мучительным стыдом бессилья, переживаемым им в прежние времена и вызванным не только порочными действиями, но и осознанием непреодолимости самого порока.

Тем не менее, по ходу его рассказа с некоторого момента я стал ощущать определенную недосказанность. Сюжет плохо связывался воедино, так как повествованию недоставало некого лица, чье присутствие ощущалось слишком явно. Фаринтош пытался всю вину взвалить на себя, но его хилые плечи плохо подходили для столь тяжелой ноши. При том, что я оценил его готовность к полному саморазоблачению, мне он даже с посыпанной пеплом головой был интересен куда меньше остальных участников. Холмс и, по всей вероятности, Армитедж – вот ради кого я «глотал пыль» по выражению искренне удивленной этим миссис Фаринтош. Предположив, что ее сын пытается пригладить выглядывающие уши того, кто мне был нужен, я предложил ему не заигрываться в благородство и уделить внимание всем персонажам пропорционально их вкладу. Мой упрек в том, что он выгораживает друга, вывел его из себя. Он запальчиво объявил мне, что «тот человек» ему давно никакой не друг, и что он не хуже меня понимает, как низко тот пал, а потому навсегда порвал с ним. Я попробовал внушить ему мысль, что этого недостаточно, но он был непреклонен. Странные, если не сказать инфантильные представления о чести вынуждали его проявлять особую щепетильность в отношении именно тех, кто эту честь в его глазах утратил. Возможно, он не хотел лишать подлеца шанса на раскаяние, которым однажды воспользовался сам. В какой-то момент я понял, что он готов скорее лично покарать того, о ком умалчивал, чем сделаться «доносителем».

Из-за того, что просьба миссис Фаринтош сработала только в отношении сына, его рассказ вышел настолько половинчатым, что я не буду его здесь приводить. Тем более, что на мою удачу, Фаринтош до момента нашей заминки несколько раз упомянул человека, сыгравшего ключевую роль в деле, некого Берджесса, частного сыщика, служившего когда-то в полиции. Из слов Фаринтоша я получил представление, где его можно найти. Очень скоро наша встреча состоялась. Берджесс когда-то не поладил с начальством, из-за чего и был вынужден уйти, но против разговора с действующим инспектором ничего против не имел. Рассказ его состоял в следующем.

Дело было пять лет назад. К нему обратился человек по фамилии Эванс. Он много лет служил дворецким в доме Летиции Фаринтош и в один вряд ли прекрасный день подвергся обвинению в крупной краже. Пропали два драгоценных камня с тиары миссис Фаринтош. Вместо полиции, чтобы избежать лишнего шума, был нанят частный сыщик по фамилии Холмс, который и обнаружил похищенное среди личных вещей Эванса. Несмотря на это, Эванса не отдали под суд, а ограничились тем, что выставили его из дома. Дело в том, что Эванс, несмотря на то, что числился обыкновенным дворецким, тем не менее был у хозяйки на особенном счету.

Надо сказать, что миссис Фаринтош представляла собой довольно любопытный, хоть вовсе и не редко встречающийся тип людей в нынешней Англии. Ее отец, ловкий и удачливый торговец, разбогател во времена картофельного голода. Некоторые уже одним этим фактом вполне довольны, тогда как другие будто сходят с ума от того, что свалившаяся на них обеспеченность словно бы еще резче подчеркивает в их глазах простоту их происхождения, и они бросаются выискивать у себя хоть какие-нибудь мало-мальски давние корни или придумывать себе несуществующие признаки родовитости. Миссис Фаринтош мечтала сделаться респектабельной, как в чужих, так и в собственных глазах, и трудно сказать, чего при ее честности было добиться труднее. Во всяком случае, она, как особа деятельная, не ограничилась мечтами, а прилагала немалые усилия на этом поприще.

Однако невозможно обмануть природу. Скромное происхождение миссис Фаринтош выразилось в том числе и в том, что она сделала то, о чем никогда бы не помыслил даже самый мелкий и захудалый аристократ – приблизила Эванса к себе до совершенно недопустимой степени, позволив ему после смерти мужа стать чем-то средним между советником в практических делах и то ли нянькой, то ли наставником для подрастающего Уильяма. Благодаря этому, Эванс долгие годы имел возможность за очень даже хорошее жалованье наблюдать, как понемногу портится избалованный материнской любовью характер мальчика, а затем и юноши. Молодой человек на глазах превращался в легкомысленного повесу, проматывающего деньги матери, в связи с чем удостоился от друзей соответствующих прозвищ вроде Филли, Дилли, Филли-Дилли, производных то ли от фамилии, то ли от чего-то еще. Помимо них к Фаринтошу по неизвестной причине в том же качестве прилепилось слово «корнишон» (вероятно, правильнее будет писать Корнишон, потому что в кругу единомышленников оно звучало куда чаще его имени, то есть по сути заменяло его, с чем Фаринтош вполне охотно свыкся). Разумеется, миссис Фаринтош понятия не имела обо всех этих нелепых кличках. Ах, если бы ее неведение касалось только этого! Эванс не раз пытался объяснить ей, к чему все идет, но лишь убедился в правоте тезиса о слепоте материнской любви, одновременно окончательно испортив отношения с Филли-Дилли. Правда, миссис Фаринтош начала поговаривать, что подумывает о том, как бы немножечко начать слегка ограничивать Уильяма в его аппетитах, но… Привели ли эти мысли к чему-либо конкретному, Эвансу не суждено было узнать.

Миссис Фаринтош была столь мила, что даже попыталась всучить ему нечто вроде выходного пособия, однако оскорбленный слуга отказался принять его. Дело было не только в задетой чести. Вследствие бережливости Эванс к моменту увольнения скопил неплохую кубышку. Он понимал, что у хозяйки просто не оставалось выбора и не держал на нее зла, и тем не менее был полон решимости восстановить справедливость хотя бы в отношении собственного имени. Для этого он был готов употребить столько средств, сколько понадобится, хоть все, что у него есть, о чем и заявил Берджессу.

Такой подход впечатлил сыщика, и он сразу же проникся доверием и сочувствием к своему клиенту. Щепетильность и чувство собственного достоинства в простых людях всегда вызывают особое уважение.

Эванс рассказал обо всем, чему явился свидетелем вплоть до своего увольнения. Он был первым, кого миссис Фаринтош поставила в известность по поводу прискорбного происшествия с ее любимым украшением. Дело было вечером. Близилось одно из мероприятий, посредством которых она добивалась поставленной цели – званный прием, и естественно дорогая тиара, подаренная ей отцом на день свадьбы, должна была в очередной раз выполнить возложенную на нее задачу. Кроме того, миссис Фаринтош была женщиной, так что тиара еще и очень нравилась ей. Воспользовавшись поводом лишний раз полюбоваться ею, миссис Фаринтош, отперев секретер, извлекла из него футляр, открыла его и взяла украшение в руки. Она была готова поклясться, что камни не могли выпасть из оправы в этот момент, и все же отсутствие двух ближних к концам полукружья опалов, по одному с каждой стороны, казалось настолько необъяснимым, что она первым делом обшарила пол сначала под ногами, потом и во всей комнате, а затем уже вызвала Эванса, чтобы обсудить дальнейшие действия.

Филли по обыкновению в это время суток где-то развлекался, и в доме помимо хозяйки находились лишь слуги. Факт, что отсутствовала только часть камней, а не вся тиара целиком, казался странным настолько, что сбивал с толку. Миссис Фаринтош даже не была уверена, что это кража. В самом деле, может быть, камни потерялись еще с прошлого раза? Попросту выпали? Такое, как она слышала, иногда к сожалению случается. Она принялась вспоминать, как давно был этот прошлый раз, и попыталась представить зрительно, как снимает тиару с головы и кладет ее в футляр. Могла ли она еще тогда не обратить внимания на то, что два крайних гнезда опустели? Пока миссис Фаринтош, зажмурив глаза, пыталась помочь мысленному взору обратиться вглубь прошлого, Эванс взял из ее рук тиару, чтобы получше рассмотреть. Без камней сложно было поручиться, и все же ему показалось, что лапки вокруг опустевших гнезд (позже от ювелира Берджесс узнал, что они называются крапанами) как-то неестественно изогнуты, что отличает их от собратьев, надежно удерживающих то, что им доверили.

Из опасений доверять подобное слугам, Эванс, впрочем, без особых надежд собственнолично обыскал гостиную, служащую чем-то вроде парадной залы в дни устраиваемых миссис Фаринтош приемов.

Реакция возвратившегося вскоре Филли-Дилли Эвансу не понравилась. Юноша пришел в смятение и приобрел откровенно жалкий вид, но миссис Фаринтош легко списала это насчет чувствительности сына, глубоко переживающего за нежно любимую мать. С этим ослеплением кровного характера Эванс боролся многие годы и, как ему казалось, отчасти преуспел, но на сей раз даже он был бессилен. Филли согласился, что без серьезного разбирательства не обойтись. Серьезное означало вмешательство посторонних, но миссис Фаринтош категорически не желала связываться с полицией. Она нутром чувствовала, что этому делу лучше бы остаться в пределах дома, что бы в итоге ни выяснилось. Семейное, домашнее, сугубо внутреннее, какое угодно, но только слухи, или тем более суд, абсолютно ни к чему. В конце концов сошлись на том, что следует пригласить частного сыщика.

Работа коллеги, ясное дело, заинтересовала Берджесса особо. «Какие меры предпринял мистер Холмс?» – поинтересовался он у Эванса. Имя это ему ни о чем не говорило. Возможно, этот сыщик из недавних. В последнее время развелось много самоучек, но в одном Берджесс мог поручиться – этот Холмс точно никогда не служил в полиции. Ну, разве что в самых младших чинах, из тех, что совершают обходы, потому что информацию насчет штатов бывшего работодателя Берджесс собирал особенно тщательно, руководствуясь как практичностью (любая фигура подобного рода могла сослужить службу), так и особенной ревностью, проникаться которой имеют обыкновение многие изгнанники.

По словам Эванса, Холмс обыскал все помещения, включая жилые комнаты прислуги и даже самого Уильяма Фаринтоша, на чем тот настаивал. Маленькая коробочка с пропавшими опалами нашлась в платяном шкафу в комнате Эванса под стопкой сорочек.

Несмотря на смятение, дворецкий попытался защищаться. Да, он не мог ответить на многие вопросы, но это, как ему казалось, как раз играло в его защиту, потому что и другие не могли. Теоретически

Эванс, пользующийся полным доверием хозяйки, мог проникнуть в спальню, но как бы он отпер секретер? Молодому Фаринтошу раздобыть ключ или изготовить дубликат было куда проще. Конечно, даже в столь опасной для себя ситуации Эвансу никогда не пришло бы в голову применить такой довод, но он надеялся, что эта мысль доберется до мозгов Холмса без его помощи.

Тем временем Холмс вставил найденные опалы в гнезда и убедился, что они действительно крайне не надежно удерживаются на своих местах. Мог ли дворецкий сам отогнуть лапки-крапаны и вынуть камни? Когда Холмс имел неосторожность в присутствии Эванса предположить вслух, что мог, тот немедленно в ответ предложил Холмсу продемонстрировать на примере соседних камней, как он, по его мнению, это сделал, коль это, как выразился Холмс «не так уж и трудно». Чем поставил Холмса в неудобное положение, так как заставить себя проделать предложенный Эвансом фокус Холмс не решился ввиду вполне осознаваемой опасности испортить ценную вещь. Холмс никогда в жизни не отгибал лапок-крапанов ни на одной существующей в мире тиаре, включая тиару миссис Фаринтош, и не желал приступать к освоению этой практики в присутствии не сводящей с него глаз хозяйки.

– Вот видите! – торжествующе воскликнул обычно сдержанный Эванс.

– Это ничего не доказывает, – возразил Холмс. – Я не могу позволить себе подобные эксперименты, как всякий ответственный человек, ценящий чужую собственность. Вы же находитесь под подозрением в совершении преступления. Значит, в отношении вас справедливо допустить, что вам было все равно, сломаются лапки при попытке их отогнуть или уцелеют. Все равно вы привели тиару миссис Фаринтош в состояние полной непригодности! Как же она наденет ее в таком виде! Даже с целыми лапками это невозможно!

Миссис Фаринтош попыталась несколько своеобразно защитить слугу. Факт, что камни были обнаружены у него, смутил ее, так что она была вынуждена высказываться с осторожностью, и все же в этот момент ей показалось, что предположения сыщика слишком уж противоречат характеру слуги, который она успела неплохо изучить. По ее мнению, Эванс вследствие врожденной аккуратности и страсти к порядку ни за что не позволил бы себе отогнуть лапки, тем более, с риском сломать их. Скорее уж, ему больше подошло бы выкрасть тиару целиком, как ни ужасно думать такое насчет того, кто верой и правдой прослужил тебе столько лет. Все равно это было бы не таким вопиющим нарушением картины целостности и порядка, которой так дорожил Эванс. Действительно, не так удручает пустой футляр, как тиара с дырами вместо ослепительно прекрасных камней. Уж лучше человеку сгинуть целиком где-нибудь в зыбучих песках или в пучине морской, чем остаться живым, но ослепшим, то есть с кровоточащими глазницами, лишенными глаз.

Тогда Холмс выдвинул другую версию, а именно, что никто намеренно лапки не отгибал, что они могли отогнуться сами вследствие какого-то повреждения. Миссис Фаринтош клялась, что никогда не роняла тиару не то что с балкона второго этажа, но даже с высоты двух-трех футов на ковер или поверхность стола. Но даже если бы такое имело место, удар привел бы к появлению дефекта в одной зоне, то есть пропавшие камни находились бы рядом с одной стороны, а не на противоположных.

В ответ на это Холмс предположил, что упомянутый дефект образовался от длительного ношения изделия, поскольку драгоценный металл имеет свойство деформироваться не только под действием физических сил, но и от длительного пребывания на неплоской опоре, частным случаем которой являются человеческие головы (Казус с «длительным ношением» возник по вине самой миссис Фаринтош вследствие все того же стремления к достижению пресловутой респектабельности. Она усиленно распространяла поверье, что древняя тиара в ее не менее древнем роду веками передавалась от феодала к феодалу, то есть носилась действительно очень длительно, перескакивая с одной родовитой неплоской опоры на другую. На самом же деле, как уже было сказано, тиара миссис Фаринтош представляла собой продукт хоть и не дешевый, но вполне себе современный, если можно так выразиться. Это слово, вполне замечательное в большинстве случаев, совершенно не годилось для родовых реликвий).

Однако, что бы там ни случилось с крапанами, это не отменяло главного – опалы найдены у Эванса, помалкивавшего, пока его не приперли к стенке собственного шкафа с сорочками и воротничками. Собственно, он и теперь если не помалкивал, то скорее огрызался, нежели раскаивался в содеянном. А раз так, Холмс сам взялся объяснить, как опалы оказались между тем и другим.

Его версия, не последняя в тот день, заключалась в том, что камни действительно выпали сами, а Эванс их подобрал, возможно, даже с мыслью вернуть, но жадность возобладала, и он решил их припрятать. Но в последний раз миссис Фаринтош надевала тиару месяц назад. Если Эванс подобрал камни еще тогда, почему он все это время держал их у себя, вместо того, чтобы попытаться сбыть? Выход из дома он имел не ограниченный. Более того, по многим делам ему приходилось ежедневно, иногда по несколько раз, отлучаться. Даже если с реализацией опалов не заладилось, Эванс мог по крайней мере перепрятать их. Поместить их в какой-нибудь тайник, снять на худой конец ячейку в хранилище банка, вместо того чтобы держать их у себя в комнате. Не мог же он не понимать, как это опасно!

Значит, нашелся Холмс, Эванс обнаружил камни совсем недавно. Сегодня утром или, в крайнем случае, вчера поздним вечером перед отходом ко сну. Всю ночь он промучился, ибо слабая душа его разрывалась между соблазном и совестью, а утром… Что, по мнению Холмса, было утром, никто так и не узнал, так как Эванс прервал впечатляющую тираду сыщика замечанием, что комнаты ежедневно убираются слугами. У них было куда больше шансов обнаружить камни еще в первые дни после приема, чем у него спустя месяц.

Всем, даже Холмсу пришлось признать справедливость этого довода, а вместе с нею и то, что имеет место логический тупик. Недавнее обнаружение камней Эвансом маловероятно, ибо куда раньше удача в этом деле улыбнулась бы горничным, а раннее, то есть сразу после пропажи, означает необъяснимую пассивность Эванса как в смысле достижения преступной цели, так и в смысле обеспечения элементарной безопасности.

Чтобы обойти разом все эти препятствия, Холмсом был предложен последний компромиссный вариант. Да, Эванс, раз уж так всем хочется, лапок не отгибал, они отогнулись сами по причинам, которые Холмс уже озвучил. Но, что самое интересное, камни не выпали. Каким-то чудом они продолжали удерживаться лапками тиары, и Эванс, как человек наблюдательный (Холмс выразил надежду, что хотя бы с этим никто не будет спорить), подметил это удачное для него обстоятельство и впоследствии, улучив момент, вынул их из гнезд. Каким же образом он узнал, что опалы болтаются в гнездах, словно расшатанные зубы, и что их легко можно вынуть, не отгибая лапок? Все просто. При каждом повороте головы хозяйки или резком встряхивании, допустим, в такт музыке, камни, ударяясь об крапаны, отчетливо гремели. Тиара, таким образом, уподобилась тамбурину с джинглами, а миссис Фаринтош – человеку довольно редкой в ее кругу профессии, исполнительнице ритмической музыки на ударном инструменте, управляемом к тому же довольно необычным способом.

Холмс решил даже для убедительности продемонстрировать это, и встряхнул тиарой несколько раз, в результате чего парочка злосчастных опалов снова выпала и укатилась в неизвестном направлении. Пока все присутствующие были заняты их поиском, Эвансу, которому в отличие от остальных, как подозреваемому, запретили вставать на четвереньки, пришло в голову, что уши миссис Фаринтош, расположенные соответственно на той же голове, что позвякивала тиарой, находились куда ближе к «музыкальным» камням, нежели его уши, к тому же туговатые.

Дальнейшее погружение в детали не столько проясняло ситуацию, сколько вынуждало Холмса раз за разом прибегать к последнему аргументу, что при прочих равных условиях, к коим можно причислить все непонятности, нестыковки и прочие чудеса, толкуемые в равной степени как за, так и против, камни найдены у Эванса, и этот фактор является решающим при вынесении заключения.

– Нам остается отбросить все то, что уже не выяснить доподлинно, – заключил Холмс, – и тогда мы логически придем к выводу, что во всем виноват тот, у кого обнаружено то, что исчезло. А уж по какой причине оно исчезло, не важно. Куда важнее молчание того, кто несомненно во всем виноват. Ведь он потому и молчит, что виноват, не так ли?

И хоть Эванс не молчал, а, напротив, активно защищал себя, к молчанию приравнивалось все, что не подходило под признание. Выслушав все это, миссис Фаринтош пришла к единственному мало-мальски внятному выводу: в сложившихся обстоятельствах ей придется расстаться с Эвансом. Очень хорошо, что в самый ответственный момент было принято столь осмотрительное и разумное решение пригласить частного сыщика. Мистер Холмс получит свой гонорар (в конце концов, камни нашел именно он) в обмен на обещание никогда и нигде не упоминать об этом деле, тем более с употреблением имен. Таким образом, имя Эванса и его самолюбие, как наивно рассудила миссис Фаринтош, не пострадает, и он покинет ее дом как честный человек Ей и в голову не пришло, что само это решение, как и вызвавшие его причины, являются уже по сути тяжким оскорблением для верного слуги.

Берджесс решил действовать не медля. И для начала, выслушав историю несчастного, поинтересовался, кого тот склонен винить в своих бедах. Эванс не стал жеманничать и прямо указал на Филли. Но если камни подброшены, то с какой целью. Месть? Неужели Фаринтош решил таким образом вышвырнуть дворецкого, помнившего его еще младенцем? Молодого человека раздражало влияние Эванса на мать. Он не без оснований полагал, что она стала осмотрительнее в отношении его расходов из-за того, что не только вода точит камень – несомненно нудное, словно зарядивший на целый сезон дождь, ворчание Эванса по поводу безрассудного мотовства Филли слово за словом проточило в темени его матери канал и теперь просачивается непосредственно в ее мозг. И все же поступок озадачивал своим коварством и жестокостью. Похоже ли это на молодого Фаринтоша? Эванс, следует отдать ему должное, надеялся, что его подопечный не успел пасть до такой степени, и попросил Берджесса исходить из этой предпосылки. Тот уступил и озвучил в ответ последнее, что оставалось. Сорвался некий план, и Филли в панике избавился от улик. То есть подбросил их, заботясь о собственном спасении, а не приготовляя крушение несчастному Эвансу. С этой версии и решили начать.

Но если план был сорван, его по всей вероятности попытаются воплотить вновь. Ювелирные украшения требуют аккуратного обращения, особенно, когда их разбирают по частям с криминальным умыслом. Это бывший инспектор полиции знал не понаслышке. Если тиара обзавелась дефектом не вследствие озвученных Холмсом причин, мог ли помочь ей с этим приобретением Фаринтош? Но если так, кто-то должен был подготовить Филли хотя бы с теоретической стороны, то есть вооружить его знаниями насчет крапанов и прочего.

Тот факт, что Эванс не тратил времени на зализывание душевных ран, в то время как у миссис Фаринтош на это занятие ушло около недели, сыграл крайне важную роль. Пока миссис Фаринтош была озабочена проблемой хаоса, который обыкновенно охватывает любой дом или учреждение после ухода единственного толкового человека, ей было не до тиары, как бы Филли ни сокрушался насчет болтающихся опалов. Поэтому у Берджесса было время, что называется, настроить свою оптику.

В тот же день он установил за Фаринтошем непрерывное наблюдение, наняв для подмены в ночные часы помощником Руди, старого знакомого еще по работе в Бирмингеме. Очень скоро слежка принесла первые плоды. Филли не принимал никаких мер, дабы запутать следы или оторваться от хвоста, а преспокойно встречался с Персивалем Армитеджем, человеком лет тридцати пяти, в удобной обстановке, однако на приличном удалении от домашнего очага. Обычно это были небольшие рестораны либо клуб местных джентльменов. Наружность Армитеджа показалась Берджессу знакомой неспроста. Этот человек уже где-то в чем-то промелькнул. Берджесс не мог вспомнить, в чем, но твердо помнил, что в чем-то неблаговидном. Он принялся наводить справки насчет Перси и быстро убедился, что знал о нем далеко не все. Та история, что частично застряла в памяти, оказалась не единственной. Армитедж, что называется, ходил по самому краю. Страховкой от срыва всякий раз выступала известность его отца. Раз за разом в самый последний момент зарвавшегося Перси оттаскивали буквально от края бездны, и раз за разом его тянуло к ней снова. В копилке житейского опыта Армитеджа ни один эпизод не нарушал гармонии абсолютного порока, и это однообразие не оставляло надежд на то, что Перси сойдет с гибельного пути добровольно. Открытым оставался лишь вопрос, сколько душ он успеет прихватить с собой. Корнишон Филли, похоже, не имел ничего против того, чтобы его прихватили первым. Понимая, что такая дружба не сулит Фаринтошу ничего хорошего, Берджесс счёл, что получил первое пусть и косвенное доказательство основательности подозрений Эванса.

Следующим в поле внимания Берджесса угодил некий ювелир по фамилии Крейцер. Причем при довольно необычных обстоятельствах. Однажды Филли разыскал Армитеджа, и после некоторого обсуждения они отправились в гостиницу «Троя». Там Перси оставил Фаринтоша, видимо, дожидаться его, а сам поймал кэб и, проехав всего ничего, вошел в небольшой особняк, принадлежавший, как позже выяснил Берджесс, Крейцеру. У него Армитедж провел около часа. Дело было поздним вечером. Воспользовавшись рано опустившейся темнотой, Берджес позволил себе риск и подобрался к окну. Перси беседовал с благовидным лысоватым джентльменом, и вид у обоих был довольный. Затем Перси тем же способом вернулся туда, где оставил Фаринтоша.

Спустя четыре дня вся эта цепочка перемещений повторилась во всех звеньях. Берджесса заинтриговал тот факт, что Армитедж, снующий челноком между Корнишоном и ювелиром, находится в преимущественном положении перед остальными участниками этих странных взаимоотношений, смахивающих на тайные переговоры. Он один замыкал на себе все связи, остальные имели дело только с ним и не имели возможности обойти его для прямого контакта. Догадаться, что осторожный Крейцер в таком контакте не нуждается, было несложно. На концах цепочки явно находились продавец и покупатель, между которыми действовал посредник. Покупатель уже сейчас заранее заботился о том, чтобы не оставить никаких свидетельств своих сношений с продавцом. Честные сделки так не готовят. Берджесс нюхом чуял приближение какой-то махинации. Если солидный вид Крейцера еще мог ввести в заблуждение и потому посеять сомнения в правильности версии, то репутация Армитеджа скрепляла как надежная печать всю компанию и убеждала Берджесса – ошибки нет, след пойман, оставалось только ждать и не проворонить нужный час.

Теперь он был вынужден следить одновременно за всеми тремя адресами. Для чего пришлось запрашивать из Бирмингема еще одного давнего знакомого. Следующего события пришлось дожидаться два дня. Около полудня миссис Фаринтош в компании сына села в семейный экипаж и отправилась… к мистеру Крейцеру. Впрочем, в этом не было ничего необычного. Кому как не опытному и умелому ювелиру исправить дефект, вызвавший столько треволнений. Прием, к которому готовилась миссис Фаринтош, приближался, и хозяйке, безусловно, не хотелось запомниться на нем тем, что на ее голове красовалась погремушка, как и следить за тем, чтобы лишний раз не поворачивать голову. Берджесс прибыл вслед за ними и успел увидеть, как Фаринтоши проследовали в дом, но Руди был на месте и засвидетельствовал лично прибытие не только этой пары, но и Армитеджа, прошмыгнувшего через задний дворик к Крейцеру примерно за полчаса до приезда Фаринтошей. Если бы не опыт Руди, Перси вполне мог проделать это незаметно. Примерно через час мать с сыном так же вдвоем покинули ювелира и отправились домой.

Что дальше? Дело сделано? Или минул лишь очередной акт малопонятной пьесы? Будет ли продолжение, или он только что наблюдал финал? Берджесс не мог поручиться ни в чем.

Поскольку активные действия, по крайней мере, на время сошли на нет, он решил переключить внимание на финансовую сторону предполагаемой сделки. Если она состоялась, это должно было как-то отразиться на банковских счетах, а с учетом наклонностей некоторых персонажей, и тратах.

Полицейское прошлое полезно еще и наличием нужных связей. В принципе, наша полиция до такой степени скована всевозможными общественными запретами, что не имеет особых преимуществ перед детективами вроде Берджесса. Он знает главное – методику, приемы для каждого случая, а большего и не нужно. Он продолжал подкармливать своих осведомителей, и держал их повсюду, как держал и содержал в бытность службы, и это дало результат.

С Филли рассчитались, судя по всему, наличными, однако Берджесс с легкостью отследил его расходы, поскольку ликующий Корнишон бросился сорить деньгами не скрываясь и, как говорится, напропалую. Филли-Дилли явно слишком долго дожидался своего часа, поэтому Берджесс предположил, что тот спустил все без остатка. По расчетам опытного сыщика итог трат составил порядка двухсот фунтов. Финансовые дела Армитеджа выглядели несколько сложнее. Часть средств он подобно приятелю потратил в карточных играх и в ставках на скачках (удача здесь ему особенно не благоволила, лишь дважды преподнеся относительно скромный выигрыш), а часть положил на счет. Однако, Берджесс сделал для себя главный вывод. Если Фаринтош ничего не приберег на черный день (что на него не очень-то было похоже), средства, оказавшиеся в распоряжении Армитеджа, были куда солиднее, чем те «крохи», что перепали глупому Корнишону. Подозрения Берджесса понемногу сбывались. Труднее всего оказалось отследить движение финансов падшего ювелира. Предусмотрительный Крейцер открыл счет в банке, где никогда не держал средств, да еще и вне пределов Реддинга. Поездка в Лондон окупилась с лихвой. Благодаря очередному «полезному человеку», Берджесс раздобыл информацию настолько конфиденциальную, что руководство банка «Кеннелл», узнай оно об этом, пришло бы в ярость.

Сопоставив три полученные суммы, Берджесс в очередной раз убедился в непреложности древней истины: в мошенническом сообществе наибольший куш всегда уплывает в руки профессионала. Единственным профессионалом в нашей компании был мистер ювелир.

И все же без осечек не обошлось. Из банка, в котором держал счет Армитедж, информация разошлась в обе стороны. После того, как Берджесс получил все, что его интересовало касательно Перси, Армитеджу сообщили, что его делами заинтересовался некий субъект. На счастье Берджесса, выдал его не его информатор, а некий соглядатай, знакомый Перси и случайный свидетель небрежно проведенной работы. Поэтому сообщить что-либо внятное о личности любопытствующего джентльмена он не смог. Если бы мошенники узнали, что к их делам проявляет интерес частный детектив, скорее всего, история сложилась бы по-иному.

По тому, как приятели внезапно вновь активизировались, Берджесс понял, что где-то выдал себя. На сей раз Перси сам в срочном порядке вызвал Фаринтоша для разговора. Опасаясь, что внешность его теперь им известна, Берджес не решился присутствовать лично и отрядил вместо себя Руди. Но и тот в такой наэлектризованной обстановке не рискнул приближаться, и слежка за беседой велась с приличного расстояния. В том, что обстановка именно такая, сомневаться не приходилось.

Впервые за все время работы по этому делу Берджесс утратил главное преимущество своего ремесла – его противники узнали, что у них есть враг. Его крайне нервировало, не только то, что они могли прибегнуть к ответным мерам, но и то, что он понятия не имел, каковыми они будут.

Чтобы не дать им захватить инициативу, он решил действовать на опережение. Для чего рискнул сделать ставку на Филли. Подгадав момент, когда тот в одиночестве убивал время за написанием какого-то письма в маленьком ресторанчике неподалеку от дома, Берджесс подошел и коротко представился. Фаринтош ответил, что никогда не слышал такого имени, и вяло попытался отделаться от незнакомца. Как можно короче, пока на них не стали обращать внимание, Берджесс убедил Филли проследовать с ним в более подходящее для непростого разговора место. К тому моменту Корнишон начал догадываться, что прояснение ситуации с этим странным незнакомцем в его же интересах – тревога по поводу недавней слежки, поднятая по большей части Армитеджем, проникла даже в его мозги.

Как только они уединились, Бержесс преступил к делу.

– Мистер Фаринтош, должен сказать вам следующее. Мой клиент располагает достаточными средствами, чтобы преследовать вас за то, что вы сделали, столько сколько потребуется. Это насчет неотвратимости наказания. Прошу не перебивать меня! – повысил он голос, как только увидел, что слабовольный подбородок Филли-Дилли отваливается вниз, дабы такой же плохо очерченный рот мог промямлить что-нибудь невнятное. – Вы совершили гнусность: оболгали невинного человека, но я взываю не к вашей совести, а к вашему благоразумию. Я сообщу вам все, чем располагаю на данный момент, и что собираюсь предпринять в ближайшем будущем. Затем в спокойной обстановке вы решите, что с этим делать. Для облегчения выбора, я сам предложу вам вариант, какой лично мне представляется оптимальным.

Далее он сообщил обмякшему Филли, что подбил итог всем его тратам с того момента, как тот вместе с матерью посетил ювелира. Точная сумма вкупе с фактом, что Берджессу известны даже такие подробности, произвели наКорнишона сокрушительное воздействие, однако, он решил героически держаться до конца и встретил ехидный вопрос Берджесса насчет природы появившихся в одночасье денег в более-менее оборонительной позиции.

– Я конечно могу выяснить, не получили ли вы средства, по обыкновению выклянчив их у матери, но что-то мне подсказывает, что вам не хотелось бы привлекать ее к этому вопросу, а я не могу не учитывать ваших пожеланий. Если вы помните, я обещал вам деликатный подход.

– Почему, по-вашему, я не мог получить деньги из других рук? У меня достаточно друзей.

– Безусловно, и с одним из них вы видитесь особенно часто. Кстати, судя по его тратам, он тоже основательно поправил свои дела. – Берджесс, внимательно следя за реакцией Фаринтоша, добавил: -По сравнению с вами мистер Армитедж, можно даже сказать, разбогател, так что действительно он мог выручить вас.

– Вот видите, сами догадались! – усмехнулся Филли, однако провокация сработала. Фаринтош нахмурился, явно придя в беспокойство от хороших новостей о приятеле, однако выказать заинтересованность уточняющим вопросом, означало сдаться на милость Берджессу, беседу с которым он все еще пытался подавать как одолжение.

– Или же вы обогатились с ним из одного источника. Это больше похоже на правду.

– Не мое дело ломать голову, что на что похоже, – огрызнулся Филли и демонстративно взглянул на часы.

– Кстати, быть может, я поспешил с выводами? – продолжал кружить Берджесс, не обращая внимания на красноречивый жест. – Если вы потратили не все, и приберегли что-то про запас…

– Почему вас это интересует?

– Хотя из того, что я успел о вас узнать, думаю, откладывать не в вашем характере…

– Допустим. Что с того?

– Просто я только что подумал, что возможно, разница между вашим… как бы это назвать… доходом и соответствующим доходом мистера Армитеджа не так уж велика. Если бы ваше приобретение составило не двести фунтов, а хотя бы триста, лучше четыреста или пятьсот…

– Сколько…, – не выдержал Корнишон и облизал пересохшие губы. – Сколько получил мистер Армитедж?

– Шестьсот.

– Сколько?!?!

– Ну… я не безупречен, – поправился Берджесс. – Может быть, что-то и упустил. Так что я назвал вам только ту сумму, что точно установлена.

Филли опустил голову и молча сжал кулаки. Как бы комично это ни выглядело в исполнении такого человека, Берджесс поспешил установить контроль за ситуацией, дабы взбешенный Корнишон (и такие, наверное, бывают) не помчался разбираться с Перси и тем самым все не испортил.

– Только без шуток. Я сообщил это вам не для того, чтобы вы закатили скандал.

– Тогда для чего же?

– Чтобы у вас открылись глаза, с кем вы связались. Вы еще ничего не знаете о доле мистера Крейцера. По сравнению с нею ваш Армитедж получил такие же медяки как и вы. Конечно, не мне судить о ювелирном ремесле, но у ж точно многовато для того чтобы всего-то закрепить два камешка.

– Да уж, – горько усмехнулся Филли, предпочтя обойтись без уточнений, сколько же именно заработал мистер Крейцер. – И что же дальше?

– Вас надули, это очевидно, но ведь и вы не без греха, не так ли?

– Допустим.

– Вся ваша компания у меня в руках. Вам единственному я даю шанс определиться, чью сторону принять. С ними у меня переговоров не будет. Для начала я хочу знать все, что вам известно.

И Фаринтош рассказал.