Из дневника доктора Уотсона

Окончание записи от 14 апреля 1892

Упомянутая закусочная отыскалась быстро. Из страха, что, Лестрейд вытянет из меня все вплоть до невинных тайн детства, если наш обед затянется, я попросил подать мне что-нибудь из готового, и инспектор присоединился к моему заказу. Пока подогревалось вчерашнее жаркое, инспектор понемногу приступил к тому, чего я так опасался. Трюк с письмом четырехлетней давности не выходил у него из головы.

– Кстати, а Холмс ответил на него?

– Кому? Миссис Фаринтош?

– Ну а кому же. Он же полагал, что оно от нее, не так ли? Как и вы до сегодняшнего дня. Насколько я могу судить из того, что прочел, оно до такой степени переполнено восторгом, а по вашим словам и деньгами, что не черкнуть в ответ хотя бы пару строк было бы просто не вежливо.

Слова Лестрейда заставили меня задуматься. Действительно, странно, но раньше мне это не приходило в голову. Я четко помнил, что миссис Фаринтош написала Холмсу (вернее, не миссис и не Фаринтош, как теперь выяснилось, но для простоты буду звать автора письма так); помнил во многом из-за того, что несколько вечеров подряд у нас превратились в литературные вечера, то есть прошли за чтением вслух этого опуса. Но я совершенно не мог вспомнить, чтобы Холмс откликнулся на послание этого кого-то другого вместо миссис Фаринтош (наверное, хватит уже мне на этом заострять внимание) не обязательно таким же бурным, но хоть каким-нибудь ответом. Могло ли быть так, что Холмс сделал это, не поставив меня в известность?

– Так как? Был ответ?

– Откровенно говоря, не знаю. Но по тому, как Холмс отнесся к этому письму…

– Как к должному?

– В общем, да. По сути, это и был возврат долга. Запоздалый. Его больше удивляло, что ей понадобилось столько времени на осознание его правоты.

– То есть скорее, нет? – резюмировал Лестрейд и, видя, что возразить мне нечем, продолжил: – Может, потому он и не стал отвечать, что отвечать было не на что…

– Что значит, не на что?

– Ну, или не кому. В самом деле, не отвечать же самому себе. Это как-то уж слишком даже для вашего друга.

– Вы намекаете, что письмо от миссис Фаринтош написал Холмс? – будучи не в силах поверить в такую безумную мысль, я обратился взглядом за подтверждением к инспектору и, увидев его кивок, пришел в негодование. – Значит, отвечать самому себе на письмо самому себе, на ваш взгляд, как-то уж слишком, а ограничиться одним лишь письмом самому себе – это, по-вашему, вполне нормально?

– В некотором смысле, да. Насколько я правильно вас понял, это происшествие имело место на заре вашей дружбы с Холмсом.

– Да. Мы тогда только-только поселились вместе.

– Он предлагал вам сделаться его помощником?

– Кажется, да.

– И что? Вы сразу согласились? Или подумывали?

– Точно уже не помню. Скорее, второе. Да, некоторое время у меня ушло на…

– Вот я и думаю, не пришло ли ему в голову, так сказать, обратить вас в свою веру, – хихикнул Лестрейд, пояснив мысль в своей циничной манере. – Для чего, согласитесь, впечатляющий отзыв от растроганного клиента пришелся бы весьма кстати.

На это я возразил, что конечно могу проверить специально для него, написано ли письмо почерком Холмса, только это ведь в любом случае никак не объясняет то, что мы совсем недавно обсуждали в обществе одной особы, и о чем инспектор должен знать и без моей подсказки. А именно, из рассказа мистера Дойла и показаний Холмса.

– Вы снова, как я понимаю, о словах мисс Стоунер, – догадался он. – Но ведь и это, знаете ли, несложно подстроить.

– Подстроить кому? Опять Холмсу? – Я ожидал всякого, но такой промах мог быть вызван лишь вопиющей зацикленностью на персоне моего друга, что не могло не поражать. – Уверяю вас, он видел клиента первый раз в жизни.

– А вы?

– А что я? – растерялся я. – Причем тут я?

– Вы могли бы подстроить это вместе с нею, чтобы доставить вашему другу удовольствие. Польстить, проще говоря.

– Вы имеете в виду, что она заговорила про Фаринтош по моей просьбе? Что мы придумали с нею эту похвалу от…, – я махнул рукой в сторону окна, через которое, правда, покинутый нами дом не просматривался. – Но разве мне для такого фокуса нужна была чья-либо помощь?

– Услышь он это от вас напрямую, вряд ли это так уж впечатлило бы его. Другое дело она.

– Незаинтересованное лицо? Хорошо, – допустил я и взялся неспешно катать между пальцами шарик из хлебного мякиша с надеждой, что от собеседника не укрылось, какое меня переполняет спокойствие. – Но для этого мы с мисс Стоунер должны были заранее договориться.

– К тому я и веду. – Инспектор перехватил уроненный мною шарик и запустил им в муху, сидевшую на подоконнике. – Само собой, мое предположение подразумевает хотя бы самое поверхностное ваше знакомство с нею. Допустим, Холмс и вправду видел ее впервые. А вы?

Вопрос своим неожиданным переносом прицела вызвал во мне замешательство. Что ответить? Что к тому времени я знал Элен уже целых два года? Но после случайной встречи возле станции в Летерхэде и вплоть до той ужасной ночи мы ни разу не виделись с нею. И потом, Лестрейд спрашивает про Элен, подразумевая ее взаимоотношения с нами в качестве клиента, так как не знает, что к нам обратился Перси, а не она.

– Разумеется, и я тоже. – Мне не хотелось так откровенно лгать, но правильный ответ подсказало мне только что упомянутое мною заблуждение Лестрейда. Им я и решил воспользоваться. – Я никогда ранее не виделся с нашим клиентом, – заявил я, имея в виду Армитеджа. – Можете считать это клятвой, признанием под присягой в суде, чем угодно.

– Это серьезное заявление, – вздохнул Лестрейд. Я замечал и раньше, что этот прирожденный охотник всегда старается подчеркнуть разницу меж собой и садистом, для чего вздыхает, а иногда и проливает слезы, возможно, даже искренние по поводу угодившей в его капкан дичи, особенно если железные тиски изувечили ее до неузнаваемости. Поэтому его вздохи никогда не предвещали ничего хорошего, так как выражали его сожаление не на счет того, что ему придется оставить тебя в покое, а насчет того, что он вынужден тебя съесть. – Очень хорошо, доктор, что на сей раз вы ограничились словом «клиент», не упомянув имени этого клиента. Это важно, и вы это знаете. – Он взглянул на меня и, не заметив с моей стороны охоты поддержать беседу, продолжил: – Мы договорились, что наш разговор останется между нами. Я обещал вам это, не будучи уверенным, что служебный долг не обязывает меня преследовать вас, ибо ваша непричастность все еще под вопросом. Полагаю, у меня есть право, хотя бы в качестве ответной любезности, рассчитывать на вашу откровенность, тем более подразумевающуюся в столь неформальной обстановке.

.– Несомненно, – ухватился я за первый же намек на паузу. Поток словоизлияний инспектора слишком долго не позволял мне вынырнуть на поверхность, и произнесенное слово заменило глоток воздуха.

– Придите в себя, доктор! – завелся он вдруг на ровном месте. – Если вы решили, что гарантии безопасности вам вручили для клятвопреступлений…

– О чем вы? – Спросив, я не перебил его. Он сам остановился посреди фразы, как бы давая мне возможность закончить мысль.

– Нам известно о ваших визитах в Сток-Моран в восемьдесят шестом году, то есть еще при жизни Джулии Стоунер. Я сейчас не намерен допытываться у вас о причинах тех посещений. Не то чтобы я считаю их не имеющими отношения к делу. Просто из вас каждое слово приходится вытягивать клещами, а время дорого. Важнее другое. Безусловно, вы были знакомы с обеими сестрами. Так что либо вы только что солгали мне, поклявшись на всех возможных святынях, хотя никто вас не тянул за язык, либо…

– Либо?! – взмолился я, будучи не в силах наблюдать, как неотвратимо надвигается на меня огромная туча, ибо Лестрейд, облокотившись на стол, и в самом деле приблизил ко мне свое потемневшее от сдерживаемого гнева лицо. Я торопил его произнести это «либо», потому что, чем бы оно ни оказалось, в любом случае оно представлялось мне спасительным выходом после услышанного. – Либо что?!

– Либо вашим клиентом был кто-то другой. Тот, кого вы действительно, как и Холмс, видели впервые.

Тон инспектора так же внезапно сделался спокойным и даже каким-то мягким. Будто он был готов хотя бы отчасти оправдать непростой ситуацией мою уклончивость, которая в его глазах выглядела, скорее, как ее куда менее приятная сестрица – изворотливость. Что-то мне подсказывало, что он уже знает ответ. Или, по крайней мере, догадывается. Мое признание требуется ему лишь в качестве подтверждения. Чем я рискую, если выдам Перси? Может ли это обернуться чем-то нехорошим для Холмса? Времени прикидывать не было. Лестрейд управился со мною до того, как хозяин управился с жарким.

– Вы правы, инспектор. В тот день у нас…

– Когда именно? Говорите точнее.

– В день, в конце которого, то есть ночью, наступила смерть доктора Ройлотта. Я уже не помню дату.

– Согласно отчету Смита, Ройлотт скончался шестнадцатого апреля, в три часа утра.

– Значит, пятнадцатого, утром.

– Продолжайте.

– Так вот. Тогда к нам пожаловала не мисс Стоунер.

– А кто?

– Ее жених.

– Персиваль Армитедж?

– Да. В остальном все случилось почти так же, как описано в рассказе.

– Я хочу знать, насколько «почти». Вся эта путаница между рассказом и действительностью, если хотите знать, ужасно мне осточертела.

– Ну… он тоже жаловался на…

– Подождите. Давайте по порядку.

– Давайте.

– Что там у нас вначале…, – инспектор едва ли не с содроганием произнес «у нас», подразумевая сюжет ненавистного ему сочинения. – Появление спозаранку. Так?

– Да.

– Так и было? Он поднял вас с постелей ни свет ни заря?

– Не то чтобы ни свет, ни заря, но да… он поднял нас с постелей. Кроме миссис Хадсон. Она в такое время уже полдня как не спит.

– Так это он озвучил рекомендацию от Фаринтош?

– Да, он сказал, что это она посоветовала ему обратиться к Холмсу.

– То есть в точности как мисс Стоунер в рассказе?

– Да. Я же говорю, очень много совпадений.

– Очень интересно, доктор, – понизился голос инспектора до интригующего тона. – Правда, очень интересно. Он не объяснил, случаем, откуда он ее знает?

– Нет. Но Холмс сразу же вспомнил этот случай. Именно потому, что, как я уже сказал, как раз незадолго перед этим…

– Пришло поддельное письмо, – второе слово Лестрейд подчеркнул, но без злорадства. – Ладно. В суде вы показали, что в декабре все рассказали миссис Армитедж. То есть то, как все было на самом деле, так?

– Да.

– Как вы помните, допрашивая вас, его светлость предположил, что это она сообщила мистеру Дойлу все необходимое для сюжета. То есть, по сути, вы – ему через нее.

– Но я же не знал, что она так поступит! – запротестовал я.

– Она не говорила вам, зачем ей это нужно?

– Говорила, что хочет знать правду.

– Почему она захотела этого спустя столько времени, а не сразу?

– Не знаю. Но я уже высказал предположение.

– Из за Файнда?

– Да. Незадолго до этого он заявился к ней с требованиями…

– От Мартина Ройлотта.

– Да.

– Захотела правды для себя или для кого-то?

– Не говорила.

– Но вообще как вам такое предположение? Реалистично?

– Почему бы нет, – пожал я плечами, думая про себя: «Дернул же меня черт заявить такое в суде! Теперь он по гроб жизни не отцепится!»

– Тогда объясните, как они могли узнать друг о друге? – продолжил Лестрейд в доказательство того, о чем я подумал. – Мистер Дойл, как вы знаете, скрывается от общественности. Что ж, по-вашему, ей удалось отыскать того, кого мы с вами обнаружить не в силах?

– Думаю, он сам ее отыскал.

– В таком случае он должен был знать, что ей есть чем поделиться с ним, и что она не прочь это сделать. Если она сама узнала правду совсем недавно, как ему стало известно об этой старой истории, и что Холмс в ней участвовал?

– Не знаю.

– Как думаете, мог он проследить за ее приездом к вам? Или стать случайным свидетелем, будучи неподалеку от вашей квартиры?

– Что ему может понадобиться возле нас?

– Пораскиньте мозгами, доктор! Откуда-то же он получает сведения! Может, он следит за вашим входом, примечает всех, кто входит и выходит? Затем входит к ним в доверие и выуживает все, что ему нужно.

– Возможно.

– Про Фаринтош вы ей говорили?

– Что? – не понял я, ибо порядком одурел от бесконечных вопросов.

– В декабре.

– В декабре?

– Ну а когда она у вас была? – начал снова раздражаться Лестрейд. – В декабре же? Вы же так сказали?

– Да.

– Ну?

– Что?

– Так рассказывали или нет?

– Что?

– Что-что!!! Что ее муж сослался на нее, на миссис Фаринтош то есть, четыре года назад! Холмсу! Откуда-то же она должна была знать про Фаринтош, чтобы рассказать об этом Дойлу, чтобы он написал об этом!

– Не помню, – вздохнул я с сожалением. – Она могла узнать об этом не обязательно от меня.

– Намекаете на мужа?

– Конечно! Она могла спросить у него, как ему пришла мысль обратиться к нам, а он ей ответил, что это ему миссис Фаринтош посоветовала. Не все же должен разболтать непременно я, инспектор!

– Логично, – тоже вздохнул Лестрейд. – Так что там насчет его жалоб?

– Кого? – уже успел забыть я, о чем шла речь целую вечность назад.

– Армитеджа. Или к вам приходил еще кто-то?

– Ну… он тоже жаловался на свист и вообще был страшно напуган.

– Подождите, – нахмурился Лестрейд. – Что еще за свист? Где?

– Там же. В той же комнате.

– А он тут причем?

– Свист или Армитедж?

– И то, и другое.

– Армитедж притом, что ему пришлось ночевать в ней.

– В средней комнате? Соседней с комнатой Ройлотта?

– Да. Он гостил в Сток-Моране, и его разместили там.

– И что? Он услышал свист?

– Да.

– Вместе с мисс Стоунер?

– Нет. Правильнее сказать, вместо нее. Она – в рассказе, а он – на самом деле.

– А она на самом деле…?, – начал было Лестрейд, но запнулся, явно изнывая от той самой путаницы, которая по его же признанию так его раздражала. – Подождите! Давайте сначала. Еще раз.

– Давайте.

– Вы сказали «тоже жаловался на свист и был напуган». То же, как мисс Стоунер в «Пестрой ленте» или как… Кстати, вы о какой из них – об Элен или о Джулии?

– А вам какая нужна? Та, что жаловалась, или та, что была напугана?

– А это разве не одно и то же?

– Жаловалась одна, а была напугана другая…

Пока я разжевывал все эти элементарные вещи инспектору, его глаза, к моему ужасу, наливались кровью. И все равно я терпеливо продолжал пояснять, что «тоже» в моей фразе включает в себя куда более сложный смысл, потому что он двойной. Перси был напуган, как Элен в «Пестрой ленте», но жаловался на свист, как Джулия – на самом деле. Хотя, справедливости ради, следовало признать, что Джулия жаловалась на свист и на самом деле, и в рассказе. Но при этом не была напугана, как ее сестра в рассказе, и как ее будущий то ли зять, то ли шурин, то есть Перси на самом деле. То-то и оно, стремился я заострить внимание часто моргающего и покрывающегося пятнами Лестрейда, что Джулия только жаловалась, хоть и в обоих местах, но вовсе не была напугана, как все остальные, кто где – в рассказе или на самом деле. И только с доктором Ройлоттом все было относительно просто – он не жаловался и похоже ни капельки не был напуган. Ни в рассказе, ни… в общем, нигде. Несомненно, читатель давно уже с моей помощью во всем разобрался (разве что кроме зятя и шурина, но тут я не помощник, сам вечно путаюсь), однако Лестрейда такое объяснение только запутало еще больше, и он принялся довольно нудно и настойчиво выпутываться, стараясь вытащить себя из трясины наиболее ожидаемым способом, то есть ухватившись за меня. Некоторое время выходило так, что не столько он выбирался на твердый берег, сколько мы оба погрязали все более в этом безнадежном болоте, но в итоге, когда забрезжили первые промежуточные достижения, мы решили закрепить их, а заодно и перевести дух.

– Значит, мисс Стоунер… та, которая Элен, которая…

– Будущая миссис Армитедж, – кивнул я, помогая ему изо всех сил, – но которая в то время, безусловно, была еще мисс Стоунер…

– Да-да, я понял. Так значит, она боялась, то есть была напугана, как ее жених…

– В действительности, это он был напуган, как она в рассказе, инспектор…

– Да-да, с этим все ясно. Но с точки зрения «Пестрой ленты»…

– С точки зрения «Пестрой ленты», безусловно, напугана была именно она, а не он. Все верно, инспектор.

– Так вот, я хочу вот что спросить. Только не перебивайте, потому что вы все время меня перебиваете! – внезапно заголосил он тоненьким фальцетом.

– Я весь внимание.

– С точки зрения «Пестрой ленты» она была напугана только с точки зрения «Пестрой ленты»? То есть, я имею в виду, на самом деле она была чем-то напугана?

– Нет, инспектор. Полагаю, мисс Стоунер… ту, которая Элен…

– Да-да…

– Насколько у меня успело сформироваться мнение, ее вообще трудновато было чем-либо напугать.

– А Армитедж боялся… вернее, был напуган…

– Только на самом деле, инспектор. В рассказе – ни капли. Кремень, можно сказать, в рассказе.

– Ах, да. В рассказе он, насколько я помню, только посмеивался…

– Потому что не верил в страхи мисс Стоунер. Я бы тоже не поверил, что Элен… что мисс Стоунер можно довести до такого состояния. Но если б вы только знали, как он сам испугался на самом деле! В рассказе легко посмеиваться над другими! А вот поди сам и не испугайся! То-то и оно, что он испугался даже еще больше, чем его невеста в рассказе, можно сказать, далеко ее превзошел!

– А другая мисс Стоунер, которая Джулия, боялась…

– И в рассказе, и на самом деле. Вернее, не боялась…

– А жаловалась на свист, да-да. Я это и хотел сказать. Ладно, с этим, кажется, разобрались. Хотя нет. Подождите! – Лицо его снова нахмурилось, а затем исказилось гримасой страдания, однако он взял себя в руки и заговорил медленно, буквально по слогам. – Еще раз. Мисс Элен Стоунер испытывала страх… я имею в виду, в «Пестрой ленте»…

– Я понял.

– Бога ради, молчите, пожалуйста, а то я от вашей… от всего этого…

– Простите, инспектор. Я к вашим услугам.

– Заварили кашу… Так вот, о чем я… Согласно сюжету, мисс Стоунер, услыхав свист, испытала страх от того, что, как я понимаю, при похожих обстоятельствах умерла ее сестра. А что могло напугать Армитеджа? В действительности, а не в рассказе. Подумаешь, услышал свист!

– То же самое.

– То есть как?

– Он узнал от Элен… от своей невесты, что Джулия тоже слышала этот свист незадолго до смерти. Узнал на самом деле.

– А она действительно его слышала или только жаловалась, что слышит? – недоверчиво склонил голову Лестрейд.

– Джулия?

– Я не про рассказ! – снова уточнил Лестрейд, вынужденный, раз вступив на зыбкую почву, бесконечно тыкать вокруг себя палкой. – На самом деле?

– Я понимаю.

– Да, Джулия. Так слышала или нет?

– Трудно сказать. Я так и не сумел в этом разобраться. В то время, когда я там находился, она не только не слышала, но даже и не жаловалась.

– Как же вы об этом узнали, если при вас ничего не было?

– Так и узнал, что сейчас нет, а до того было. Каждой весной жаловалась.

– Каждой весной? – переспросил Лестрейд. – Полагаете, это… Ладно. А вы…

– Тоже весной.

– Что?

– Был там. Но ничего не было.

– Это я знаю. Я про другое. Вы-то с какого боку… то есть, я хотел спросить, если конечно вам об этом удобно говорить…

– Пожалуйста.

– Вы с какой целью там находились?

– С этой и находился.

– Что значит, с этой?

– С этой самой целью. Со свистовой, можно сказать.

– Так Холмс вас послал, чтобы выяснить природу этого явления? – догадался он. – Или…

– Меня пригласил доктор Ройлотт. Я уже говорил вам, что с Холмсом я познакомился позже.

– Хорошо. Но если при вас свиста не было, зачем же Ройлотт вас позвал? Как можно изучать то, чего нет?

– А черт его знает! – впервые я ответил инспектору с неподдельным уважением, так как он попал в самую точку. Однако, про заключение, которого так добивался Ройлотт, я все же решил помалкивать. – Я и сам удивлялся. Доктор уверял, что свист вот-вот начнется, но он так и не начался.

– То есть он хотел застать его врасплох, и пригласил вас заранее?

– Может быть. Если бы он позвал меня уже в разгаре свиста, я мог не успеть доехать.

– Ну, а после вас? Когда вы уехали?

– Я справлялся у Элен. У мисс Стоунер. В письмах спрашивал, как у Джулии дела.

– Со свистом?

– Да.

– И?

– Она ответила, что все нормально. Что свиста нет, зато появился жених.

– У Джулии?

– Да. То есть Джулия не жаловалась вдвойне – ни на свист, ни на личную жизнь. У нее все наладилось, пока не закончилось окончательно.

– Но вы же были в суде в тот день, когда этот ее жених давал показания. Разве не помните, что он заявил?

– Помню.

– Что у невесты свистело о-го-го! Что она ему все нервы вымотала этим свистом. Он чуть помолвку не разорвал. Получается, он был там как раз в то время, сразу после вас. Только запомнил почему-то все в точности наоборот.

– Да.

– Ну и как вы это объясните?

– Не знаю, я сам был удивлен его словам. Может, ему Джулия говорила правду, а сестру не хотела огорчать?

– Или это другой жених?

– Вряд ли. Я, конечно, не знаю в лицо того, о котором писала Элен, но с ее слов он тоже был отставной майор флота. В Суррее их не так много, чтобы Джулия могла позволить себе такую частую замену.

– Знаете, я вас не случайно подвел к этой теме. С этим так называемым майором вышел любопытный казус.

– Почему так называемым?

– Сейчас поймете. Мы обращались по тому адресу, что он оставил в суде. Так, обычная процедура, не более. Проверка сведений, касающихся всех, кто вызвался в свидетели. Так вот, указанный человек там не живет и никогда проживал. В случае, если он вдруг зачем-то понадобится его светлости или нам, не представляю, где его искать.

– Хотите сказать, у него есть причины скрывать свое местонахождение?

– Если так, то, скорее всего, эти причины связаны с его показаниями. Неспроста они вас так удивили.

– Но тогда получается, что его подкупили! – осенило меня. – Вряд ли он преследовал собственные цели.

– Безусловно.

– Но кому это могло понадобиться? – удивился я. – Он так мало рассказал. Совсем крохотный эпизод, который ни на что не повлиял. Я был удивлен, что он вообще заявился в суд с такой мелочью.

– Как сказать. Его крохотный, как вы выразились, эпизод ценен тем, что полностью совпал с аналогичным кусочком в рассказе. А ведь за это и завязалась основная борьба, разве вы не видите? За репутацию рассказа мистера Дойла – вымысел или достоверность, опираться на него, как на следственный материал или послать к черту. Или вы не заметили, что свидетелей кот наплакал? Дело давнее, я бы даже сказал древнее, информации почти нет. Поверьте, я знаю что говорю, потому что сам вынужден заниматься им. Так вот, в таких условиях даже маленький эпизод в ту или иную сторону на вес золота.

– Если мне не изменяет память, суду его представил адвокат Армитеджа. Вы думаете на Перси?

– На него и на любого, кто настаивает на подлинности «Пестрой ленты».

– То есть и на нас с Холмсом?

– Ну, вас-то я просто обязан подозревать. Всегда и во всем, что бы ни случилось, – рассмеялся Лестрейд. – Хотя, должен признать, что, наняв лжесвидетеля, вы бы не стали опровергать его показания, как сделали это только что.

– Вот именно.

– Но кто вас знает! Может, это такой хитрый ход.

– Вы любую несуразицу готовы объяснить чьей-то хитростью, или только в случаях, когда дело касается нас с Холмсом?

– Вернемся к Армитеджу. Значит, вкратце: он услышал свист, вспомнил рассказ невесты о жалобах сестры, испугался и… кстати, зачем она ему это рассказала? Тем более, зная, что ему придется спать в той же комнате. Зачем лишний раз нервировать человека?

– Кто ее знает! Она же не знала, что ему придется там спать. Может, она думала, что доктор Ройлотт никогда его не пригласит.

– Ладно, значит, он испугался и…

– И пожаловал к нам.

– Вот так вот, сразу к вам? Он что, даже не поговорил с мисс Стоунер?

– Поговорил. Даже очень…

– Эмоционально?

– Да, только это ничего не дало.

– Почему? Если Джулия тоже слышала, а потом скончалась, мистера Армитеджа вполне можно понять.

– Потому что Джулия только думала, что слышит свист. Вернее, если уж быть совсем точным, это Элен думала, что Джулия только думает, что слышит, а на самом деле он ей всего лишь мерещился.

– Понимаю. Она полагала, что у сестры психическое расстройство.

– Да. Видимо, она сочла наиболее вероятным то, что под влиянием ее рассказа о Джулии Перси, будучи мнительным, внушил себе этот свист.

– Возможно, – в задумчивости Лестрейд отбил пальцами по столу несколько коротких дробей. – Да, это возможно. И что было дальше?

– Мы договорились, что он откроет для нас ставни и оставит лампу на подоконнике, а сам переберется к мисс Стоунер. Чтобы мы могли выяснить причину его страхов. В смысле, безопасно ли проводить ночи в этой чертовой комнате.

– Это Холмс предложил?

– Нет. Это была идея Армитеджа.

– Ах, вот как! – усмехнулся инспектор негромко, но с удовольствием. – Любопытно. Не очень-то это соответствует образу перепуганной жертвы.

– В каком смысле?

– В таком, что он заявился к вам не с пустыми руками. Похоже, у него уже имелись не только собственные соображения на сей счет, но и некий план действий.

– Да, и номер в «Короне» с окном на Сток-Моран предложил нам снять тоже он.

– Даже так! – инспектор откинулся на спинку стула и взглянул на меня со странным выражением. Странным, потому что кроме улыбки, тоже самой по себе довольно загадочной, в нем было что-то еще. – Еще интереснее. Но я не пойму, когда же вы с Холмсом осматривали комнаты, если с Армитеджем вы уже утром обо всем договорились?

– А почему вы решили, что мы их осматривали?

– Ну как же…, – нахмурился инспектор, в очередной раз сбитый с толку. Не то чтобы это зрелище способно было доставить удовольствие, однако честно признаюсь, некоторое злорадство при виде его беспомощности я все же испытывал.

– Сказано же у вашего Дойла… А, черт! – Лестрейд всякий раз почти с ненавистью заставлял себя повторять это имя. – Что же, он и тут соврал?

– Почему наш?! – не выдержал я. – Инспектор, сколько можно вам повторять…

– Так вы их осматривали или нет?

– Разумеется, нет.

– Разумеется?! – окончательно ошалел от моих слов Лестрейд. – Как тогда… когда, в таком случае, ваш Холмс заподозрил, что Ройлотт использует для своих целей змею?

– Он это заподозрил сразу же после того, как точно таким же подозрением с ним поделился Армитедж.

– То есть Холмс всего лишь разделил подозрения клиента? Принял их на веру?

– Да.

– Чем же Армитедж его убедил?

– Он подсмотрел кое-что в комнате Ройлотта. Тот возился со своим шкафом, и Армитедж догадался, что там что-то живое. То ли шевелилось, то ли издавало звуки, я уже плохо помню.

– Какое-то животное?

– Да. Ну… и он связал между собой все эти странности.

– Какие еще странности?

– Звонок… вернее шнур от него, – взялся перечислять я то, что инспектору следовало бы знать самому. – Вентиляцию… вернее дырку от нее. Кровать… вернее…

– Подождите, – вновь произнес самое популярное на сегодня слово Лестрейд. – Вы хотите сказать, что насчет этих, так сказать, приспособлений ваш Дойл…

– Инспектор!

– Ладно, мистер Дойл… он их не придумал? Все это было взаправду?

– Да. Именно это я и хочу сказать.

– То есть я не про кровать. Я про остальное, – поправился инспектор, глядя на меня с прежним недоверием.

– А что с кроватью? – насторожился я.

– Ну как же! Насколько я помню, насчет нее вроде бы все прояснилось. Я имею в виду ножки. Хотя, как по мне, объяснения этого психиатра несколько странные. Вы не находите?

– Нахожу, – согласился я. – Скажу больше, доктор Джонсон бессовестно лгал, когда уверял суд, что ножки прикрутил к полу доктор Ройлотт для того, чтобы Джулия не перевернула кровать.

– Вот как? Я думал, вы скажете, что он лгал, уверяя, что они вообще были прикручены.

– А я думал, что вы удивитесь тому, что он вообще лгал.

– Откровенно говоря, не очень. С учетом того, кем он был заявлен.

– Ну, на сей раз, к счастью для Армитеджа, он тут не причем, – съязвил я. – А что? У вас и на мистера Файнда что-то есть?

– Так, – отмахнулся он. -Кое-что.

– Так почему бы не дать ему по рукам, коль он позволяет себе такие методы?

– Успеется. Мы пока не обращались к доктору Джонсону. Боюсь, если возникнет такая необходимость, мы столкнемся с точно такой же проблемой, что преподнес нам этот отставной майор. Что и говорить, лгунов в этой истории предостаточно. Прямо и не знаешь, кому первому надрать хвоста. И вообще, что-то я такого забавного разбирательства не припомню. Во всяком случае, уж точно не в Олд-Бэйли. Что скажете?

Я промолчал. Не без стыда. Фраза об избытке лгунов прозвучала насмешкой вполне заслуженной, ведь призыв обуздать Файнда прозвучал из тех же уст, что едва ли не только что признались в том, что клиентом Холмса был не тот человек, о котором говорилось в суде. В самом деле, призыв лжеца покарать другого лжеца не мог не забавлять.

– Так что там насчет ножек? – вернулся Лестрейд к отставленному вопросу. – Прикручены они были или нет?

– Прикручены.

– Но, если вы не осматривали комнату, как вы можете быть в этом уверены? Почему бы Армитеджу не выдумать это специально для вас? Как и все остальное?

– Можете мне поверить, инспектор.

– Вы видели все это собственными глазами?

– Да.

– Ах, да! Понял. Еще в то время, когда занимались здоровьем Джулии Стоунер, верно?

– Да.

– Но, позвольте. В чем же тогда по-вашему состоит ложь Джонсона? Что кровать была закреплена не Ройлоттом? Или что это сделал он, но с другой целью?

Я понял, что еще немного, и он вытянет из меня все, что касается моего пребывания в Сток-Моране. Он уже выведал, что я психиатр, пусть и в отставке. Еще не хватало, чтобы он пронюхал, что я психиатр с инженерным уклоном.

– Он утверждал, что Ройлотт закрепил кровать, чтобы Джулия не смогла ее раскачать и опрокинуть.

– Так.

– Но он не знал, что Джулия ни за что бы не стала раскачивать кровать.

– Почему?

– Потому что ее укачивало. Она страдала морской болезнью.

– Но кровать стояла на суше. Суррей довольно далеко от побережья.

– Да хоть в горах. Это ничего не меняет. Говорю вам, Джулия панически боялась качки.

– Значит, и на качелях…

– Ни за что!

– Прогулка верхом…

– Ни в коем случае! Эта проблема проявилась еще в младенчестве. То есть буквально с колыбели, которую пришлось…

– Тоже прикрутить, ясно. Но тогда, выходит, причина фиксации кровати не установлена? Значит, и подозрения насчет смерти Джулии тоже остаются в силе?

– Говорю вам, инспектор, вы рано списали «Пеструю ленту» со счетов.

– Хорошо, взглянем на нее вашими доверчивыми глазами. Если все, ну или самое главное в ней правда, зачем мистер Дойл заменил Армитеджа на мисс Стоунер?

– Не знаю. Честное слово, инспектор, не имею ни малейшего понятия, зачем он это сделал! Возможно, ему как и вам было известно о моем знакомстве с сестрами Стоунер…

– И?

– И он счел более… логичным, что ли, что к нам за помощью обратится моя знакомая. Как бы по старой памяти, если хотите.

– Не хочу, поскольку звучит это неубедительно. В рассказе мисс Стоунер подана так, будто и вы, как и Холмс видите ее впервые.

– Вы не поняли.

– Что именно?

– Для сюжета – да, так правильнее. Но для меня лично…

– Вы хотите сказать, что мистер Дойл таким образом посылал вам лично некий знак, незаметный для неискушенных читателей?

– Именно так! Он уже давно, если хотите знать, ведет с нами какую-то тайную игру. Даже не с нами, а лично со мною, потому что Холмс по-прежнему ни о чем не догадывается.

– Странное положение для величайшего сыщика, не находите? Впрочем, я уже это слышал. Вы скармливаете мне это дивное кушанье уже не в первый раз.

– Потому что это правда! Кто вам виноват, что вы такой недоверчивый!

– Хорошо. Последний вопрос.

– Надеюсь. Мое жаркое подогревают уже в четвертый раз по вашей милости.

– Вы сказали, что Холмс отнесся к письму миссис Фаринтош, как к должному. Допустим, он действительно поверил, что чек был от нее. В таком случае, исход дела должен был оставить ему возможность считать себя правым. Тогда как миссис Фаринтош осталась при другом мнении. Мне нужно кое-что обсудить с нею, но перед тем, как расстаться с вами, я готов выслушать вашу точку зрения. Если, конечно, вам есть что сказать.

– Безусловно, Холмс имел все основания считать себя обманутым. Таково мое мнение, хоть я и не до конца в курсе. А как бы вы поступили на его месте, если бы сами поймали этого Эванса?

– Эванса?

– Дворецкого. Вернее, первого дворецкого.

– Холмс поймал первого дворецкого?

– А она его просто поменяла.

– Холмса?

– Первого дворецкого, инспектор!

– Поменяла первого дворецкого? На кого?

– На второго, разумеется. А потом второй взялся за то же самое, и она опять его поменяла.

– На третьего?

– На первого! Потому что второго Холмс тоже поймал, а первого она отпустила! Что прикажешь делать?! Бег по кругу! А еще вдобавок ее сын. Холмс так и сказал – размазня! Но предупреждаю заранее, мне известно не все!

– Благодарю вас, доктор. Больше нет вопросов.

– В таком случае, инспектор, могу ли я со своей стороны быть уверенным, что…

– Что ваша поездка сюда была не напрасной? – подсказал Лестрейд, подметив мою заминку. – Несомненно, доктор. Можете передать Холмсу, что миссис Фаринтош надежно упрятана в денник.