Из дневника доктора Уотсона

13 апреля 1892

– Ого! Любопытно.

Эти слова Холмс произнес сразу, как только взглянул на конверт, поданный миссис Хадсон. Произнес сегодня, примерно через час после полудня. Я как раз собирался продолжить рассказ о событиях четырехлетней давности, но после такой многообещающей реакции мне тоже стало любопытно, и я решил, что дневник подождет. Дневник, как может убедиться мой читатель, читающий эти строки, ждать не стал, только вместо повествования о достаточно далеком прошлом, прерванном на визите к нам Персиваля Армитеджа, пришлось срочно заняться описанием событий нынешних, потому что настоящее, как я и опасался, не желает оставлять нас в покое. Предчувствие на сей счет я ощутил еще тогда, когда Холмс, вскрыв конверт, извлек письмо и принялся читать.

– Что за черт! – чертыхнулся он, нахмурившись. Скулы заходили желваками так, что зажатая в зубах трубка своим концом едва не ударила его в лоб. – Что еще за…

Холмс и на этот раз не снизошел до разъяснений, а просто передал письмо мне. Я взялся читать и довольно быстро (после первых трех слов) убедился, что стиль письма весьма сумбурен, а кроме того крайне агрессивен. Причем второе было настолько явным, что его осознанию не помешало первое. С самых первых строк текст выглядел так, будто мне достался уже второй или третий лист, а начало положить в конверт забыли. Главная мысль послания была уже, что называется, в самом разгаре. Автор, похоже, ухитрился завести себя еще на том этапе, когда очинял перо и наполнял чернильницу. Он не только обошелся без приветствий и выражений надежд на то, что у Холмса все в порядке, то есть всего такого, что принято писать хотя бы из вежливости, но и суть дела взялся преподносить где-то сразу посредине или задом наперед.

– Там точно больше ничего нет?

Я обратился взглядом вниз, где стояла подпись. Если из письма неясно, что именно вывело Холмса из себя, и чем именно Холмс когда-то вывел из себя его автора, узнаю хотя бы, кто именно то ли во всем этом повинен, то ли от всего этого пострадал.

Я прочел подпись и остолбенел. Летиция Фаринтош! Все еще не веря до конца увиденному, я поднял глаза на Холмса.

– Это та самая миссис Фаринтош, которая..?

– Она самая.

– Она еще посоветовала вас Армитеджу!

– Хоть я и дал вам понять, что не нуждаюсь в подобных напоминаниях, в любом случае, благодарю вас.

– Но она же примерно так же неумеренно рассыпалась в благодарностях, разве нет? – удивился я. – Насколько я помню, было еще какое-то письмо с извинениями и чеком. Вы мне его тогда часто показывали.

– Послушайте, если вы собираетесь рассказать мне обо всем, что я вам показывал…

– Оно пришло как раз незадолго до того…

– Ватсон, вы прочитали до конца?

– То письмо?

– Это письмо!

– Еще нет. Но уже ничего не понятно. Буквально все.

– Окажите любезность, дочитайте.

Мне ничего не оставалось, кроме как переждать всплеск раздражения Холмса за предложенным им занятием. Спустя некоторое время, я начал понимать, что миссис Фаринтош прочла «Пеструю ленту» и осталась под довольно тягостным впечатлением, о чем спешила уведомить Холмса. Да, что там! Пришла в самую настоящую ярость, похлеще Мартина Ройлотта. Почему-то упоминание ее имени в рассказе, самое поверхностное, да и то в устах Элен Стоунер, вызвало ее категорическое неприятие. Ниже не очень внятно приводилось объяснение эмоциям, захватившим миссис Фаринтош, насколько можно было судить из Лондона, с головой. «Как вы могли после всего, что случилось, указать на меня, как на того, кто посоветует кому-нибудь обратиться к вам за помощью?!?!?! Вам, как никому, должно быть ясно, что после всего, что случилось, я никогда никому ни за что не посоветовала бы обратиться к вам не то что за помощью, но даже за самым пустяшным советом! Мало того, что вы потребовали от меня расплатиться за ваше же мягко говоря странное представление! Боже, как я бежала в тот вечер! Никогда в жизни я так не бегала, и никогда в жизни не подбирала полисменов на дороге! Так вот, вы еще и лишили меня того, что оценить невозможно! Я так ждала встречи с этим сеньором! По-моему это был итальянец, но не важно, уж точно он был великий, не чета вам! Величайший артист нашего времени! Гений одним словом! Но все пропало навеки, мечта всей моей жизни и прочее, чего вам никогда не понять! Пропало, благодаря ужасному балагану, который вы устроили! Да, балаган и никак иначе! И это еще мягко сказано! Никакой театр не согласится на подобную постановку! Да что театр, даже зверинец…» И так далее.

Когда я в четвертый раз прочел про «после всего, что случилось», я и сам вдруг ощутил непреодолимое желание узнать, наконец, что же у Холмса случилось с миссис Фаринтош.

– В самом деле, Холмс, а что случилось-то?

– Вы о чем, Ватсон? – Холмс задержал на мне довольно тяжелый взгляд. – Пришло письмо. Я распечатал его, прочел…

– Это я понимаю…

– Вы спросили, я вам отвечаю. Я передал письмо вам, чтобы вы тоже его прочли.

– Я прочитал. До конца.

– Надеюсь, что так. В любом случае, это все что случилось. Пока, во всяком случае.

– Если она в тот раз передумала и прислала письмо с чеком, что ж она, выходит, снова передумала? – продолжал я недоумевать. – Почему тогда не требует назад свой чек?

– Вы меня спрашиваете, что на уме у этой ведьмы? Я знаю не больше вашего.

– Подумать только, она ведь так вас рекомендовала, так нахваливала…

– Может, хватит уже повторяться?

– Я просто не в силах сдержать свое изумление, Холмс.

– Можете поверить, я – тоже.

– Вы сохранили то письмо? – пришла мне в голову неожиданная мысль. – Можно показать его ей.

– Зачем?

– Ну, как же! Пристыдить ее. Сказать: «Вот смотрите, вы же сами думали иначе, а теперь…". Нельзя же менять свое мнение с такой скоростью! Если каждый начнет раз в четыре года…

– Прекрасно. Если вы рассчитываете на ее совесть, вы ее и пристыдите.

– Я?! – мгновенно пришел я в испуг от перспективы встречи со столь темпераментным человеком. – Как это?

– А так! За каким чертом вы вставили ее в свой рассказ? Вот она и переполошилась.

– Но… Ах, да! – сообразил я вовремя, о чем речь. Снова мне отдуваться за Дойла! – Однако, если вы помните, это было совсем коротенькое упоминание. Ничего ругательного даже и близко… Может, она хочет денег за указание своего имени, так сказать, за использование марки Фаринтош, но стесняется сказать напрямую?

– В самом деле, Ватсон, если вы не против, окажите мне эту услугу. Повидайтесь с нею и попробуйте уладить дело.

– Но…

– Откровенно говоря, я сейчас не в настроении усмирять ее дурь, а для вас с вашей деликатностью и умением обращаться со зрелыми дамами это не составит особого труда. Поверьте, я был бы вам очень признателен, если бы вы взяли на себя эту миссию. Узнайте, чего она хочет, и утихомирьте ее.

– В таком случае может, вы уже расскажете мне, что за история у вас с ней вышла? А то я только и слышу от вас, причем в самых общих словах, что она так довольна, что просто сдержать себя не может,. А теперь, оказывается она опять не может себя сдержать. Настолько, что грозится подать в суд и опять, заметьте, в самых общих словах! Вы оба от меня что-то скрываете, Холмс!

– Я затем и посылаю вас, чтобы вы во всем разобрались вместо того, чтобы донимать меня.

– Но должен же я хотя бы примерно представлять себе, в чем состоит ее дурь! Если в этот деликатный вопрос вместо вас станет посвящать меня она, хотя бы из соображений собственной безопасности я не уверен, что останусь вашим сторонником. Что еще за величайшая знаменитость, встречу с которой она вам грозится не простить по гроб жизни?

– Был какой-то концерт, – Холмс заерзал так, словно его кресло было недостаточно удобным для того, чтобы предаваться воспоминаниям. – Я уже плохо помню, тем более, что закончилось все действительно тем еще концертом.

– А что с ее тиарой?

– Ее дворецкий похитил несколько камней с нее, кажется, два, а я поймал его…

– Разве так можно? – удивился я.

– Ловить дворецких? Выходит, можно.

– Нет, я про камни. Отломал он их что ли?

– Практически так. Отогнул крепления.

– Разве не проще было украсть ее целиком? И куш куда больше.

– Видите ли, поскольку вас рядом с ним не было, он рассудил иначе. Значит, сбыть камни ему было проще.

– Простите, Холмс. Больше не буду вас перебивать.

– Я нашел место, где он их припрятал. Но его глупая хозяйка так привязалась к нему – он, видите ли, сто двадцать с половиной лет служил ей верой и правдой! – что отказывалась верить, и просто указала ему на дверь вместо того, чтобы отдать под суд.

– Очень интересно. И что было дальше?

– Я предчувствовал, что он не успокоится. Вы же знаете про мое умение видеть людей насквозь. Особенно преступников.

– Знаю, – подтвердил я.

– Так вот. Я оказался прав. Этот Эванс, до сих пор помню его фамилию, действительно не оставил своих преступных намерений, только на сей раз нашел себе сообщника. Догадайтесь, для чего.

– Наверное, тот смог бы отогнуть еще больше креплений, – предположил я.

– Нет, Ватсон! Подсказка: он же лишился доступа в дом!

– Ах, да! Как я не догадался! Он вступил в сговор с парикмахером, который должен был украсть тиару с головы миссис Фаринтош во время стрижки?

– Немного не так. Его сообщник нанялся к миссис Фаринтош дворецким вместо Эванса. Каково, а?

– Гениально, – прошептал я в восхищении.

– Но они не учли, что я не оставил наблюдений за домом. Мне было ясно, что хозяйка не из тех, кто в состоянии самостоятельно позаботиться о своей безопасности. Да и сын у нее был не лучше. Размазня.

– Очень интересно. А дальше?

– Когда матушка с сыночком вздумали отправиться за развлечениями… что вы на меня так смотрите? В театр, если вы не поняли…

– Я все понял, Холмс. Тот самый концерт, да?

– Я догадался, что решающий час настал. Но мамаша с сыночком все испортили.

– Господи, еще отломанные камни?! – ужаснулся я, ибо одна только мысль о повреждениях предметов искусства причиняла мне физическую боль.

– Нет, до этого по счастью не дошло. Я вовремя пресек это безобразие. Но они вывернулись, и эта глупая Фаринтош снова…

– Выставила второго дворецкого?

– Вернула первого.

– Какой ужас! Ничему не учатся люди!

– Мне-то что, ее дело. Но если в первый раз она, по крайней мере, оплатила мои труды, то во второй уперлась. Тогда-то и возник наш конфликт.

– Выходит, тот чек, что пришел четыре года назад, это…

– Оплата за второй раз. Я было подумал, что она поумнела.

– А теперь… что же случилось, что она так переменилась?

– Завтра, милый Ватсон, я рассчитываю узнать от вас ответ на этот вопрос.

– Откровенно говоря…

– Что еще?

– Вообще-то я собирался посвятить завтрашний день тому же, чему и сегодняшний.

– И чему же?

– Своим занятиям с дневником.

– И чем же вы с ним заняты?

– Окончанием нашей истории. Хочу дописать его, наконец.

– Вы шутите? Наша история в самом разгаре. Или вы заглянули в будущее?

– Я имел в виду окончание той истории, Холмс. Мне осталось рассказать моему читателю про события той самой ночи. Ужасающей и роковой.

– Думаю, ваш читатель охотно простит вам эту небольшую задержку. Должен же он понимать, что в противном случае, то есть если эта истеричная особа закатит скандал, вам с вашей прилежностью придется записать на ваших скрижалях нечто такое, что навеки отобьет ему охоту зачитываться собственными воспоминаниями.

– Неужели все настолько серьезно, Холмс?

– Пока не знаю. И поэтому прошу вас, соберитесь с силами и потерпите еще немного, прежде чем узнать от самого себя же, что же такого случилось той самой ночью.

Я подумал: «Почему бы и нет?» Холмс столько раз выручал нас из беды. Должен же и я когда-то внести свою лепту, тем более, что, зная манеру своего друга, я был впечатлен тоном, каким он выразил свою просьбу. Решено! Завтра я сломлю натиск этой женщины, каким бы бурным он ни был! Мысль о том, что в изложении миссис Фаринтош дело может оказаться таким, что лишит меня шансов отстаивать наши интересы, я старался гнать от себя подальше. Крепость, которую мне предстояло одолеть, находилась далеко за пределами Лондона, так что отправляться в поездку придется с утра пораньше.

Пока я складывал новое письмо миссис Фаринтош в конверт, а затем запихивал конверт во внутренний карман, Холмс отыскал среди бумаг ее старое послание и вручил мне. Оно тоже было в конверте – пожелтевшем от времени. Внутри лежал такой же пожелтевший лист, напоминавший своим не слишком свежим видом Великую Хартию Вольностей. Дух старины письмо миссис Фаринтош приобрело из-за того, что одно время его слишком часто брали в руки для торжественного прочтения вслух.

* * * * *

14 апреля 1892

В Рединге меня поджидал сюрприз. Из поезда одновременно со мною вылез Лестрейд. Вот те раз! Неужели следил за мною? Но оказалось, что ему, так же как и мне, понадобилось съездить именно в этот город. Вот же совпадение! Он тут же взялся допытываться, кого я собираюсь посетить – вежливо, конечно, но настойчиво. Прицепился, одним словом. А я так же вежливо пытался его отцепить. Мол, есть одна знакомая. Вернее, один знакомый. Чтобы даже намеком не указать на миссис Фаринтош. Он тоже сослался на знакомого, и я от всей души молился, чтобы его знакомый не оказался близким знакомым моего знакомого. Близким в географическом смысле, то есть соседом миссис Фаринтош. Мы подошли к одной из колясок, выстроившихся в ожидании таких же пассажиров. Как быть? Придется назвать адрес. Он обязательно проверит. Может, сослаться на хорошую погоду и пойти пешком? Тогда и он непременно согласится, что в такой замечательный денек грех не размять ноги. Пристал, не отвяжешься! И потом, я не знаю Рединга. Придется спрашивать дорогу у встречных, называть адрес. Так или иначе, он все равно всунет свой нос, да еще и ухо с глазом в придачу! Хоть езжай назад! С другой стороны, так ли уж страшно, если он узнает, что я решил навестить нашу очень давнюю клиентку? Не увяжется же он со мною в гости! Продолжая ломать голову над этой проблемой, я влез вместе с ним в экипаж.

– Куда вам? – спросил Лестрейд.

– Э-э-э… инспектор, вы безусловно куда более занятой человек, нежели я, – решился я на маленькую хитрость.

– Весьма приятно это слышать доктор, но мне хотелось бы оказать вам любезность…

– Нет-нет. Давайте, сначала отвезем вас к вашему знакомому, а потом меня – к моему.

– Хорошо, – рассмеялся Лестрейд и назвал кучеру… адрес миссис Фаринтош!

– Вы уверены? – невольно вскрикнул я.

– В чем?

– Что собираетесь к вашему знакомому…

– А не к вашему? – рассмеялся он, угадав то, что я в последний момент удержал на языке. – Я рад, доктор, что вы избавили меня от последних сомнений.

– Насчет чего?

– Что я, пока вы едете к своему знакомому, еду именно к той миссис Фаринтош.

– А я вовсе не уверен, что избавил вас именно от той миссис Фаринтош, – возразил я, немного путаясь от волнения. – Хоть я, как вы верно заметили, еду к своему знакомому, а не к ней, все равно я понятия не имею, какая именно вам нужна.

– Полно, доктор. Мы же понимаем с вами, о чем речь. Если б вы только знали, как я рад! Вы представить себе не можете, какую уйму Фаринтошей нам пришлось переворотить. По большей части лондонских. Всех, кто обращался и не обращался. К нам, я имею в виду.

– Я понимаю. Так она обращалась?

– Та, к которой мы едем? В том-то и дело, что нет! Потому мы так поздно ее и обнаружили! У меня есть превосходный сержант…

– Почему же тогда…

– Ну как же! Она же из тех же мест, что и Армитеджи. Улавливаете? Так что я от души надеюсь, что вы зайдете со мною к моему знакомому, прежде чем ехать к своему. Думаю, вам будет тоже интересно.

– А вам она к чему? – спросил я. Не только, чтобы узнать, хотя, конечно, мне было ужасно интересно, зачем она ему понадобилась. Но в первую очередь для того, чтобы он первый не спросил меня о том же. Ведь он явно раскусил меня с «моим знакомым». Не станет же он вместо ответа спрашивать «А вам?». Сначала ему придется ответить. У меня будет преимущество, и я, если он все-таки спросит, буду, по крайней мере, знать, о чем можно сказать, а о чем лучше промолчать.

– А вам? – спросил он, обманув мои ожидания.

– Ну…

– Наверное, опять проблемы с опаловой тиарой?

– В некотором смысле.

– Что значит, в некотором?

– Дело в том, что Холмс имеет привычку ставить наших давних клиентов на постоянное обслуживание. Нашел когда-то тиару для миссис Фаринтош, и с тех пор время от времени проверяет, не пропала ли снова.

– Понятно. Ну, так мы приехали. Зайдете?

Что было делать? Можно было сослаться на конфиденциальность и подождать, пока Лестрейд уладит свое дело, но мне так хотелось знать, что же привело его сюда! Неужели, эта Фаринтош успела ему накляузничать?

В надежде, что Лестрейд первым возьмется обсуждать свое дело, а я тем временем скромно постою в уголке, я составил компанию инспектору. Дом был довольно внушительный. Нам открыл немолодой слуга. Дворецкий? Если да, то какой именно? Первый, второй или быть может третий? Сколько раз они успели поменяться друг с другом после каждой новой неприятности с тиарой хозяйки?

– Миссис Фаринтош дома?

Нас провели в просторную светлую комнату, чьи стены было так плотно обвешаны портретами всяких знаменитостей – политиков, литераторов, ученых, композиторов, что собственно стен почти не было видно. Там нас встретила дородная женщина лет пятидесяти, во внешности которой определяющим признаком была бы общая рыхлость, если бы не по особенному выпуклые глаза. Про такие принято говорить «на выкате», и находясь все еще под впечатлением вчерашнего письма, я легко мог представить себе, как они выкатятся и докатятся прямиком до меня в случае, если я вызову у миссис Фаринтош подобные эмоции.

Мы представились. Вопреки моим расчетам, инспектор полиции ничуть не заинтересовал миссис Фаринтош, во всяком случае, по сравнению с доктором Уотсоном. Словно его визит был обычным делом. Другое дело, я.

– Доктор Уотсон?! – почти взвизгнула она и посмотрела на меня, как на выглянувшего из укрытия вечного врага, хотя я впервые в жизни видел ее. – Тот самый?!

Из «Пестрой ленты», друг Холмса – по-видимому, это имелось в виду. Я кивнул.

– От мистера Холмса, надо полагать? Очень рада, что вы заявились! Наконец-то!

– Видимо, с тиарой опять незадача, – негромко фыркнул Лестрейд, толкнув меня локтем.

– Я вас слушаю, мадам.

– Мистер Холмс получил мое письмо?

– Да, – пришлось признаться мне в присутствии Лестрейда.

– И прислал вас, как я понимаю.

– Да.

– В таком случае, я хочу знать его ответ.

– Мой друг не совсем понимает суть ваших претензий, мадам.

– Ах вот как!

– Еще не так давно, всего четыре года назад, вы сердечно благодарили его…

– Что за шутки?! – приподнялась миссис Фаринтош со своего места, сжав кулаки, как это делают по большей части мужчины.

– И даже прислали чек на приличную сумму, – продолжил я, чуть отодвинувшись.

– Вы уверены, что здоровы? – посмотрела мне в глаза миссис Фаринтош, и я увидел, что гнев на ее лице сменился тревогой и даже каким-то странным сочувствием.

– Кажется, дело не в тиаре, – присвистнул Лестрейд, от души наслаждавшийся возникшим на ровном месте спектаклем.

– Я могу доказать это, – ответил я, не обращая внимания на ужимки инспектора. – Оба письма у меня с собой.

– Второе можете оставить у себя, – протянула она руку. – Очень хочу взглянуть на первое.

Я вынул старый конверт и отдал его ей. Лестрейд без малейшего стеснения зашел за спину хозяйки и склонился над ее плечом, приобняв спинку ее кресла. Я ожидал, что она станет читать вслух, но вместо этого она тут же вскрикнула с изумлением:

– Что это? Кто это написал?

– Надо полагать, вы, – пояснил я.

– Это не мой почерк.

– Но конверт подписан вашим адресом. Кроме того, внизу письма написано «Ваша верная до конца своих дней Летиция…

– Какая разница! Во-первых, я никогда так по-дурацки не подписываюсь, а во-вторых…

– Доктор, похоже, придется достать и второе письмо, – разом посерьезнел Лестрейд.

Я извлек второй конверт, и инспектор перехватил его у меня вперед миссис Фаринтош. Пока она недоумевала, он вынул из ее пальцев пожелтевший лист и, вооруженный всеми бумагами, что составляли наши письменные контакты с миссис Фаринтош, подошел к столу, где разложил листки поближе друг к другу.

– Абсолютно разные почерки, – доложил он. – Нет даже малейшего сходства.

Миссис Фаринтош подскочила к столу с легкостью танцовщицы и присоединилась к исследованиям. Я тоже подошел.

– Вот мое письмо, – она ткнула в тот лист, в котором вместо желтизны была одна чернота, с такой злобой оно было написано. – Его действительно писала я. И вчера же отправила с утренней почтой.

– А это…

– Откуда я могу знать! Спросите того, кто его привез. Он, кстати, не ответил на мой вопрос.

– Доктор, вы говорите, что это письмо Холмс получил четыре года назад? – Лестрейд, взяв в руки Хартию вольностей, с интересом ее рассматривал.

– Да.

– Это было еще до того, как вас посетила мисс Стоунер, или уже после?

– Это было незадолго до… до ее прихода.

– А потом появилась мисс Стоунер и сказала, что миссис Фаринтош порекомендовала ей обратиться к Холмсу?

– Да, именно так.

– Вздор! – снова взвилась миссис Фаринтош.

– Я не настаиваю на том, что это письмо от миссис Фаринтош, – вынужден был признать я. – По всей видимости, его действительно написал кто-то другой. Но то, как мисс Стоунер ссылалась на ее рекомендацию, я слышал собственными ушами.

– Что любопытно, на конверте действительно ваш адрес, – повернулся Лестрейд к хозяйке. – У вас нет предположений, кто бы мог это проделать?

– Хотела бы я знать, у кого хватило наглости…

– Прислать мистеру Холмсу чек? – насмешливо заключил инспектор. – Я бы тоже был бы не прочь подвергнуться такой возмутительной наглости. Ну, а насчет эпизода с мисс Стоунер…

– Я уже сказала, что ни за что никому не порекомендовала бы обратиться к мистеру Холмсу.

– Включая мисс Стоунер?

– Тем более, включая мисс Стоунер.

– Вы хотите сказать, что это имя вам ни о чем не говорит?

– Не просто хочу, но и говорю. Слыхом не слыхивала ни о ком с таким именем.

– Как и о Персивале Армитедже?

– Только о его отце, мистере Армитедже. И что у него есть сыновья. Но это не мудрено, он очень известный в нашей округе джентльмен. Богатый, и фабрика у него, кто ж его не знает! И вообще, вам не кажется, что уместнее такие вопросы задавать тому, кто написал всю эту белиберду!

– Если вы о мистере Дойле…, – начал было Лестрейд.

– Нет, я о докторе Уотсоне! Это и возмутило меня больше всего – то, как воспользовались моим именем без моего разрешения!

– А вы бы разрешили?

– Вы что, издеваетесь, инспектор?!

– Ну, вот вам и ответ.

– Это вы называете ответом?! Я требую от них извинений, а кроме того, публичного опровержения.

– Насчет чего?

– Насчет того, что я никого никому не советовала. Иначе я подам в суд!

– Сделаете, доктор?

– Вы же не хуже меня знаете, инспектор, что я не пишу эти чертовы рассказы, будь они прокляты! – воскликнул я с горечью.

– Знаю, – весело согласился Лестрейд. – Но не знаю, как переубедить миссис Фаринтош. Понятия не имею!

– Постойте-ка, – вмешалась миссис Фаринтош. – Он же пишет"Мой друг Холмс…»

– Могу вас заверить, миссис Фаринтош, доктор Уотсон не имеет ни малейшего отношения к сочинению рассказов о мистере Холмсе, – произнес ласково Лестрейд, приложив для убедительности руку к сердцу и взглянув на миссис Фаринтош так, будто перед ним ребенок, которому он только что прочел сказку, и теперь вынужден терпеливо успокаивать его, что это всего лишь сказка и была.

– Но он же пишет «мы с Холмсом»…

– И тем не менее, нами точно установлено, что доктор Уотсон и мистер Дойл – два разных человека.

– Значит, он не может дать опровержение?

– Как автор рассказа – нет, но как очевидец… доктор?

– Я же сказал вам, что лично слышал, как мисс Стоунер…

– Ах да! Ну в таком случае, мадам, ничего нельзя поделать. Вы бы могли подать в суд на мисс Стоунер.

– Это мысль! – отреагировала миссис Фаринтош с возродившейся надеждой, но Лестрейд продолжал, не обращая внимания на ее заблестевшие глаза.

– В прошлом году вы бы еще поспели, впрочем, в то время еще не было повода обижаться.

– А что же в этом году?

– Она скончалась, мадам.

– Бедняжка! – вырвалось у миссис Фаринтош. Она явно принадлежала к числу тех, кого малейшее упоминание о смерти, даже чужой, приводит в сильный испуг. Рука ее непроизвольно упала на грудь, а затем устремилась выше к горлу, а глаза – те самые, на выкате – еще больше расширились. Несмотря на стремительность, с какой эмоции сменялись на ее лице, все же они успевали оставить довольно сильное впечатление, возможно, потому что были искренними. При всей живости и даже некоторой эксцентричности миссис Фаринтош, я ни разу не заметил того, что называют актерской игрой. Испуг тоже длился недолго, почти тут же миссис Фаринтош спохватилась, чтобы продолжить натиск.

– И все-таки кто-то же должен за это ответить! Хотя бы тот, кто это написал! Кем бы ни являлся этот мистер Дойл…

– Действительно, сначала придется установить именно это, – подчеркнул Лестрейд. – И потом, если подтвердится, что мисс Стоунер действительно упоминала ваше имя, то в чем вы собираетесь обвинить автора? Разве что в разглашении, но…

– Не верю, что она такое могла сказать, – продолжала упорствовать миссис Фаринтош.– Зачем ей понадобилось выдумывать?

– Это следовало бы спросить у нее. Возможно, для того, чтобы подольститься к мистеру Холмсу. Нужно же было как-то объяснить, как она на него вышла.

– Подольститься! – прыснула миссис Фаринтош. – Да кому он нужен!

– Видимо, ей был нужен. Кроме того, ваша история могла дойти до нее в несколько измененном виде. Похвальном для мистера Холмса.

– Я никому не рассказывала о своей истории.

– У вас есть еще вопросы к доктору Уотсону? Если нет, я провожу его, а потом вернусь, и мы продолжим.

– Не вижу, чем вы можете мне помочь.

– Зато я нуждаюсь в вашей помощи, мадам. Всего парочка вопросов.

Вот так запросто, прознав все о наших разногласиях с миссис Фаринтош, Лестрейд выставил меня, не дав нашей стороне обзавестись подобной же осведомленностью насчет его дел с той же персоной. И все же я не мог не испытывать к нему благодарности, которую и выразил сразу же, как только немного ватные ноги вынесли меня за порог негостеприимного дома. Хитрый инспектор немедленно воспользовался тем, что я расчувствовался, и перешел к столь нужному ему сближению.

– Если вы не против, доктор, пойдемте куда-нибудь пообедаем. Я тут приметил, пока мы ехали, одну вывеску.«Ощипанная индюшка», или вроде того. Судя по запахам, которые уловил мой нос, вряд ли это ратуша или аптека.

Я хотел было ответить, что на индюшек, даже полуготовых, у меня абсолютно точно нет времени, но после общения с миссис Фаринтош у меня разыгрался такой аппетит, что я лишь поинтересовался, не попадалась ли ему по дороге вывеска посущественнее. Что-нибудь насчет изжаренного кабана или запечённого лося.

– Немудрено, – рассмеялся Лестрейд. – От такой-то мегеры. А ведь меня еще ждет продолжение!