Из записей инспектора Лестрейда

11 апреля 1892

В беседе с Персивалем Армитеджем я узнал массу занимательного, но две детали показались мне особенно интересными. Добывать подтверждение своим догадкам я отправился в Олд-Бэйли, где проходил очередной день слушаний по делу. Я попал в зал перед самым перерывом и застал допрос очередного свидетеля, привлеченного стороной Ройлотта. Сэр Уилфред увлеченно допытывался у некого специалиста, как я понял, имеющего отношение к зоологии, насчет повадок пресмыкающихся. Специалист заметно раздражался тем, с какой фамильярной простотой обыватели вроде его светлости и адвокатов оперировали понятием «гадюка Ройлотта». Действительно, в их репликах это словосочетание производило впечатление некой устойчивой формы, вроде лошади Пржевальского, полёвки Гюнтера или получешуйника Гилберта, давно принятой в науке и потому известной даже далеким от нее людям. Рано или поздно обстоятельства дела забудутся. Если выражение это переживет историю, его породившую и если славный саксонский род не пресечется на племяннике покойного доктора, будущие Ройлотты смогут гордиться еще одним знаменитым своим представителем. Натуралистов, открывателей зоологических видов, кажется, в их роду еще не было.

– Болотная гадюка – это ночная змея. Вы понимаете, что это значит? – донеслись до меня слова эксперта, произнесенные язвительным тоном, по всей видимости, в ответ на не слишком разумный вопрос.

– То, что днем она спит? – с безмятежной улыбкой отозвался сэр Уилфред. Бессменный напарник карандаш уже почти наполовину погрузился в его рот, из чего можно было заключить, что заседание продолжается довольно долгое время и скоро будет объявлена пауза. Чего я и дожидался.

– Совершенно верно, милорд, – подтвердил эксперт. – Ночное бодрствование подразумевает ночное кормление. Грызуны, скармливаемые пресмыкающемуся, живые. В дневное время змея ослаблена сонливостью, и в ситуации борьбы за жизнь они весьма опасны для нее.

– То есть то, что в вердикте отмечено, как «ночные забавы с любимицей», есть ни что иное, как процедура кормления?

– Конечно. Лично для меня в этом нет сомнений, но и коронер, и присяжные – далекие от этого вопроса люди, отсюда столь красноречивое в своей невежественности заключение.

– Прошу вас, свидетель, впредь воздерживаться от оценок в чей-либо адрес, тем более, по поводу суда, и ограничиться ответами на задаваемые вопросы! – В мягком голосе его светлости неожиданно зазвучали нотки чего-то твердого. Обычно их называют металлическими, но в данном случае, с учетом привычек сэра Уилфреда, скорее, это был графит.

– Прошу прощения, милорд, – промычал застигнутый врасплох эксперт.

– Как по-вашему, почему сама мисс Стоунер не объяснила эту простую загадку?

– Она могла не знать этого, милорд. Вряд ли доктор Ройлотт снизошел бы до разъяснений таких тонкостей женщине. Я даже не уверен, что она знала, зачем он держит у себя змей.

– Поправьте меня, если ошибаюсь, но мне кормление змеи представляется куда менее опасным делом, чем сбор яда.

При этих словах его светлости я вздрогнул. Ага! Вот до чего дошло дело! Неужели, Файнд раскопал содержание работы Ройлотта? Если так, то он наступает мне на пятки. Или я ему…

– Любые манипуляции с ядовитым животным небезопасны и требуют полной концентрации, милорд, – отвечал тем временем эксперт.

– И все же?

– Несомненно, в этом меньше риска, поскольку вам не требуется непосредственно держать змею.

– И тем не менее он был укушен. Это не удивляет вас?

– Видимо, его что-то отвлекло. Какой-то внезапный фактор, вследствие чего он утратил контроль за животным. Змеи – чрезвычайно подвижные существа. Способные к молниеносным броскам. У нас в Англии это мало кто понимает.

– Благодарю вас, – его светлость посмотрел на юристов и, поскольку вопросов от них не возникло, отпустил свидетеля.

Я обратил внимание, что все то время, пока судья Таккерс допрашивал свидетеля, оба юриста оставались практически безучастны. Мистер Файнд, вопреки своей привычке, не встревал, с явным удовлетворением поглядывая на это со стороны. Ход допроса его вполне устраивал. Развенчание одиозного образа доктора Ройлотта шло полным ходом, а печальный мистер Диффендер все так же глядел куда-то в пустоту перед собой, не предпринимая никаких усилий положить этому конец. Если второй успел приучить меня к такой манере, то поведение первого, в особенности его довольная мина, вызывало удивление. Обсуждение следующего вопроса подтвердило мои опасения. Неунывающий до неприличия мистер Файнд, ко всеобщему восторгу, с прежним упорством принялся гнуть свою линию, демонстрируя всем своим видом несокрушимую веру в успех, то есть вел себя как полководец, пытающийся рассмотреть в руках спасающихся бегством солдат своей разбитой армии захваченные у неприятеля знамена. Будто и не было проигранного главного сражения, а с ним и кампании всего несколько дней назад. При всем при том, что я себя считаю оптимистом, моему характеру нисколько не свойственен оптимизм беспочвенный. Такая нездоровая чрезмерность к лицу поджаривающемуся на костре еретику, но не трезво мыслящему юристу. И хотя я твердо помнил, что мистер Файнд не только присутствовал на прошлом заседании, но и засыпал выступающего свидетелем Перси язвительными вопросами, мне все-таки захотелось уточнить, долетели ли до его ушей новости из Калькутты в том виде, в каком они были оглашены в суде, когда мистер Диффендер зачитал вслух и затем передал его светлости ответ колониальных властей по поводу удочерения сестер Стоунер их отчимом. Вдруг адвокат Ройлотта в тот момент на минуточку отвлекся, может быть, даже вышел из зала, а помощник солиситор не удосужился просветить своего шефа на сей счет, и тот вынужден растрачивать свой пыл понапрасну?

Пока я размышлял над этим, судейский секретарь все тем же зычным басом, что и в прошлые разы, объявил перерыв, и публика, поднявшись с мест, потянулась к дверям. Судейский люд направился к собственному выходу. Судья Таккерс вразвалочку возглавил шествие, но мне, по счастью, был нужен не он, а тот, кто безрадостно плелся в хвосте.

Мистер Диффендер был глубоко симпатичен мне, особенно после своих невольных откровений, но что поделать! Того, кто однажды дал слабину, нужно дожимать, даже если ему дано обещание оставить его в покое. Во всяком случае, в тех случаях, когда ничего другого под рукой нет.

У мистера Диффендера, едва он только увидел меня, сразу же сделался затравленный вид. Ну, не сразу. Пара секунд у него ушла на то, чтобы вспомнить, что я за фрукт. И убедиться лишний раз, что выражение «полицейская ищейка» неспроста произносится с толикой раздражения.

– Послушайте, инспектор, в конце концов, это нечестно! – запротестовал он, едва только я приблизился. – Я вам и так рассказал больше, чем мог себе позволить. Дальше без меня!

– Вопрос совсем коротенький и невинный, уверяю вас, – поспешил я успокоить его. – Вы только выслушайте, а там решайте, отвечать или нет. – И воспользовавшись, что охваченный обидой адвокат ничего не ответил, я быстро продолжил: – Средства, которые предназначались для доктора Ройлотта, принадлежали мистеру Джозефу или Персивалю?

– И то, и другое, – отрывисто, будто решившись быстро покончить с назойливой мухой, ответил мистер Диффендер.

– То есть…

– То есть, разумеется, решение выдать деньги было за старшим Армитеджем. Я имею в виду окончательное решение. Но это были средства Перси. Доля в капитале отца, которой он давно добивался. И идея, разумеется, принадлежала ему.

– Разумеется?

– Мистеру Джозефу никогда бы не пришло в голову вкладываться в столь рискованное дело. С неясными перспективами, я хотел сказать.

– Но сын уговорил?

– Перси не слезал с него! Это было в его духе, впрочем, как и вся эта авантюра. Он требовал выделить ему долю, уверял отца, что уже вполне самостоятелен, чтобы «проворачивать сделки». По его же выражению. В его представлении то, чем занимается мистер Джозеф, только в этом и состоит. Проворачивать!

– Значит, Джозеф Армитедж не спешил отпустить сына в свободное плавание?

– Разве что с пустыми трюмами. Мистер Джозеф полагал, что для Перси с его легкомыслием и недисциплинированностью будет лучше набраться опыта под его началом. Но Перси возомнил себя финансистом от природы. «Чтобы преумножить деньги, требуются деньги» – из простых истин он уяснил самую простую. Да и то по-своему. Вот и требовал. Считал, что провернет дельце, какое отцу не по зубам, потому что ему, видите ли, свойственно воображение и чутье.

– Чутье на..?

– На то, что принесет баснословную прибыль, и что кроме него никто не видит. Сокровища, лежащие под ногами! – Мистер Диффендер при всем благородстве черт умел скривить брезгливую мину. – Вместо упорного труда этому вертопраху во всем видятся только прожекты.

– Ну и как успехи?

– За последние четыре года он промотал не только свои средства, но и капитал жены.

– Но мистер Джозеф, как я полагаю, не мог не подстраховаться на случай, если дело не выгорит? – предположил я. – Тем более такое! Или в воспитательных целях он мог позволить сыну промотаться, чтобы это ему было уроком?

– Мистеру Джозефу свойственны и предусмотрительность, и воспитательские качества. – Мистер Диффендер приосанился и приобрел вид скорбный и величественный одновременно, словно старый орел. – А еще, инспектор, я связан обязательствами с мистером Джозефом и его сыном, если вы забыли. Так что, как мы и договаривались, дальше сами!

Несмотря на отлуп, я искренне поблагодарил мистера Диффендера. Интересно, крепко ли ему досталось от Перси за прошлые откровения? И не собирается ли уже вмешаться в дело Армитедж старший? Быть может, скоро мне предстоит лицезреть его величественную персону?

Теперь уже и без посторонней помощи я знал, что буду искать. Памятуя о характеристике Перси, выданной мне его адвокатом, в частности о том, что младший Армитедж просто обязан допустить непростительный ляп, я от души надеялся, что в нашем разговоре он этот ляп допустил, а я – распознал. В целом, следует признать, Перси держался молодцом. Без предательской заминки объяснил все непростые моменты, включая эпизод с лампой. Втолковав мне, что Ройлотт добился денег не от кого-нибудь, а от него, он мог на этом остановиться, и я ушел бы ни с чем. Но, снимая с меня кожуру словно с ореха, он увлекся и сболтнул про задержку в три месяца. Названные причины не показались убедительными, скорее, он исправлял на ходу допущенную промашку. Вопрос о принадлежности денег тоже не прошел гладко. Две помарки. Не так уж мало для первого раза.

– Шеф, вы позволите личный вопрос? – заглянул я к суперинтенданту.

– Если без этого никак не обойтись, вполне, – ответил Бартнелл, отрываясь от разложенных на столе бумаг. Стоит отдать ему должное, он умел вполне легко и дружелюбно отпускать реплики, вызывающие желание оправдываться.

– Возможно, это сэкономит время, – принялся я тут же за исполнение этого желания. – Дело в том, что я абсолютный невежда в страховании. А вы, как мне почему-то подумалось, наверняка, застраховали свою жизнь. Или имущество.

– Почему вам так подумалось? – поинтересовался суперинтендант.

– Я уже сказал, – ответил я. – Почему-то.

– Что-то во мне навело вас на мысль, что я просто обязан был об этом позаботиться. И коль вы угадали, теперь я должен догадаться, как вы угадали?

– Значит, угадал? Страхование жизни?

– Мы оба с женою застрахованы. Страховая компания «Пруденшэл», если вам интересно.

– Советуете начать с нее?

– Что значит, начать? Вам выбирать, где страховаться.

– Ваш полис предусматривает выплату… как это называется?

– Премия, инспектор.

– Если событие, то самое, досадное, скажем, наступило бы…

– Страховой случай.

– Если не приведи Господь, страховой случай наступил бы почти сразу после заключения договора…

– Насколько сразу?

– Допустим, через месяц или два.

– Моя жена, поскольку рассуждать даже отвлеченно я вправе лишь о собственной смерти… так вот, инспектор, в таком случае моя жена не получила бы ни пенни.

– Значит, существует какой-то период времени, в течение которого страховой случай не приведет к выплате премии, даже если он будет признан соответствующим условиям договора?

– От нескольких месяцев до полугода. В разных компаниях по-разному.

– Благодарю вас. Вы не назовете навскидку десяток компаний?

– Десяток?!

– Можно больше. Но для начала…

– Видимо, речь не о вашей персоне, – суперинтендант окончательно утратил интерес к бумагам и поднялся из-за стола. – Есть идея?

– Не хочу занимать ваше время тем, что может оказаться пустышкой.

– Правильно. Штук пять я вам дам. Не уверен, что потребуется больше. – Он написал названия на листке и передал мне его. – Это самые известные в Лондоне.

– Они работают за пределами города?

– Например, в Суррее?

– Например, в Суррее.

– Конечно. Их агенты рыщут повсюду. Прямо как вы, инспектор. Только из тех несчастных, кто не успевает скрыться, они вырывают не признания, а согласие подписать бланки договора.

* * * * *

На проверку списка суперинтенданта у меня ушел остаток дня. В «Импириан», пятой по счету компании, я напал на след. Не явный, но отдающий подвохом. Складывалось впечатление, что, если бы я начал беседу с вопроса, а не с утверждения, что доктор Ройлотт по моим сведениям застраховался в их компании, мне бы и вовсе ответили отказом. Но в скользких случаях всегда помогает более наглая тактика. В ответ на вежливый вопрос вас так же вежливо обманут. Заявление о том, что мне все известно, отлично срабатывает с теми, кто предпочел бы кое о чем умолчать. То, с какой суетливостью взялись шмыгать вокруг меня все эти бесчисленные клерки, пока не появился их начальник, вызвало во мне дурные предчувствия.

Первым делом начальник поинтересовался, не желаю ли я что-нибудь застраховать. Затем мы перешли к делу. Взгляд управляющего сделался озабоченным. Да, такой договор был. Но срок действия давно истек, сразу после смерти клиента. На мой вопрос, была ли выплачена премия падчерице Ройлотта, он ответил, что об этом нужно справиться у агента, обеспечившего сделку с клиентом. Но сейчас этого человека нет на месте… Взгляд управляющего становился все более туманным и уклончивым, а мой вопрос, могу ли я взглянуть на договор, привел его в смятение. Он запросил отсрочку так, как умоляют о перемирии. Разумеется, в архивах поищут. Это займет некоторое время. Офис переезжал несколько раз за последние три года. Бумаги могли потеряться…

– Неужели такое возможно?

– Договор утратил силу. Мы не можем хранить все полисы до бесконечности. В крайнем случае, содержание договора вам передадут устно. Я сделаю все необходимое для этого.

Я покинул офис «Импириан» со смешанными чувствами. Никак не ожидал, что окажется недостаточным отыскать компанию. Интересоваться судьбой второго экземпляра договора у Перси, скрывшего от меня сам факт страхования его компаньона, было бессмысленно. Не имея ни малейшего понятия о том, что можно еще предпринять, я вернулся в Ярд. Там меня дожидалась если не буря, то маленькая гроза. Солидного вида джентльмен в светло-сером костюме великолепного покроя приблизился ко мне словно айсберг с плавной медлительностью, за которой угадывалась уверенная мощь. Хоть маячивший неподалеку мистер Диффендер и не думал посылать мне предупредительные знаки, я догадался, что передо мною Джозеф Армитедж.

– Инспектор, я слышал, Персиваль попал в сферу ваших интересов? Могу я узнать, чем вызвано такое внимание к моему отпрыску?

– Исключительно в рамках общей проверки, мистер Армитедж.

– Проверки чего?

– В связи с разбирательством по делу доктора Ройлотта, инициированным его родственником, мы вынуждены заняться кругом знакомств доктора. Ваш сын собирался ссудить его деньгами.

– Вы усматриваете в этом что-то противозаконное?

– Я рассматриваю его как человека, до некоторой степени понимавшего Ройлотта. Неспроста же они сумели договориться, не так ли?

– Вы мне зубы не заговаривайте! Я знаю, что вы подбираетесь к нему!

– Я крайне нуждаюсь в помощи кого-то, кто сумел бы обрисовать мне характер доктора Ройлотта, и признателен вашему сыну за то, что он оказал мне ее.

– Перси – вам?! Ха-ха! Черта с два! – неожиданно весело рассмеялся Джозеф Армитедж. И так же внезапно погрустнел. – Вы плохо знаете моего мальчика, иначе и сами бы оценили свою шутку.

Взглянув на мистера Армитеджа, я вдруг подумал, что было бы неплохо, если бы он узнал, где я только что побывал. Не знаю, откуда родилась такая мысль. Наглость сегодня уже сослужила мне службу. Намерение применить наглость в отношении Джозефа Армитеджа было наглостью исключительной, то есть такой, о которой можно было пожалеть.

– Надеюсь, вам не пришлось ждать меня слишком долго, сэр? Путь от «Импириан» не близкий.

– Как? Вы побывали в «Импириан»? – удивился мистер Джозеф и даже, как мне показалось, расстроился от этой новости. Все-таки не зря я так неосмотрительно проболтался. – И что вам там про него порассказали?

Я почувствовал себя точь-в-точь как в ситуации с Фаринтош, когда после случайного попадания увидел настороженность Перси, но не знал, как развить успех. По счастью, уже другой Армитедж сам вызволил меня из тупика. Правда, не без ущерба для себя. Он сжался и очень быстро то ли выцвел, то ли увял. Постарел на глазах – так это принято называть. Что-то подобное мне уже случалось наблюдать. Особенно это заметно у таких вот цветущих и преуспевающих людей. Мистеру Джозефу пришлось вспомнить что-то очень тяжелое и горькое, и это воспоминание причинило муку, с которой этот исполненный воли человек не мог сладить.

– Впрочем, я и так догадываюсь. Ничего хорошего, не так ли? – заметил он, с печальной усмешкой взглянув на меня.

Я помалкивал, мало что понимая, что более всего годилось для образа все знающего и понимающего, но тактично помалкивающего собеседника.

– Кто ж ему виноват! – продолжил мистер Джозеф, словно разговаривая сам с собой. – Везде он проваливался. Везде! С треском! Где бы ни пробовал себя. Всем должен, нигде не сдержал слова. Но такого позора как… Хорошо еще, что не отдали под суд! Я лично вмешался. Уговаривал их, представляете! В моем-то положении!

– Вы пытались уладить конфликт с «Импириан»?

– А о чем я по-вашему толкую!

– Ваш сын…

– Мой младший сын, инспектор! По счастью, у меня есть и другой. Нормальный. С головой. Его бы не изгнали, как Перси. Уверен, если бы Генри захотел у них работать, то к этому времени уже возглавлял бы один из их филиалов. Но он ведет наш бизнес к новым вершинам.

Мне срочно понадобилось подышать воздухом. Такой потребности в равной степени способствуют как ухудшившееся состояние, так и улучшившееся настроение. Я вышел на набережную Виктории и спустился к воде, предвкушая завтрашний день.

Теперь-то можно взяться за «Импириан» по-настоящему! На душе у меня было легко. Возможно, потому, что я не могу позволить себе размышлять о чужом горе долго, особенно, когда забрезжил собственный успех. Джозефу Армитеджу то ли не повезло с сыном, то ли повезло, что его потомство не ограничилось паршивой овцой. Но он справится, как и положено сильному человеку. Тем более, с помощью Генри, его гордости. У каждого свои «новые вершины». Мои, возможно, состоят в том, чтобы лишить Джозефа Армитеджа надежд на спасение Персиваля. Физическое. Потому что о спасении его души, кажется, никто уже не мечтал.