Из дневника доктора Уотсона

Окончание записи от 10 апреля 1892

…Палуба раскачивалась и кренилась во все стороны. Удержаться на ее поверхности, заливаемой потоками пенящейся воды, было невозможно, и я все время падал и ударялся, вставал и снова падал и ударялся. А море то ли смеялось, то ли аплодировало моим усилиям, и в шуме, с которым ближний ряд волн разбивался о корабль, мне слышалось «Ватсон! Ватсон! Вставайте!»

– Так может называть меня лишь один человек на свете! – закричал я с вызовом, уверенный, что даже на четвереньках можно вполне убедительно поставить на место разбушевавшуюся стихию – пусть шторм, на то и океан, но панибратства я не приму. – Для всех остальных я доктор Уотсон! Прошу это учесть!»

Волны исчезли, брызги уже не били в лицо. Вместо них появилось лицо Холмса, такое же темное и суровое, как сгинувшее море, но тряска продолжалась.

– Да вставайте же уже, Ватсон! – Холмс отпустил мое плечо, набрал в рот воды из стакана, и я вновь ощутил брызги морских волн на лице, хотя в водопроводе, если верить газетам, вода из реки. – Миссис Хадсон проснулась.

– И что? – удивился я.

– Для того, чтобы разбудить меня.

Позже Холмс признался, что времени на это у нашей хозяйки ушло ничуть не меньше, чем у него, когда он взялся за меня, и что идею со стаканом он позаимствовал у нее.

– Что случилось?

– Клиент. Какой-то робкий мужчина. Настолько расстроенный, что миссис Хадсон отдала ему все свои носовые платки. Но они уже заканчиваются, так что придется поспешить. Я решил, что вам будет интересно понаблюдать за моей работой.

Я согласился. Вот так все и началось. То, что через четыре года в «Пестрой ленте» будет подано, как визит одним апрельским утром молодой дамы, одетой в черное, с густой вуалью на лице. Одним словом, Элен. Действительно, стояло утро апреля восемьдесят восьмого года, каких на нашей памяти в то время было не много, поскольку мы их благополучно просыпали до обеда. Клиенты в то время были большой редкостью. Настолько, что я имел все еще смутное представление о том, чем же занимается мой друг. Я было даже подумал, что его работа состоит в утешении таких вот несчастных, с чьей истерикой не удается сладить миссис Хадсон, вероятно, его ассистентки. Подумав, что мне как психиатру это может пригодиться, я быстро оделся и спустился в гостиную. Однако, там, как вы уже поняли, нас ожидал не Элен Стоунер. Вернее, ожидала… в общем, дожидался нас там не она, а ее жених. Персиваль Армитедж, как я теперь уже точно знаю, но тогда, разумеется, я не знал, кто это, потому что не только не знал его в лицо, но и вообще не подозревал, что у Элен имеется жених. Все-таки, что и говорить, она была очень замкнутым человеком, хотя, быть может, Перси появился уже после того, как я перестал бывать в Сток-Моране. Как никак прошло уже два года с тех пор. Понемногу я утешился и все реже вспоминал о том своем невеселом приключении. Только сны иногда напоминали мне о тех временах. Снились, не спросив, желаю ли я так огорчаться. По счастью, не часто.

Холмс по-прежнему не сдается и уверяет, что Перси представился нам под другой фамилией. Откровенно говоря, я не помню. Холмс тоже помнит смутно. Говорит, что-то вроде Бекеридж. Или Клепперфинк. В общем, как-то так. Но коль уж он в итоге оказался Армитеджем, буду называть его здесь настоящей фамилией. И коль я не помню, как называл его Холмс в том разговоре (потому что называл он его так, как тот представился, а этого мы с Холмсом оба не помним), пусть Холмс в моем описании тоже называет его Армитеджем, то есть так, как тот должен был представиться, если бы имел хоть какое-то представление о порядочности. А то мы, дорогой читатель, совсем запутаемся.

В общем, внизу нас дожидался Перси, и вместо вуали на нем был капюшон. «Вместо» не потому, что обычно все мужчины кроме Перси носят вуаль, а потому что позднее в «Пестрой ленте» точно такой же ранний гость, поднявший нас с постелей, вернее, гостья, потому что Дойлу вздумалось прислать к нам вместо Перси Элен… так вот, она была подана как женщина, чье лицо было скрыто вуалью. Так вот, когда Персиваль поднял капюшон, словно вуаль (Что я прицепился к этой вуали! Видно, «Пестрая лента» никак не выходит из моей головы. Как бы я не принялся неосознанно копировать рассказ во вред истине. Конечно, совпадений много, но имеются и существенные отличия, и первое из них состоит в том, что Армитедж, по правде говоря, убрал с головы именно капюшон, а не вуаль) … Итак, он открыл нам свое лицо, и мы увидели, какое оно у него посеревшее и осунувшееся. В волосах у него уже блестела седина, а в глазах читался испуг затравленного зверя. В этом рассказ не соврал, хоть и перепутал жениха с невестой. Что любопытно, через четыре года точно такое же лицо, такого же цвета и обрамленное такими же седыми волосами, наблюдала у Армитеджа публика в Олд-Бэйли, когда его крепко прижал мистер Файнд. Кто ж знал, что у него от рождения такое вот серое лицо, глаза цвета испуга, и что он едва ли не с младенчества седой! Поэтому тогда, в апреле восемьдесят восьмого его вид произвел на нас колоссальное впечатление.

Холмс, конечно, прямо как в рассказе, вместо того, чтобы устремиться с заботливостью к Элен, бросился сразу к Перси, то есть к тому, кто пришел на самом деле. Принялся поддерживать его, успокаивать, как я и думал, мол, я вижу, сэр, как вы продрогли, а Перси прямо, как его невеста в рассказе, возьми да и ляпни:

– Не холод заставляет меня дрожать, мистер Холмс, а страх. Ужас!

– Вам нечего бояться, – сказал Холмс так ласково, что я вообразил, что он начнет, прямо как в рассказе, успокаивающе гладить гостя по руке. Вернее, просто начнет гладить. Не как в «Пестрой ленте», которой в то время и в мыслях ни у кого не было, а вообще. Одним словом, успокаивать всеми силами.

Ужасно, что я постоянно сбиваюсь на сравнения с «Пестрой лентой». Догадываюсь, как это затрудняет чтение, но ничего с собой поделать не могу. Впервые Дойл опередил меня с описанием событий, и я вынужден все время оглядываться и подмечать, в чем мы сошлись, а в чем – нет, потому что сам пока не могу понять, что в нашей истории важнее – может статься, его фантазии повлияют на дальнейшие события в не меньшей степени, тем более, что по инициативе Холмса мы решили принять их на вооружение. Так что, читатель, прошу тебя, потерпи мою дотошность с этими бесконечными отсылками насчет того, что «как в рассказе», а что – нет. Тем более, что следующую фразу Перси произнес тоже как в рассказе, почти слово в слово. Всхлипнув он заголосил крайне жалобным тоном:

– Ужас моего положения заключается в том, что мои страхи так неопределенны, что даже та, к кому я имею право обратиться за советом и помощью, считает все мои рассказы бреднями нервного мужчины.

Под тою, ясное дело, подразумевалась Элен. Невероятно, чтобы такая сильная и психически устойчивая женщина выбрала себе в мужья столь очевидного нытика! Видно, отчим совсем уже сделался ей невыносим. Почти, как мне. А ведь она так защищала его когда-то. Так мог бы подумать я, но не подумал, потому что, как вы понимаете, в тот момент еще ни о чем не догадывался. Ведь этот слюнтяй с красным от слез носом до сих пор не произнес ни имен, ни названий. Так был занят последним платком миссис Хадсон. Но, что действительно важно, так это то, что в качестве рекомендации он и в самом деле упомянул хвалебное мнение о Холмсе некой миссис Фаринтош, которая дала ему наш адрес, уж извините, прямо как в рассказе. С той лишь разницей, что в «Пестрой ленте» миссис Фаринтош дала наш адрес не ему, а Элен. Так уж захотелось Дойлу. Видимо, сюжет с перепуганным до полусмерти джентльменом представлялся ему малоубедительным, и он решил подсунуть читателю доведенную до такого же состояния женщину, умудрившись выбрать из них самую неподходящую для таких целей. Если бы он хоть немножко знал Элен, то никогда бы не додумался до такой глупости.

Ну, да ладно. Кажется, я начал рассказывать про Фаринтош. Так вот. Как только Перси упомянул ее имя, я вспомнил, что предыдущее дело Холмса действительно касалось опаловой тиары миссис Фаринтош, которую пришлось так назвать, после того как с нее опали словно пожухлые листья, то есть исчезли все драгоценные камни. Или пропаловой, потому что затем она пропала напропалую, то есть целиком и с концами, и ее так и не нашли, остались только ностальгические воспоминания этой Фаринтош, что она у нее когда-то была, и была не просто, а с опалами. В общем, не важно. Главное, я убедился, что Холмса с удовольствием рекомендуют как надежного детектива, способного помочь в любой беде.

Наконец, Армитедж приступил к своей ужасной беде. Он гостил по приглашению отчима своей невесты в их поместье в Суррее. На ночь ему отвели комнату сестры его возлюбленной, умершей два года назад. От того, что ему пришлось улечься в постель совсем молодой девушки, скончавшейся так трагично рано, Перси было не по себе, и он долго не мог уснуть. Невеста рассказывала ему что-то насчет какого-то свиста, который терзал ее сестру до самой смерти. Перси лежал без сна, бесконечно ворочался с боку на бок, невольно раздумывая, что бы это могло означать, и вдруг с ужасом осознал, что размышляет не о каком-то там гипотетическом свисте в чьих-то ушах, а о самом что ни на есть реальном. Размышляет, потому что есть о чем. Потому что слышит что-то и оттого думает, что бы это такое могло быть. Прислушался повнимательнее. Так и есть. Тихий протяжный свист посреди ночи. Ему стало настолько страшно, что он вскочил с постели и зажег лампу, чтобы осмотреться. Тут только он заметил, что из комнаты хозяина дома пробивается свет. Пригляделся и увидел небольшое круглое отверстие в стене чуть ниже потолка.

– Вентиляция? – предположил Холмс.

– Вы когда-нибудь видели, чтобы ее проводили из комнаты в комнату?

Я не вмешивался в беседу не потому, что мне не приходило на ум предположить что-нибудь столь же интересное. По мере рассказа Перси меня все сильнее охватывало ощущение, что я откуда-то про все это знаю, будто вижу эту комнату наяву, в том числе и про то, что будет названо следующей странностью.

Так и было. Перси перешел к тому, как он увидел звонок, и как он, стыдясь своего малодушия, все же решился позвонить, дабы хоть кто-нибудь составил ему компанию в этом наводящем тоскливый ужас помещении. Пусть даже это будет тот, кто свистит. Но звонок не прозвонил! Он пригляделся и увидел, едва ли не сходя с ума, что шнур просто привязан к крючку. То, что просто обязано звонить, не звонит, а то другое, от чего вовсе не требовалось свистеть в то время, когда все спят, свистит! И никто не придет ему на помощь. А та несчастная девушка… Ей никто не верил, отчим чуть ли не потешался над нею, считал дурочкой, а она взяла и умерла! У Перси, как у человека, цепляющегося из последних сил за самообладание, было два выхода. Спрятаться под кровать либо устремиться вон. К его чести он избрал второе. Презрев приличия и спасаясь мыслью, что любимая женщина должна начать понемногу привыкать к тяготам семейной жизни с ним, куда входит в том числе и срочное пробуждение задолго до рассвета, Перси забарабанил кулаками в дверь невесты, а когда возлюбленная в ночной рубашке и со спутанными волосами предстала перед ним, заявил, что желает остаток ночи провести у нее. Особенно теперь, когда убедился, какими привлекательными могут быть спутанные волосы.

– Что еще за шутки! – воспротивилась она. – До брака? Об этом не может быть и речи! Тем более, что мы здесь не одни. Имей в виду, Перси, у отчима очень чуткий сон.

Он затолкал ее в комнату, где, вскрикивая и оглядываясь при каждом шорохе мотыльков, щекочущих крылышками окно, взялся объяснять ей, что она его неправильно поняла, что он просто тихо посидит в самом дальнем углу ее спальни до утра, а потом также бесшумно уползет к себе.

– Да в чем дело?! – недоумевала невеста. – Ты боишься темноты?

– Нет! – взорвался он и даже на секундочку прекратил дрожать. – Я боюсь этого вашего проклятого родового свиста, черт бы его побрал!

Он рассказал ей, что шум, беспокоивший покойницу, никакая не выдумка. И что ее комната ломится от предметов, предназначение которых дьявольски засекречено, отчего он чувствует себя как в ловушке. Но узнав от него, о каких предметах идет речь, невеста подняла незадачливого ухажера на смех.

– Не валяй дурака, Перси, и отправляйся спать! Моя сестра была больна и имела право слышать что угодно. Когда мы обручились, ты уверял меня, что абсолютно здоров. Может, мы спешим со свадьбой, и тебе для начала надо бы провериться?

Увидев, что ее слова подействовали на него так, как предложение домашнему псу прогуляться в ненастную погоду, и что он готов шмыгнуть теперь уже под ее кровать, она принялась увещевать его маловразумительными объяснениями, мол, это дело рук какого-то чудаковатого недотепы, который промахнулся при выводе вентиляции наружу, вследствие чего глупейшим образом связал каналом две комнаты. Звонок – тоже его рук дело, так что было бы странным, если бы он звонил.

– Это было бы куда более подозрительным, Перси, – заключила она. – Поверь мне, ты бы охотно со мною согласился, если б знал его.

Но Армитеджа это не убедило.

– Честное слово, мистер Холмс! – взмолился он, уже порядком отклоняясь в этом месте от рассказа Дойла. – Что бы она ни говорила, я заметил, что она сильно озадачена и даже встревожена этим свистом. Видно, она тоже, как и отчим считала, что у ее сестры, как это… ушные видения.

– Слуховые галлюцинации, – поправил его я, как поправлял когда-то Холмса. Видимо, этот повтор сработал, и в моей голове все встало на свои места. Я даже охнул и зажал рот.

– Зачем же она отправила вас назад? – удивился Холмс, не обратив на меня внимания. – Можно сказать, на верную смерть!

– Ну, может, я преувеличиваю, – смутился Армитедж последней фразе моего друга. – Думаю, Элен хотелось, чтобы я вел себя, как настоящий мужчина, то есть спал как убитый, даже если меня будут убивать. Поэтому она взялась меня стыдить, мол, я – здоровый крепкий психически человек не могу слышать того, чего нет! Мне померещилось, помереть от этого нельзя!

Так в его рассказе прозвучало, наконец, первое имя. Но мне этого уже не требовалось. Я не мог поверить – жених Элен явился не куда-нибудь, а к нам! И именно благодаря ему я, спустя два года, узнаю о том, как идут дела у обитателей Сток-Морана!

– Что же было дальше? – спросил Холмс.

– Делать было нечего, – вздохнул Армитедж и в очередной раз вытер нос промокшим насквозь платком. – Пристыженный я отправился назад и до утра просидел на краю постели с зажженной лампой, прислушиваясь к малейшему даже самому несерьезному посвистыванию. Мысль о том, что мне придется еще хоть одну ночь провести в этой ужасной комнате, заставляет меня трепетать.

– Неужели этого так трудно избежать? – удивился Холмс.

– Весь ужас состоит в том, мистер Холмс, что я не могу отказаться там ночевать, иначе я потеряю Элен. Доктор Ройлотт только-только смирился с моими видами на нее. Сегодня он снова пригласил меня заночевать в Сток-Моране, говорит, мне следует почаще бывать у них. А других комнат нет!

– Вот как? А раньше, значит, не одобрял? – прищурился Холмс.– Чем же вы повлияли на него?

– Если кто и повлиял, то уж точно не я. Скорее, Элен. У нее настоящий дар убеждения. А теперь я уж и не рад своей помолвке. Доктор не отстает. Говорит: «Раз уж даже цыгане не чураются гостить у меня, то жениху моей почти что родной дочери не пристало воротить нос от приглашения!»

– Цыгане?! – переспросил Холмс с изумлением. – Откуда вам это известно?

– Истинная правда! Сам видел. Настоящий табор за домом! – не столько ответил, сколько взмолился Армитедж. – Ну подумайте, мистер Холмс, станет ли нормальный человек якшаться с этими преступниками! Это ж все воры и конокрады! Наверняка он использует их для каких-то тайных и незаконных дел, не иначе.

– Так это они заняли все комнаты, так что вам теперь нет места? Поменяйтесь с их бароном…

– Нет, вы не поняли. По счастью, в доме этих грязных мерзавцев нет. Они живут в шатрах и кибитках на колесах на небольшом участке земли за домом.

– Как давно они там обосновались? Когда свистело в ушах у покойной сестры вашей невесты, они могли быть к этому причастны? Например, насвистывать свои народные цыганские мелодии прямо в кибитках?

– Насколько я знаю, они гостят с недавнего времени. Кроме того окна спален выходят на противоположную сторону, так что ни одна цыганская народная мелодия, даже самая пронзительная, с завываниями, бренчанием гитар и танцами чернооких красавиц до туда не донесется. Даже в виде тихого свиста, уверен.

– Хорошо, – подытожил Холмс. – Ну, а у вас есть хоть какое-нибудь объяснение всем этим странностям?

– Оно настолько невероятное, что я боюсь даже его высказать.

– Любое, даже самое фантастическое на ваш взгляд соображение может принести пользу.

– Лучше я вам расскажу еще кое-что, а вы сами решайте, такой ли уж я фантазер. Вечером вышло так, что я заглянул к доктору в его комнату. Я знал, что он у себя, но дверь была чуть приоткрыта, и я вошел без стука. Мне показалось, что он был не очень доволен этим. Я успел увидеть, что он взял длинными щипцами что-то из клетки, стоящей на полу, и перенес в шкаф, у которого была открыта створка. Увидев меня, он резко выпрямился и захлопнул створку. Лицо его неприязненно, как мне показалось, поджалось, и я в смущении инстинктивно отвел глаза. Так уж вышло, что они уперлись в тот угол, где стояла клетка. И знаете, что я там увидел? Мышей! Живых мышей. Они пищали и метались по клетке страшно перепуганные. Их собрата только что скормили кому-то, кто обитает в железном шкафу с замком на створках. Ключ доктор при мне сунул в карман. Понимаете? Кроме него никто не может туда заглянуть.

– Может быть, он просто отсаживал одну из мышей в отдельную клетку?

– Для чего?

– Ну, не знаю, – пожал плечами Холмс, сам видимо неудовлетворенный своим предположением. – Может, она заболела или участвует в разведении. Может, он выводит особую породу.

– Тогда почему в глухом железном шкафу, а не в такой же клетке на свету? Уверяю вас, мистер Холмс, он кого-то там держит тайно от Элен. Какую-то тварь в шкафу. И я уверен, хотите, смейтесь, что это тварь жестокая и безжалостная.

– Почему вы так думаете?

– Потому что точно такое же выражение – смесь жестокости, брезгливости и опаски – было на его лице за секунду до того, как он меня увидел. Он смотрел в шкаф именно таким взглядом. Так не смотрят на мышей или на попугаев. Так смотрят на зверя. С уважением, даже с восхищением, но и со страхом.

От таких слов у меня мороз пошел по коже. Армитедж уже не казался истериком с разыгравшимся воображением, скорее, человеком, чьи нервы подверглись действительно серьезному испытанию. Я видел, что и на Холмса последний эпизод произвел сильное впечатление.

– Если вам нужны факты, мистер Холмс, то пожалуйста, – продолжал тем временем убеждать моего друга Армитедж. – От Элен я узнал, что доктор многие годы провел в Индии, и что он питает особую слабость к восточным животным. По парку, например, вполне свободно разгуливает крупная обезьяна. Кажется, павиан. Я сам ее видел.

«Джулии уж два года, как не стало, а Павел здравствует себе на здоровье, – подумал я. – Или же в Сток-Моране появилась новая обезьяна? Павиан Павел Второй?».

– Допустим, эта тварь способна выбираться из шкафа…, – сдался Холмс.

– Это исключено.

– Хорошо, предположим еще более невероятное. Некто, обойдемся пока без имен, извлекает ее оттуда. Чем это может грозить лично вам, если вы находитесь в другой комнате?

– В соседней, заметьте. Тут самое время вспомнить про эту странную вентиляцию и не менее странный звонок. Я, кстати, не сказал вам, что они находятся в такой близи, что невольно возникает мысль, будто они дополняют друг друга. Как части одного целого.

– И это целое… договаривайте!

– Маршрут.

– К постели?

– Кровать придвинута к стене с вентиляцией. Шнур звонка висит непосредственно над нею, доставая почти до подушки.

– Ну так передвинули бы кровать! – рассердился Холмс. – Что вы в самом деле! Нельзя так раскисать!

– Ага, куда там! – взвизгнул в ответ Перси. – Передвинешь ее, как же, когда ножки прикручены к полу!

На вопрос Холмса, как он это определил, Перси заявил, что лично увидел, пока пробовал отсидеться под кроватью. Эта деталь добила его окончательно, и он рысью метнулся в комнату Элен.

– Но отверстие, вы сами подтвердили, довольно маленькое.

– Небольшое.

– Значит, и пропустить через себя оно может только тоже нечто небольшое. Обезьяна проскочить, да еще со свистом…

– В диаметре, мистер Холмс.

– Что?

– Небольшое в диаметре, но не обязательно по длине. Если учесть, вдобавок, что оно питается мышами, и допустить, что оно обладает ядовитыми зубами, а Индия, как известно, кишмя кишит…

– Достаточно, – сдался Холмс. – Нужно быть последним идиотом, чтобы не понять, к чему вы клоните. Однако, без устранения улик расправа теряет смысл. Если на вас натравливают гадину, убийца обречен, если не уберет ее с места преступления.

– Возможно, она такой длины, что он удерживает ее за хвост, а ее морда при этом достает до подушки. Неслучайно кровать придвинута к самой стене. Потом, когда она сделает свое черное дело, он вытягивает ее назад.

– Тогда это должна быть очень длинная гадина, – заметил с сомнением Холмс.

– Змея, – уточнил Армитедж, первый из нас прямо обозначив предмет, о котором все думали. – Давайте начистоту, мистер Холмс. Нам неизвестно, какие экземпляры водятся в Индии. Другое дело, Ройлотту. Элен говорит, он в этом деле змеюку… простите, собаку съел. Да и потом, в крайнем случае, можно допустить, что к хвосту он привязывает веревку.

– Возможно – признал Холмс, прикинув что-то в уме. – А кто в таком случае свистит? И зачем?

– Думаю, она. Змея то есть.

– С какой целью?

– Бесцельно. Возможно, это свист от трения, пока она протискивается в отверстие или когда обвивает шнур. Что-нибудь в этом роде. Или так прорывается ее азарт перед нападением. Насвистывает с предвкушением вроде «Попался, голубь!»

– Хорошо, – подытожил Холмс после минутного раздумья. – Но у всякого злодейства всегда есть материальная сторона. Вам что-нибудь известно о финансовых делах семьи?

– Я знаю только, что Элен после вступления в брак получит треть годового дохода по завещанию ее матери, что составляет двести пятьдесят фунтов.

– Полагаю, тоже самое относилось и к ее покойной сестре?

– Да.

– А до тех пор всем безраздельно…

– Владеет доктор Ройлотт.

– Как насчет иных источников дохода по линии доктора?

– Насколько я понимаю, их нет. Дом заложен. Последние поколения Ройлоттов накапливали только долги.

Я никогда не видел Холмса таким угрюмым и мрачным. Уже с месяц как миссис Хадсон заменила отданное в ремонт кресло-качалку обычным креслом, однако Холмс при поступлении каждого нового дела забывал про замену и, поглощенный раздумьем, пытался раскачиваться как прежде. Со временем это стало получаться все лучше, так как ножки кресла от такого занятия быстро расшатались. Вот и сейчас Холмс раскачивался взад и вперед в глубоком молчании, и ни я, ни мистер Армитедж не прерывали течения мыслей моего друга, пока он сам не очнулся от задумчивости (Кажется, я вновь сбился на цитирование «Пестрой ленты», но в данном случае так все и было. Что касается меня, то я не встревал в это течение, потому что словно загипнотизированный следил за готовыми отвалиться в любой момент ножками).

– Ладно, – заговорил Холмс. – Допустим, все так. Дело выходит опасное и усугубляется тем, что хозяин дома явно не заинтересован в участии посторонних. Чего вы хотите от меня?

– Я слышал, мистер Холмс, что вас не испугать подобными переделками. Я, как видите, из другого теста. Если бы вы только согласились провести сегодняшнюю ночь в этой проклятой комнате и выяснить причину шума, напугавшего меня! За любые деньги!

– Я и сам склоняюсь к чему-то подобному, но как это устроить?

– Сейчас я все объясню. До того, как доктор Ройлотт стал приглашать меня, я, чтобы иметь возможность тайно видеться с Элен, останавливался в «Короне», деревенской гостинице. Она совсем рядом со Сток-Мораном, буквально через дорогу, и, если вы снимете номер на верхнем этаже, вам будут видны окна всех трех спален. Сегодня вечером я скажу, что у меня разболелась голова, уйду в свою комнату и запрусь на ключ. Когда я услышу, что все пошли спать, то открою ставни и поставлю на подоконник зажженную лампу. Она станет для вас сигналом. Потом я тихонечко постучусь к Элен и уговорю ее под любым предлогом приютить меня хотя бы на пару часов.

– Думаете, сработает? – с сомнением посмотрел на него Холмс. – Только не вздумайте в качестве такого предлога сказать, что вашу комнату заняли мы. Сами видите, ваша невеста не догадывается о намерениях своего отчима и делится с ним всем без утайки. От нее он поймет, что его планы нам известны, и мы его не изобличим.

– Конечно, мистер Холмс. Я скажу, мочи нет слышать этот свист, уши разрывает. Не изверг же она. Но вы сказали про его планы. Каковы же они?

– Сделать ее вдовой еще до замужества и тем самым удержать все средства в своих руках. Мне кажется, вы и сами догадались об этом.

– Какой ужас! – запричитал Армитедж, переживая, по всей вероятности, не только за вдову. – Я до последнего надеялся, что найдется какое-нибудь безобидное объяснение.

– Запомните, Армитедж, – Холмс встал и жестом пригласил гостя пройти к выходу. – Если за ночь не случится ничего экстраординарного, завтрашним утром жду вас в «Короне». Вы получите отчет, а я – расчет.

– А если..?

Их голоса доносились из холла, но я, раздавленный рассказом Персиваля Армитеджа, не слышал их. Потрясение буквально вдавило меня в кресло. Сток-Моран не просто передал мне своеобразный привет из прошлого. На меня снизошло откровение, каким ужасным это прошлое, оказывается, было, и что этот кошмар не намерен в той форме времени оставаться. Он неумолимо расползается – молча и пугающе.

Почему я не вмешался в разговор сразу, как только понял, о какой вентиляции, какой кровати и каком звонке идет речь? И почему продолжал молчать, разве Холмсу повредила бы моя информация?

Я твердо помнил, что Ройлотт воспринял мою работу в комнате Джулии в штыки и не сомневался, что, едва только с моими визитами в Сток-Моран будет покончено, он немедленно избавится от всех моих остроумных задумок. Всего-то – снять шнурок и заделать отверстие. Винты по желанию, можно и не отвинчивать, кровать и так стояла в том углу. И тем не менее, он этого не сделал. Почему? Страшно подумать, однако, выходило так, что именно мои переделки подтолкнули его к жуткому замыслу. Заключение о недееспособности Джулии, которого он так добивался от меня, похоронило бы ее надежды выйти замуж и унаследовать свою долю. Вместо этого я вел себя так, что у него создалось впечатление, что я вот-вот сделаюсь ее женихом. Поэтому я и был изгнан. Но Джулия не успокоилась. И он, как видно, тоже. Она высмотрела себе жениха, а он – брешь в ее безопасном, как казалось, мирке, которую я же и проделал. Осознавать это было особенно больно. Случись Элен опередить Джулию, его бы замысел не сработал, но ему повезло: первой засобиралась замуж та из сестер, чья комната соседствовала с его звериным логовом.

Затем настала очередь Элен, но справиться с нею куда сложнее, и он нашел выход. Действительно, не так уж важно убить именно падчерицу, главное, сорвать брак. И он решил: коль не удается сравнять с землей гору, нужно закопать Магомета. И заманил Армитеджа в ту ужасную комнату. Каков ловкач! И все это благодаря мне. Но я замышлял доброе и светлое, то, что помогает, а не губит, а Ройлотт обратил это во зло. Так что пусть уж это будет его идея, коль он ее прикарманил. Не буду претендовать на авторство, не нужен мне патент, значит, и рассказывать об этом Холмсу не зачем.

Конечно, мне следует признаться, что была еще одна причина моего молчания. Стыд. Даже без учета того, с каким ехидством обсуждались мои усовершенствования в комнате Джулии, не было смысла отрицать, что они ни к чему не привели. Свист не только никуда не исчез. Вероятно, его причины лежали не в том поле, к которому я в прошлом, как психиатр со строительным уклоном имел отношение, а в совершенно другом, к которому, впрочем, имею отношение уже я нынешний. А именно в качестве профессионального детектива, осваивающего все глубже и шире эту профессию под грамотным руководством Холмса. Мой стыд от того, что я так легковерно понадеялся на успех своих незатейливых поделок – какого-то дурацкого шнурка и не менее идиотской дырочки в стене – был так безмерен, что мне оставалось только благодарить судьбу, что в то время, когда Холмс проявил интерес к этой теме, я так и не объяснил ему, в чем именно заключались мои преобразования. А также, как именно выражались слуховые галлюцинации Джулии, то есть что у нее свистело в ушах точно так же, как сейчас свистит у Армитеджа. Благодаря этому, а также тому, что прошло два года, и Холмс успел практически позабыть мой довольно скупой рассказ, а также нашу ночную вылазку с закладкой мины, он не связал наше новое дело команды детективов-криминалистов с моей давней историей психиатра-одиночки.

По счастью, и мистер Армитедж не помог ему в этом, так как не догадывался, что перед ним сидит как раз тот самый чудаковатый джентльмен, про которого ему говорила Элен, то есть я. Его привела к Холмсу рекомендация миссис Фаринтош. Холмс авторитетен, в этом я убеждаюсь не в первый раз. И это невероятная удача, что я познакомился с ним раньше, чем возникла необходимость в его услугах у нашего гостя. И столь же невероятное совпадение, что гость был помолвлен не на ком-нибудь, а на женщине из семьи, с которой мое знакомство оказалось прерванным такими трагичными обстоятельствами. Точнее даже, судьба. Божий промысел, не иначе. И цель его состоит не только в том, чтобы передо мною открылась новая восхитительная и увлекательная жизнь рядом с этим великим человеком. Нет! Господняя рука тем самым еще и направила меня туда, где я уже был – в Сток-Моран. Какое мистическое чувство охватывает меня от того, что мой путь замкнулся в круг! Я был наивен и не замечал подкрадывающегося зла, и теперь должен вернуться, чтобы с помощью Холмса совершить пусть и запоздалое, но правосудие. Вернее, Холмс с моей помощью его совершит.

А может, дело даже не в совпадении? Может, причина куда проще и вместе с тем грандиознее? Может, Холмс так велик и всеобъятен в криминальном смысле, что абсолютно все англичане, включая моих знакомых, рано или поздно оказываются его клиентами? Может, и миссис Хадсон однажды попросит его о чем-нибудь? Отыскать что-нибудь, например. Не тиару, конечно, а что-нибудь попроще. Что-нибудь из домашней утвари. Хотя с нею лучше держаться осторожнее. Вечно что-нибудь у нее пропадает, всякие незначительные вещи, а потом отыскивается. Без помощи Холмса.

Но чем же все-таки вызван этот таинственный свист? Слуховые галлюцинации, как я выяснил за время своей психиатрической практики, не могут проявляться абсолютно одинаковым образом у разных людей. Даже если предположить, что Армитедж тоже психически нездоров, все же трудно поверить, что его симптомы настолько точно совпадают с симптомами Джулии. Да еще и проявляются в том же самом месте. Оба они слышали свист только в этой комнате, только в ночное время и больше нигде и никогда. Объяснение, родившееся совместными усилиями Холмса и Армитеджа, что звук этот издает змея, когда пользуется вовсю своеобразными приспособлениями убийцы, исключалось двумя фактами, о которых они не догадывались. Это были мои приспособления, а не убийцы, и что еще важнее, свист появился в Сток-Моране куда раньше не только моих поделок, но и меня самого. Возможно, змея начинала свистеть уже в то время, когда доктор извлекал ее из шкафа, или свистел сам доктор, чтобы успокоить ее на то время, пока держал в руках, чтобы она не ужалила его. Я слышал, индийские факиры дудят в специальные умиротворяющие дудочки, отчего кобры превращаются в ручных зверьков вроде хомячков, лижут руки и мурлычат, выгибая спину. По всей вероятности, Ройлотт привез с собой такую дудочку, но поскольку и Джулии, и позже Армитеджу весьма трудно было представить себе, что кто-нибудь в этом суровом месте может играть на музыкальном инструменте, да еще таком легкомысленном, то оба они приняли этот звук за свист. Тем более, что Армитеджу помог прийти к такому же выводу рассказ Элен о судьбе сестры. Выходит, стена между комнатами пропускает звуки без помех, особенно, на высоких частотах. Впрочем, когда я пробивал отверстие, то убедился, что она и в самом деле довольно тонкая.

До моего приглашения Ройлотт не имел возможности подсунуть змею в комнату Джулии. Он мог только забавляться игрой на дудочке и тешить свое самолюбие тем, что опасная гадина в его умелых руках на время превращается в безопасную гадину. На нужное ему время. Потом, когда я без всякой задней мысли создал связь между комнатами, его посетила мысль, что ему настолько удалось усовершенствовать свое орудие в смысле послушности, что теперь его не сложно направить в нужную сторону.

Так ли уж важно знать Холмсу, что в некотором смысле Ройлотт, убив Джулию, и намереваясь тем же способом покончить с женихом Элен, действовал не один? Что у него был соучастник, искусный инженер, обеспечивший его замысел с технической стороны, снабдивший змею всеми удобствами для достижения цели? И что этот сообщник – я? Нет уж, главное и так понятно. Когда-нибудь потом, возможно, я все расскажу Холмсу. Суть дела это не меняет. Рано или поздно Ройлотт все равно додумался бы до чего-то похожего. А сейчас его надо остановить.

Тем временем Холмс вернулся в гостиную, бормоча себе что-то под нос. Мое робкое желание (и без того не очень навязчивое) признаться ему о своем вмешательстве в интерьер одной из комнат Сток-Морана окончательно исчезло, как только я услышал, что именно он бормочет.

– Это ж надо, какой хитрый негодяй! Это ж надо додуматься! Звонок, который не звонит. Вентиляция, которая не вентилирует. Кровать, которая не… Нет, мы его выведем на чистую воду. А, Ватсон! Что скажете?

– Безусловно, – поспешно согласился я. – А что это за Фаринтош, про которую говорил Армитедж? Не та ли самая, от которой не так давно пришло письмо?

– Приятно, что вы помните. Да, это она, – улыбнулся Холмс. – Весьма показательно, что эта особа не только признала свою неправоту, но и отрекомендовала меня своим знакомым с лучшей стороны.

Раньше я никогда не спрашивал Холмса о его клиентах. Хотя видел, что к нему приходят какие-то люди. Как я уже говорил, до того момента наша совместная жизнь была недолгой. Дело Ройлотта стало нашей первой совместной работой. До этого я лишь осторожно исподтишка подглядывал за своим соседом, пытаясь угадать, чем он занимается. Однажды, когда Холмс устал дожидаться, когда я наконец угадаю, он мне прямо признался, что он сыщик. Я пришел в восторг, особенно, когда он узнал, что сам я в свою очередь не занят практически ни чем, потому что решил закончить свою докторскую практику и выйти в отставку, а значит, могу поступить в его распоряжение, и когда он предложил мне так и сделать. Сделаться его помощником. Я согласился с радостью, но все же поинтересовался, возникают ли хотя бы иногда (допустим, время от времени) какие-нибудь пусть даже малозначительные разногласия с клиентами, и как он в таких случаях поступает. Иными словами, кого сыщику следует опасаться в большей степени – преступников или заказчиков?

Он ответил, что первых он одолевает, а вторых – удовлетворяет, или наоборот, уже не помню, но главное, он заверил меня, что осечек у него практически не бывает, а потому и безобразные скандальные сцены, особенно с физическим приложением возникают не так уж и часто. Даже если поначалу клиент выказывает некоторое недовольство, рано или поздно ему открывается вся полнота предоставленной ему помощи, и он оказывается вынужденным признать правоту Холмса. Чаще это проявляется в том, что он перестает донимать Холмса требованиями вернуть гонорар с угрозами судебного разбирательства. Умолкает, одним словом. Но бывают случаи, когда ему растроганному и пристыженному собственной неоправданной горячностью хочется большего – принести извинения и согласиться, что он был не прав, а Холмс – прав. Я все ждал, когда такое произойдет, и однажды дождался. Такое письмо – растроганное и полное горячей пусть и запоздалой благодарности пришло от той самой миссис Фаринтош. Я потому и запомнил ее фамилию, что был поражен потоком словоизлияний, все сплошь положительных для Холмса. Миссис Фаринтош сокрушалась, что так поздно осознала правоту Холмса, и что хоть с опаловой тиарой ничего не вышло (то ли Холмс ее не нашел, то ли наоборот потерял), она осознала, что в тех обстоятельствах это был наилучший исход, и что если бы не Холмс, наступил бы тем более полный крах. Во всех смыслах. В доказательство искренности раскаяния (то есть, что она не шутит, и что это никакая не изощренная ирония) миссис Фаринтош даже приложила к письму чек (и это при том, что ранее она уже оплатила работу Холмса, и как упомянутые выше недовольные требовала вернуть деньги и грозилась принять меры). То есть Холмс получил еще и своеобразную премию, так что гордость, с которой он день за днем извлекал и показывал мне это письмо (потому-то я и запомнил эту фамилию Фаринтош, что Холмс мне все уши прожужжал ею) не казалась мне чрезмерной. Наоборот, тогда-то я и призадумался, что это должно быть действительно очень талантливый сыщик, если не великий. И вот теперь, когда даже этот мистер Армитедж поверил миссис Фаринтош и доверился Холмсу, мне тем более следует довериться им всем и дебютировать, наконец, в роли напарника. Первое дело для меня и первое для команды Холмса-Уотсона. Таким образом, наши имена сольются в одной строчке через дефис, как имена ученых, не поделивших какой-нибудь закон.

Несмотря на то, что мое самолюбие было немало задето как самим уничижительным мнением Элен о продуктах моей деятельности в Сток-Моране, так и тем, что она так запросто им поделилась со своим женихом, предполагая смехом надо мною прогнать страхи этого слюнтяя, я все ж таки не мог отделаться от ностальгии, вызванной тем, что вновь очень скоро увижу Сток-Моран. И его обитателей, следовало бы добавить. Сам по себе дом, пустой без людей, не способен поселиться в сладких уголках памяти, если сердце не проникнется признательностью к людям, ставшим близкими по тем или иным причинам. Джулии уже нет. Ройлотт так и не сделался мне хоть сколько-нибудь приятен. Так что же влечет меня туда? Память об умершей? Или желание снова увидеть Элен? Или и то, и другое? Второе вступало в серьезное противоречие с нашими планами действовать скрытно. Предполагалось (во всяком случае, Холмсом), что мы разберемся, что к чему, поймаем эту чертову гадину, получим необходимые улики, или как там принято у сыщиков (все-таки я только вступал на этот неизведанный путь), и… Что дальше? Мы так же тихо уберемся оттуда? Но Ройлотта следует призвать к ответу. Мало заключить под арест исполнителя, попробуй добейся потом от змеи признания, что ее подослал доктор Ройлотт! Только сейчас я понял, что не знаю толком, знает ли толком Холмс, какие действия предстоит нам совершить помимо влезания в открытое клиентом окно. Возможно, он задумал куда более решительную тактику, чем тихое сидение в темноте в ожидании свиста. Хозяин однажды указал мне на дверь при более мирных обстоятельствах. В дневное время, когда я был его гостем. Можно только гадать, какая сцена разыграется сейчас. Хорошо, что Павлик мирный, и что его нельзя натравить на непрошенных гостей, как собаку. В любом случае, поднимется грандиозный скандал. Такой, после которого письма с извинениями и чеком не дождешься. Но главное, при таком раскладе мое горячее желание увидеться с Элен может натолкнуться на ее такое же сильное желание не увидеться со мною. При таких обстоятельствах, когда психиатр Уотсон посреди ночи влезает в окно одной из спален (по счастью, не ее собственной!) и при том, что в доме уже не осталось безумцев, ее скепсис вполне можно будет понять. Хватит ли ей самообладания поверить, что мы действуем в ее же интересах?

Словно прочитав ход моих мыслей, Холмс прервал его неожиданным вопросом:

– Ватсон, вы считаете себя знатоком женщин. Как выдумаете, что представляет собою невеста этого типа?

– Невесты такого типа встречаются нечасто, – охотно отозвался я, так как действительно мало встречал женщин, похожих на Элен. – Вообще, этот тип невест довольно редко становится невестами в силу своего…

– Вы меня не так поняли. Под типом я подразумеваю этого субъекта, Армитеджа. Соответственно, меня интересуют не невесты всевозможных типов, а конкретно эта Элен Стоунер. Как, по-вашему, чью она займет сторону в случае конфликта? Сами видите, ее жених нам не помощник.

Как меня подмывало успокоить его, что в том самом «случае чего» перед нею есть кому замолвить за нас словечко! Успокоить, если б я верил сам, что это возымеет нужный эффект.