Из дневника доктора Уотсона

Продолжение записи от 10 апреля 1892

Ближе к концу третьего дня у доктора, похоже, стало складываться ощущение, что и на сей раз я предпочту провести ночь в «Короне», а не возвращаться в Лондон. Поэтому он решил поведать мне нечто особенное.

– Ладно, забудьте о том, что я вам рассказывал. Это все пустяки по сравнению с тем, что вы сейчас услышите. Слуховые галлюцинации в виде свиста. К как вам такое, а?!

– Вот это уже серьезно, – присвистнул я в ответ. – Вы про Джулию?

– Разумеется, – крякнул он не без ехидства. – Других чокнутых у меня для вас пока нет. Свист появляется каждой весною.

– Понятно. Весеннее обострение, – заключил я, вспомнив название предпоследней, кажется, главы справочника.

– А потом также внезапно исчезает.

– А сейчас свист есть?

– Да его никогда нет! – вспылил доктор. – Никто кроме нее его не слышит!

– Я имею в виду, в ее ушах свист сейчас есть? – терпеливо уточнил я вопрос. – Она жалуется на него?

– Пока нет.

– Но уже весна.

– Самое начало.

– И тем не менее…

– Я думаю, все дело в поздней весне. Я думаю, она вот-вот начнет жаловаться.

– Тогда чем я могу помочь сейчас?

– Как чем? – снова начал раздражаться Ройлотт. – Послушаете ее, понаблюдаете!

– Что послушаю? Прошлогодний свист?

– Зачем же. Ее послушаете, она вам все расскажет.

– Про что расскажет?

– Про свист, про что!

– Да поймите же! – тоже начал не выдерживать я. – Как я могу выдать свежий диагноз на основе несвежего свиста?

– Элементарно! – выпалил Ройлотт, предвосхитив появление ставшего в будущем знаменитым словечко Холмса. – Считайте, что она вам рассказывает про свежий, все одно ее рассказы одинаковы год от года! Все уши уже прожужжала нам этим свистом!

– Говорю вам как врач врачу: если новый, то есть свист этого года еще не наступил…

– Но скоро будет.

– …то мне просто нечего наблюдать!

– Вам в любом случае нечего наблюдать!

– То есть как? – Опешил я. – Зачем же я здесь, по-вашему?

– Затем, чтобы подтвердить то, чего нет на самом деле. А есть только в ее голове.

– Да с какой стати вы так уверены?!

– С такой, молодой человек, что я его не слышу!

– Тогда почему я должен лечить ее, а не вас?! – В громкости мой крик вполне сравнялся с голосом Ройлотта. – Может, это не у нее звуковая галлюцинация, а у вас – глуховая!

– Потому что это я обратился к вам лечить ее, а не она – лечить меня! Вот когда она обратится к вам, что у ее отчима… Где кстати ваш диплом, молодой человек, вы мне его показывали?

– А вы уже не помните?

– Кажется, нет.

– Так у вас и с памятью проблемы? – нахальство, к моему ужасу, начало доставлять мне необъяснимое удовольствие. – Если я сейчас свистну, вы уверены, что услышите?

– Я говорю, кажется, вы мне его не показывали, а не кажется, не помню. Покажите-ка ваш диплом, сэр, я хочу убедиться, что имею дело с образованным человеком. А то в нашу глушь, знаете ли, любят наезжать всякие самозванцы.

Вот даже как, «любят наезжать». Он уже не желал помнить, что сам же заставил меня расстаться с «моим туманом». Тем не менее, собственной вспышкой я был раздосадован куда больше. Так, глядишь, хозяин даст мне отставку, тогда как я только начал входить во вкус своей работы. Наша перепалка происходила неподалеку от той скамейки, которая с поры моего появления в Сток-Моране из уголка эксцентричных развлечений Джулии превратилась в место наших лечебных сеансов. Я говорю «лечебных», потому что даже без диагноза пробовал осторожно применять некоторые безопасные методы лечения, в частности, гипноз, благо необходимый для этого предмет, который можно раскачивать перед носом больного, а именно, часы на цепочке, имелся в моем распоряжении. Джулии очень нравились такие сеансы, потому что ей доставляло удовольствие хватать часы посреди процесса и смотреть на мою реакцию психиатра, сбитого с толку новым симптомом; а еще большее развлечение ей доставил поиск часов в течение целого дня после того, как налетевший в разгар сеанса как обычно откуда ни возьмись Павлик сцапал часы и был таков. Вот и сейчас Джулия обреталась неподалеку, и шум долетел до ее ушей. Когда она подошла к нам узнать, почему мы так кричим, ее отчим успел взять себя в руки. Запросто махнув в мою сторону рукой и опустив взгляд себе под ноги, он отрывисто произнес:

– Джулия, дитя мое. Расскажи ему про свой свист.

– Что рассказать, папочка?

– Все и расскажи. Все, как это у тебя происходит. Где свистит, как. Он не верит.

– Ты тоже не веришь.

Вот так. Познакомившись двумя днями ранее с Джулией, сегодня я был представлен ее свисту. Наконец-то, уже кое-что! Настоящий материал для работы! Все остальное не в счет. Все эти неумеренные забавы – не более чем протест на ласковое, но и унизительное отношение вроде «Вы считаете меня ребенком, вот вам ребенок во всей красе!» В самом деле, как еще общаться с Павлом, чтобы он тебя принял, если не пищать и не рычать? Мы с ним единственные, кто понял Джулию по-настоящему.

Итак, выходит, единственным серьезным симптомом, заслуживающим внимательного изучения, был этот ночной свист. Индивидуального или даже интимного свойства, потому что Элен подтвердила, что никто кроме Джулии его не слышал.

Я вновь обратился за помощью к своему пухлому помощнику. К моему удивлению, слуховые галлюцинации оказались довольно распространенным явлением. И вовсе не обязательно свидетельствовали о чем-то катастрофическом. Например, можно было попытаться доказать, что у Джулии всего лишь demence precoce – синдром, описанный неким Бенедиктом Морелем в 1852 году. Правда, я плохо представлял себе, что это такое, но от души надеялся, что заключение о наличии такого заболевания не приведет к лишению дееспособности Джулии и, как следствие, ее наследственных прав.

Мне пришлось потратить не один час, чтобы подытожить то, что можно было бы назвать более-менее точными сведениями о состоянии Джулии.

Итак, все, включая ее саму, сошлись в том, что этот ночной свист всегда появлялся весной. Но весной же, как призналась мне Элен, в жизни Джулии по обыкновению раз за разом появлялись ухажеры. Как ни пытались Элен с отчимом насколько возможно оградить ее беззащитную нервную систему от неблагоприятных и опасных впечатлений, речь разумеется не шла о заточении в поместье, и Джулию под присмотром сестры вывозили в люди, обычно, к тетушке Гонории в Хэрроу. Или еще куда-нибудь, где могли по случайности или еще каким-нибудь образом затесаться молодые люди. Липли они исключительно к Джулии, хотя, если иметь в виду чисто внешние данные, на мой вкус Элен нисколько не уступала сестре. К тому же, как я уже говорил, между ними имелось значительное сходство. Однако, натура Элен, благодаря сильному характеру, выразила себя в столь же независимом и гордом образе, хотя распорядилась для этого теми же женственными и изящными чертами внешности. Подобно этому, из одних и тех же веток и травинок разные птицы сооружают разной формы гнезда. По тону Элен сложно было заподозрить ее в ревности к подобному «успеху» сестры, скорее, в нем прослеживалось сожаление по поводу того, как обмельчала и выродилась мужская природа. Не удивлюсь, если большинство таких кавалеров духом чуяло, что Элен их к себе и на пушечный выстрел не подпустит. Джулия же выглядела легкой добычей. Более того, ее хрупкость придавала ей особую пикантность и, как следствие, привлекательность в глазах беззастенчивых повес. Элен, стараясь не превратиться в цербера, не позволяла себе вмешиваться до тех пор, пока общение Джулии с ними не выходило за пределы невинных разговоров, хотя итог был понятен ей задолго до наступления последствий. В конце концов, наступал момент вынужденного разрыва, всегда болезненного и, что самое неприятное, всегда неочевидного в смысле выводов на будущее для доверчивого сознания Джулии. Прекрасно понимая, как тяжело должна даваться такая откровенность, и потому будучи безгранично благодарным Элен за нее, я счел неприемлемым для себя допытываться, кто в столь драматичной ситуации причинял больше страданий Джулии – охотники или защитники, тем более, что наверняка и те, и другие видели себя исключительно в роли последних. Ухажеры, стремясь урвать свое, руководствовались в своих глазах теми же благородными мотивами, что и близкие Джулии – не урвать, а вырвать из острых когтей отчима и сестры, а по сути, из рабства послушное и забитое существо. Спасти, дать свободу за тем, чтобы отвести под венец (что на взгляд всякого мужчины является еще одним благом для женщины в плюс к перечисленным). Я не счел нужным для себя погружаться в этот омут слишком уж с головой. Как для психиатра, мне было важно, что никто до меня не догадался связать между собой свист Джулии и ее общение с настойчивыми молодыми людьми. Возможно, судьба послала несчастному семейству спасение в виде доброго хоть и все еще немного невежественного ангела, коль именно меня, барахтающегося где-то посредине справочника, поразила эта догадка? И действительно, осторожными, но настойчивыми расспросами (так, что Элен даже удивилась, зачем по пять раз на дню спрашивать про одно и то же) я установил, что только в этот и ни какой другой сезон женихи принимались настойчиво донимать Джулию, словно весенний гнус (не знаю, бывает ли такой). Иногда даже по нескольку, если отношения были скоротечны, и если весна начиналась рано и затягивалась до позднего лета. То есть конечно не одновременно несколько, просто они успевали быстро сменять друг друга. Не был ли свист в такие сезоны особенно навязчивым? То есть при определенном (незначительном, как я надеялся) психическом отклонении мужчины своим присутствием могли вызывать у Джулии некую реакцию отторжения вроде аллергии, которую она сама не осознавала, выражавшуюся в виде слуховой галлюцинации, то есть свиста. Я слышал о таком понятии, как защитные реакции организма. Это некие силы, не спрашивающие мнения личности, хочет ли она, чтобы ее защищали, или нет. Защищают и все тут. С учетом того, что рассказывала об ухажерах сестры Элен, и на какие меры готов был пойти доктор Ройлотт, только чтобы уберечь Джулию от беды с ними, джентльмены ей попадались те еще. Возможно, ее мудрый организм, видя, что мозг по части мудрости отстает от него, сам решился защищать Джулию от этих прилипчивых фальшивых и насквозь порочных мужчин. И тогда понятно, почему этой весной свист все еще не наступил. Ухажеров Джулии пока что нет, они что-то задерживаются и еще не успели своей докучливостью довести дело до этого ушераздирающего звука. Возможно, затяжная зима сдвинула график их появления, как у возвращающихся с зимовки перелетных птиц. Доктор Ройлотт, предвидя их неизбежное появление, решил принять меры заранее, и пригласил меня, пока еще Джулию не успели в этом году отвезти к тетушке Гонории или еще куда-нибудь. Но я совсем другое дело, хоть и тоже мужчина. Я не вынашиваю планов поправить свое финансовое положение за счет невинного доверчивого создания. Я чист душой и сердцем и искренне желаю помочь, и поэтому организм Джулии, впервые столкнувшись с достойным мужчиной, возможно, даже к собственному изумлению, не стал посылать ей свой настойчивый защитный сигнал.

Весна, тем временем, разгоралась не на шутку, снег уже весь сошел, а Джулия, сколько бы я во время наших разговоров ни подводил ее осторожно к вопросу свиста, продолжала настойчиво не жаловаться на него. Даже намека не было, то есть по этой части ее все устраивало. Я даже пробовал насвистывать невзначай в ее присутствии – никакой реакции, тем более нервной. Предложение послушать соловья или пищух не вызывало ни криков, ни рыданий, Джулия только мило пожимала плечами и улыбалась. По ее виду никак нельзя было сказать, что она не высыпается, уши ее тоже не выглядели в моем понимании поникшими и просвистанными донельзя. Я рассуждал так. Если она увлечется мною, и я поневоле стану ее очередным ухажером, ни чуть не лучше тех, что были, но при этом она так и не начнет жаловаться на свист, это станет доказательством, что поклонники вовсе не причем, и что моя теория неверна. Правда, этого не одобрит Элен, ведь я обещал ей не вступать в послужной список сестры. Но можно добиться того же результата, поступив наоборот. Если я буду соблюдать осторожность, чтобы у Джулии не возникли нежные чувства ко мне, а свист в ней, тем не менее, возникнет, это тоже будет подтверждением того же вывода, только с обратной стороны. Я не знал, какую тактику избрать, так как не представлял себе, что проще и надежнее – влюбить в себя Джулию до беспамятства, но без свиста, или вызвать в ней единственное чувство или ощущение – свист, пустой и равнодушный, не одухотворенный любовью ко мне.

К внезапному повороту событий привел мой совершенно случайный разговор с хозяином гостиницы, в которой я остановился. Он сам затеял его, признав, что угадал во мне врача. Я был польщен, но не надолго, ибо полагал, что тому способствовал мой вид. Соответствующий, то есть такой, какой производят настоящие психиатры. Но он признался, что, убирая мою комнату в мое отсутствие, не удержался и заглянул в оставленный на столе справочник. Я простил ему его невинное любопытство, тем более, что он, проявляя его во все стороны, воздал мне за мою покладистость ценной информацией. Осенью, зимой и весной – то есть в то время, когда парк Сток-Морана лишен листвы и от того хорошо просматривается, хозяин «Короны» не отказывает себе в удовольствии то ли наблюдать, то ли подглядывать за своими соседями. Он предпочитает называть это все же наблюдением, поскольку подглядывает, не покидая собственной гостиницы через одно из окон, к тому же без применения усиливающей оптики, то есть пялится вполне дозволенным законом способом. Чтобы убедиться, я последовал его примеру и в его присутствии взглянул через то же самое окно в сторону Сток-Морана. Действительно, при наличии хорошего зрения такой обзор давал вполне неплохие результаты, чем мистер Сэйлз и пользовался на протяжении нескольких лет. Он поведал, что я далеко не первый доктор, посетивший дом Ройлотта. С Джулией на протяжении уже нескольких лет в точно таком же неспешном размеренном стиле, как и я прогуливались по парку точно такие же серьезные специалисты. Некоторые из них не выпускали из рук чемоданчика с инструментами, чтобы мистеру Сэйлзу было проще их распознать. Он бы еще, быть может, сомневался, если бы во главе этой вереницы не стоял доктор Меннинг из Летерхэда, которого он прекрасно знает. Женатый, добавил мистер Сэйлз, едва я только заикнулся насчет все тех же ухажеров. С него все началось. И все никак не закончится, раз я здесь. Никто из врачей, как видно, не сумел помочь Джулии Стоунер.

Но самое интересное заключалось в другом. Оказывается, с недавних пор к Джулии стал приезжать некий джентльмен совсем иного рода. При всем моем неоднозначном отношении к хозяину «Короны» я позволил ему втянуть меня в дискуссию и мы, несмотря на разницу в наших взглядах и вкусах, пришли к заключению, что при том допущении, что мисс Джулию из мужчин могут посещать лишь женихи и врачи, этот джентльмен в куда большей степени соответствовал первой категории.

– Уж больно он не походил на врача, не то что вы, сэр, – решил убедить меня путем от обратного хозяин.

Кроме того, как заметил он не без ехидства, слишком долго оставлять мисс Джулию наедине с гостем доктор Ройлотт и мисс Элен себе не позволяли. Постоянно к прогуливающейся паре присоединялась та или иная фигура.

– Доктору мешать делать свое дело не стали бы, верно, сэр? – ухмыльнулся он. – Как не мешают вам. Я заметил, сэр, что вы подолгу гуляете с мисс Джулией, и вам никто не мешает. То-то же!

Дальнейшие мои расспросы подтвердили догадку. Доктор Ройлотт постучал в мою дверь очень скоро после начала таких визитов. Или, иначе говоря, он сделал это сразу же, как только визиты эти приобрели постоянный характер, несмотря на все усилия «присоединяющихся фигур» присоединяться как можно чаще к пытающейся уединиться парочке. Сделал, не заботясь о том, в какой фазе пребывает Джулия, и как это отразится на моей работе.

Эх, если бы всякая информация привносила только ясность! Тогда Сократ произнес бы что-нибудь вроде «Я знаю, что сегодня ничего не знаю… ничего, по сравнению с завтра. А послезавтра ближе к концу дня буду знать еще больше!» Сведения хозяина «Короны» конечно же многое расставили по местам, так, например, стало понятно нетерпение Ройлотта, но в чем-то добавили путаницы. Почему доктора в таком количестве сменяли друг друга, разве нельзя было обойтись одним? Удалось ли хотя бы одному из них застать Джулию не просто возле скамейки, а именно на одной ноге или корчащей рожи из-за дерева?

Но главное, потерпела фиаско моя оригинальная версия об аллергическом синдроме, которой я надеялся внести свой вклад в психиатрию. Ибо, как выяснилось, ухажер имелся, а свиста по-прежнему не было. К досаде примешивалось какое-то новое чувство. Такого прежде не было, но к ухажеру Джулии я вдруг испытал необъяснимую неприязнь, хотя не имел ни малейшего представления, что это за человек. Первым делом следовало взять себя в руки. Пока я не получу подтверждений насчет его намерений, остается риск, что внимание мое увлеклось ложным следом.

Пока я размышлял о том, как подтолкнуть Элен к разговору об этом, она, как выяснилось, тоже после долгих размышлений, сама завела его. Она призналась мне, что мои слова о том, что возможно они с отчимом в опасениях за Джулию заходят слишком далеко, не выходят у нее из головы. Придя к мысли, что я, быть может, прав, она решила мне кое в чем признаться, а заодно попросить помощи.

– Речь пойдет об одном человеке, – сказала Элен. – Он настойчиво ухаживает за Джулией, но при том выгодно отличается от ее прежних увлечений. Это отставной майор флота, он приезжал к нам незадолго до вашего появления. И все же я не могу отделаться от некоторого беспокойства.

– Что же вас тревожит?

– То, как он уклончиво отреагировал на мою попытку поговорить о нем и о Джулии начистоту. Очевидно же, что он не может не замечать ее странностей, как видим их мы с вами, но почему-то его это не останавливает. Лучше бы он откликнулся со всей откровенностью. Но вместо этого он сделал вид, будто проблемы не существует вовсе.

– Возможно, он не доверяет вам точно так же, как вы ему.

– Воспринимает нас деспотами, спутавшими Джулию по рукам и ногам? – усмехнулась Элен. – Да, это возможно. По всей вероятности, ему тоже видится корысть, только с обратной стороны. Мол, здесь ее удерживают, чтобы удержать деньги. Что ж, в этой ситуации мне остается только сожалеть о том, что между нами не возникло понимания. Но я не могу позволить себе ошибиться. Просто не имею права. Если я удержу Джулию подле себя, даже ценой ошибки с этим человеком, есть надежда, что в будущем, когда я смогу увереннее оценивать ее здоровье, у нее появится еще один шанс. И тогда я не стану препятствовать. Если же я ошибусь в другую сторону, и Джулия покинет Сток-Моран в таком состоянии с человеком, который… вы понимаете меня?

– Конечно, мисс Стоунер, – откликнулся я с воодушевлением от того, что мне так неожиданно помогли затронуть непростую тему.

– Ваши расспросы насчет подобных случаев в жизни Джулии убедили меня, что будет нечестно и даже вредно для дела с одной стороны отнимать у вас ваше время, а с другой, скрывать то, что может оказаться, как говорится, ключом к проблеме. Я склонна даже согласиться с вами, что у нас с отчимом слишком узкие взгляды для суждений о состоянии Джулии, и уступить при условии, что такую ответственность взял бы на себя некто более грамотный. Если бы он мог поручиться, что Джулию можно передать в руки этого человека! Поверьте, мы бы вздохнули с облегчением.

На это я возразил, что психиатр должен выносить заключение о здоровье пациента как таковое, а не обусловленное перспективой союза пациента с тем или иным лицом. Здорова Джулия или нет – вот и все, что нужно установить.

– Если речь зашла о том, пригоден ли жених для каких-то особых функций, не навредит ли он ее здоровью, достаточно ли он чуток, чтобы защитить ее психику, то в принципе нужно честно признать тот факт, что мы смирились с наличием болезни, пусть и не осознавая вполне границ ее распространения, и уже ведем речь о передаче опеки от родственников супругу, и обсуждаем, справится ли он с этой функцией.

– Пусть так, – согласилась она. – Не будем лгать себе, болезнь душевная, мне легче называть ее таковой, а не психической, скорее всего, имеет место. Вы сами правильно заметили, что границы ее не установлены. Это по всей видимости и останавливало ваших предшественников от какого-либо определенного вывода. А потому заключения ни в ту, ни в иную сторону нет и по сей день. Если мы придем к выводу о пригодности того, кого вы назвали опекуном, к данной роли, можно вообще обойтись без заключения. Если бы вы только смогли снять груз с нас! Я чувствую, что уже не выдерживаю этой неопределенности!

– Но я даже не видел этого майора флота! – возразил я куда оживленнее, чем перед этим. – Что я могу сказать, не зная этого человека?!

– Если вы согласны, я могу устроить вам встречу с ним.

– Что же, мне предстоит вынести ему оценку? Кто я такой, чтобы судить людей!

– Не его, как такового. Вы лишь как врач выскажете мнение, не грозит ли Джулии жизнь рядом с таким человеком.

– То есть мне придется сделать заключение еще об одном пациенте?

– В каком-то смысле да. На предмет его совместимости с Джулией.

– Не слишком ли много для начинающего психиатра! – поневоле вырвалось из меня неосторожное признание. Знакомиться с ухажером Джулии у меня не было ни малейшего желания. Чем коварнее его планы, тем учтивее он будет вести себя при нашей встрече. Даже если он последний негодяй, несомненно, ему с его обаянием не составит труда развеять все мои опасения. Именно потому, что он последний негодяй!

– Начинающего? – Вид у Элен сделался озадаченный. – Отчим ничего не говорил об этом.

– А он не говорил вам, как он вышел на меня? – перевел я разговор на куда более интересующую меня тему.

– Я знаю только, что ему вас порекомендовали.

– Вот как? – удивился я. – Кто же?

– Я не знаю. Он отчаялся найти выход. У нас перебывало много врачей.

– И что же они говорят?

– Состояние моей сестры ухудшается с каждым годом. Ее душевное расстройство не составляет секрета даже для неискушенных в медицине людей вроде меня. Но вы же понимаете, какова пропасть между констатацией симптомов и вынесением диагноза.

– Иными словами, никто не хочет брать на себя ответственность? – заключил я по возможности строгим тоном. – В настоящий момент, мисс Стоунер, я тоже не готов к этому.

К этому признанию меня подтолкнуло не только осознание того, насколько я действительно далек от такой готовности, но и страх вечного аутсайдера, которого зачем-то вдруг выпихнули вперед. Известно, зачем вспоминают об аутсайдере. И чем это для него заканчивается. Кто мог порекомендовать меня в качестве врача? Тем более, последнего авторитета, к которому обращаются, когда сдались и отступили в бессилии другие эскулапы? То есть в качестве последнего спасительного средства в отчаянной ситуации. Можно повесить на дверь какую угодно табличку, но стоит все же сохранять при этом хотя бы крупицу здравого смысла. Доктор Ройлотт, как я полагал до сего момента, просто наткнулся на мою дверь, просто проходил мимо. Такое бывает. Но рекомендация?! Увольте! Даже в куда более безобидной ситуации… да что там, в любом случае посоветовать ему обратиться именно ко мне всерьез, то есть без мысли о розыгрыше, не мог никто. Ибо мир делился на две половины. Первая не знала меня ни под каким видом, второй, по счастью, малочисленной, я был известен как упрямый, но незадачливый абитуриент. Я не закончил университета, так что мог бы зваться вечным студентом, если хотя бы поступил в него. Но и это мне не удалось. В бесчисленных попытках прошли годы. Мои не лишенные юмора знакомые прозвали меня доктором, потому что за точно такое же время успевают не только обзавестись знаниями для профессии, но и получить уже хотя бы первый необходимый опыт. Меня прозвали так с намеком, что устали ждать, когда же я докажу, что способен не только пробовать, пытаться, но и достигать. С тем же успехом вздрагивающего от чирканья спичкой можно прозвать брандмейстером, а страдающего морской болезнью – моряком. Но мое прозвище ранило особо, ибо напоминало о неутоленном желании, несбывшейся мечте. Однако, со временем я привык к нему. А еще через некоторое решил обратить острие кинжала, терзающего грудь, в обратную сторону. Табличка была вызовом. Отказом прятать и дальше то, чего я стеснялся. Зовете так, значит буду им. Но… не по-настоящему. Я решил сыграть. Теперь, когда доктора Уотсона порекомендовали семье, оказавшейся в таком тупике, я понял, что заигрался. Никто, повторяю, никто в здравом уме и с чистой совестью не мог сделать этого. Злую шутку я бы принял, пусть и не без досады, но со смирением привычки, ибо шутки разного рода – безобидные и не очень – давно и часто притягивала к себе моя персона, но зачем в это баловство втянули Ройлотта, а главное, Джулию?

– Вернемся к моей просьбе, – вновь заговорила Элен тоном, который явственно давал понять, что тема, выманившая разговор из неудобной для меня колеи, неспособна отвлечь ее надолго. – Вы сказали, что вам сложно судить об этом человеке. Надеюсь, причина не в предвзятости? Скажите, вы не успели увлечься моей сестрой?

– Разумеется, я отдаю себе отчет в том, что имею дело с пациентом, но без дружественной теплоты контакт с больным лишается целебного эффекта.

– Дружественная теплота – понятие неясное и потому опасное, – нахмурилась она. – Я бы предпочла, чтобы психиатр представлял собой уравновешенного и хладнокровного человека.

– Но хладнокровный не означает бесчувственный, не так ли? – попробовал отшутиться я.

– Безусловно, но главное, ответственный, – настаивала на своем Элен. На лице ее была легкая улыбка, но глаза очень внимательно вглядывались в меня. Именно, что изучали, отчего мне было немного не по себе. – И не теряющий голову в отношении тех, кого ему доверили.

Разговор переменился так резко, что я совершенно растерялся. Единственный полезный вывод, который из него следовал, состоял в неприятном открытии, что Элен способна мгновенно перейти от доверительного и подкупающего тона к жесткому разбору и даже суровой отповеди.

Но так ли уж она неправа? Ведь еще от слов мистера Сэйлза про джентльмена Джулии я испытал неприятный укол в левой части груди. Да, так и есть. Все мужчины ужасны в своих помыслах, если речь идет о девушке сколь привлекательной, столь и беззащитной. Вместо того, чтобы защитить Джулию от нечистых душой проходимцев, я составил им компанию, и теперь мы, как хищные пауки, готовы были терзать бедняжку по кускам, каждый со своей стороны.

Я снова подумал об этом отставном майоре флота. Нет, это выше моих сил! Соленый пес, списанный на берег. Россказни этих хвастунов уступят в бахвальстве только фантазиям рыбаков и охотников. Несомненно, он брал на абордаж акул и ловил на удочку испанские галеоны или наоборот, я не знаток в этом, что вовсе не значит, что мне будет интересно это выслушивать. Мне придется кивать, будто я верю, что его правая рука и впрямь хранит тепло рукопожатия Дрейка, и что ею же он, будучи всегда рядом с Нельсоном на капитанском мостике, чуть было не поймал выскочивший и улетевший в море глаз адмирала. Ладно бы только это. Ради Джулии я бы стерпел все, но то, что мне предлагалось, очень уж смахивало на западню. Если я после такой встречи выскажусь отрицательно, Элен обвинит меня в ревности, если же одобрю жениха – в том, что я отдал Джулию практически на съедение. Но отказаться от миссии означало потерять последнего своего сторонника, ибо Ройлотт все заметнее выказывал мне свою неприязнь. Я понимал, что до сих пор не изгнан лишь благодаря защите Элен. Поэтому мне пришлось пообещать ей подумать об ее предложении. Флотский джентльмен должен был появиться в Сток-Моране на следующей неделе. С ее покровительством у меня, несмотря на все происки Ройлотта, были неплохие шансы продержаться до этого времени.

Но стоило ли затягивать с неизбежным, если все зашло в столь явный тупик? Даже если я повидаю жениха Джулии, что это изменит? После того, как Элен высветила во мне мои эгоистические намерения, доказала мне всю их мелкость и низкую природу, я понял и смирился с тем, что как мужчина просто обязан испытывать те же побуждения к Джулии, а значит, ее следует защитить и от меня тоже.

Зачем я терзаю эту семью? Если они так переживают за Джулию, если они так наперебой желают за ней ухаживать… Видимо, Элен права. Больному и беззащитному человеку лучше находиться под присмотром того, чей взгляд не отягощен корыстью и стяжательством. Мне не в чем было упрекнуть себя, я ни разу не подумал о приданном Джулии. Мне даже не пришло в голову поинтересоваться, каково оно. Но тот факт, что я как врач не имел права воспользоваться уязвимым положением больной и позволить разыграться собственным мечтам и воображению, перечеркивал саму возможность парировать ее обвинения.

Да уж. Назвался психиатром, полезай в кэб и отчаливай! Так, видимо, и оставалось поступить. Очередное поражение. Впрочем, окончательное ли? Рухнула моя дерзкая и остроумная теория, моим чувствам к Джулии суждено остаться бесплодными, в ее болезни я ей больше не помощник, а ее свист… Неужели он так и останется навсегда неразрешимой загадкой?

По этому поводу, кстати, у меня незадолго до разговора с Элен появилась одна идея. Я слышал, что по-настоящему дельный специалист (в любой области) должен располагать одновременно несколькими версиями. Чтобы, когда основная лопнет по швам, не оказаться с пустыми карманами. Если же запасная версия будет принадлежать другой области, такого специалиста можно с полным правом считать универсальным, поскольку ему по плечу разные науки. Так случилось и со мной. Еще до того, как меня порадовали новостью об отставном майоре, я, допустив, что с теорией аллергии на женихов мог допустить промашку (все же это слишком редкая болезнь, куда чаще встречается аллергия на их отсутствие), принялся раздумывать на предмет какого-нибудь природного явления, которое могло бы создаться на короткий период именно в это время года и в локальной области, то есть непосредственно вокруг Джулии, минуя слух остальных домочадцев.

И хоть согласно этой версии я уже не имел преимущества перед остальными мужчинами, поскольку теперь не являлся единственным не освистанным, мое тщеславие получило строгий приказ смириться и порадоваться, что при таком раскладе Джулию можно будет считать еще более здоровой. Свободной даже от свистовой аллергии, потому что она, оказывается, слышит то, что существует на самом деле. Существует, сосредоточившись в пределах одной комнаты, поэтому никто кроме Джулии о нем не догадывается.

Теперь, когда перспектива убраться ни с чем (даже без денег, ибо от мысли выдать Ройлотту вердикт мне становилось тошно) обозначилась ясно, как никогда, эта версия оставалась моим последним шансом выйти с честью из крайне затруднительного положения. Я решил действовать без промедления и для начала вновь нашел повод для разговора с Элен. Разумеется, я понимал, что ее непростое положение между ребенком и эгоистичным отчимом исключает возможность занять какую либо сторону. Но я хотел понять, могу ли рассчитывать на ее поддержку.

– С вашего позволения мне хотелось бы снова вернуться к этому свисту, – обратился я к ней, улучив момент, когда никого рядом не было. – Я не утверждаю, но готов допустить, что он не имеет никакого отношения к душевному расстройству вашей сестры. Что, если это какое-нибудь природное явление?

– Не знаю, – ответила она, несколько озадаченная. – Такое никогда не приходило мне в голову.

– Вы не будете возражать, если я проведу исследования на сей счет? Возможно, мне понадобится ваша помощь. Ваш отчим воспринимает подобные идеи в штыки, и мне не к кому больше обратиться.

– Конечно же, доктор! – с жаром, непривычным для ее сдержанной натуры, согласилась Элен. – Располагайте мною в полной мере.

С ее помощью я поочередно проник во все три комнаты, включая спальню доктора Ройлотта, чтобы досконально изучить их и установить, имеются ли у средней, где спала Джулия, какие-то особенности. Дымоход в ней отличался конфигурацией и высотой дымовой трубы, это сразу навело меня на мысль, что причина имеет отношение к воздушной тяге. Возможно, в средней комнате, зажатой с двух сторон, ночью образуется разряжение воздуха, из-за чего он прорывается со свистом снаружи внутрь через зазор в оконной раме. Днем воздух прогревается солнечным светом, расширяется, и это явление исчезает. Я вспомнил про принцип сообщающихся сосудов и решил его использовать, чтобы уравнять давления воздуха в комнатах Джулии и доктора Ройлотта. В отсутствие доктора я уговорил Элен, чтобы она позволила мне пробить небольшое отверстие, заверив ее, что оно будет выглядеть аккуратно и не вызовет нареканий отчима.

Даже если это не поможет, и свист в комнате Джулии не прекратится, мое устройство все равно сыграет положительную роль: через это отверстие доктор Ройлотт услышит свист из соседней комнаты и убедится, что падчерице ничего не мерещится. Ведь проблема не в свисте как таковом (хотя, конечно, и в нем), а в том, что Джулии не верят.

Для усиления положительного эффекта я повесил вдоль стены возле отверстия капроновый шнур, который должен был играть роль резонатора. Это был симпатичный шнурок, похожий на звонок, только он не звонил, что развеселило Джулию едва ли не до слез. Она смеялась всякий раз, когда дергала его. А иногда наоборот, дергала, чтобы посмеяться, поднять себе настроение. Я был рад, что оно поднимается, но еще больше надеялся, что теперь оно не упадет, даже когда наступит время свиста. То ли от того, что мне ужасно понравился архитектурный уклон, который я придал своей психиатрической практике, то ли просто от того, что руки чесались сотворить что-нибудь еще, но взгляд мой почему-то упал на кровать Джулии, которая стояла в углу как раз возле обновленной мною стены. Я присмотрелся, и мне показалось, что у нее какие-то хлипкие ножки. Я подумал, что упомянутый мною поток воздуха вполне может вызывать вибрацию таких податливых ножек, и они, часто колеблясь, звенят высоким чистым тоном как камертон, или скрипят по полу, что тоже может быть похоже на свист. Почему бы и нет? Почему бы не довести благое и разумное дело до совершенства? Устранить последний способствующий всяческой ненормальной акустике изъян. И я привинтил ножки кровати к полу, чтобы они не дергались и не вибрировали.

Такое же отверстие я намеревался проделать и в противоположной стене, чтобы еще больше уравнять давления теперь уже во всех трех комнатах, или (в зависимости от успеха моей затеи) чтобы и Элен имела возможность расслышать то, что слышит Джулия, но не успел. В чашу терпения доктора Ройлотта плюхнулась последняя капля. Увидав мою работу, и особенно беспрестанно дергающую резонатор и безостановочно смеющуюся Джулию, он пришел в ярость и указал мне на дверь, запретив когда-либо появляться в Сток-Моране. Обуздать его гнев на сей раз оказалась бессильна даже Элен. Но она не упустила возможность поговорить со мною в последний раз, когда я укладывал вещи в своем гостиничном номере. На то у нее имелись свои причины.

– Надеюсь, ваше обещание увидеться с этим человеком в силе? – спросила она сразу же, едва вошла.

– Но теперь это невозможно, разве не так?

– Я могла бы устроить вашу встречу с ним в отсутствие отчима. К примеру, здесь в «Короне». Что скажете?

– Признаться, не вижу в этом особого смысла, – я держался с нею сухо, так как не мог отделаться от обиды, что она не отстояла меня перед Ройлоттом. Почему-то мне казалось, что она, узнав о моей симпатии к Джулии, сочла за благо, что ее отчим разлучает нас. Но и отказываться от своего плана она явно не хотела. – И я вам уже объяснял, что не могу быть не предвзятым судьей этому человеку. Сердцу не прикажешь.

– Оставьте ваше сердце! – вспыхнула она. – Я просила вас и надеялась, что вы великодушно забудете о себе хоть на час, и составите трезвое мнение, как велит вам ваш долг врача. Неужели вы не понимаете, как все серьезно!

– Послушайте, все это слова, – ответил я с не меньшей резкостью. – Ваша сестра останется с вами. Под вашим присмотром, как вы и желали. Это ли не выход для всех?

– Господи, зачем только отчим обратился к вам! – воскликнула она, обхватив руками голову. – Мне сложно поверить, что вы врач. Вы себя-то не знаете…

– Премного благодарен.

– Надеюсь, вы понимаете, что сейчас не время обижаться. В самом деле, вы же не руководствуетесь местью?

– Оставьте меня в покое со всем вашим семейством! – вспылил в ответ и я. – Вы-то уж точно все знаете в отличие от меня. А коль так, почему бы нам всем не довериться вашему мудрому мнению? Вам же не нравится этот человек, не так ли? Чем же вас не устраивает моя месть? И ваш отчим, как вы справедливо заметили, счел нужным обратиться именно ко мне. А теперь вышвырнул меня из своего дворца как какого-нибудь грума. Впрочем, даже слуг рассчитывают по всем правилам. Вы мне обещали, что без моего мнения никакого решения относительно Джулии принято не будет. Видимо, это обещание не касалось меня.

Я кивнул и вышел, не дождавшись ее ответа. Хуже расставания представить себе было нельзя. Я возвращался в Лондон с единственным желанием – поскорее, сразу же, как только доберусь, сорвать с двери, с мясом, с щепками, с дверью, наконец, эту злосчастную табличку. Нет уж! Ни один уважающий себя психиатр не позволил бы втянуть себя в что-то подобное. Отныне никаких амбиций. Угомониться и занять свое место – серое и невзрачное и… принадлежащее мне по праву. Вот к чему стремился я всей душой. Если бы не Джулия, клянусь, я бы испытал даже облегчение. Но именно из-за нее я не мог так просто оставить это. Дело было даже не в оплате моих трудов, хотя отказ Ройлотта от обязательств глубоко возмутил меня. Я хотел знать, помогла ли моя идея. Спустя несколько дней в своем до крайности деликатном письме к Элен я наряду с принесенными извинениями осторожно поинтересовался, как у них у всех дела, особенно, у Джулии.

Элен в таком же вежливом письме ответила мне, что все более-менее хорошо, в том числе у ее сестры, особенно с учетом ее состояния. Поскольку такой ответ не прояснил в полной мере ситуацию в Сток-Моране, особенно, насчет пользы от моих нововведений, в следующем письме я уточнил вопрос: что у вас там со свистом, спрашивал я уже напрямую, есть или нет?

На сей раз ответа пришлось ждать почти неделю – видимо, Элен на несколько дней отвлекли какие-то хлопоты, или она все это время добросовестно прислушивалась, чтобы предоставить мне объективный отчет. Ее второе письмо, совсем коротенькое, заставило меня кусать локти от досады на себя за то, что я как следует не разъяснил, что имею в виду. Элен отвечала, что свиста она не слышит, как и раньше, хотя меня в первую очередь интересовало, слышит ли его Джулия. О чем я уже в несколько нервной манере поинтересовался в следующем, третьем по счету письме.

Еще через три дня также посредством нашей переписки я узнал, что у Джулии все хорошо, свист ее не беспокоит, и она все еще собирается замуж. Ее майор оказался замечательным человеком и рассеял все сомнения Элен по поводу своей пригодности. Даже доктор Ройлотт вроде бы не выглядит расстроенным. Она добавляла, что, если мне так хочется увидеть ее сестру, а заодно и ее кавалера, это можно устроить (естественно с соблюдением мер предосторожности), поскольку доктор стал чаще выбираться в Лондон («Видимо, в отчаянных поисках нового психиатра» -, подумал я, не слишком веря в его не расстроенный вид). Вместо того, чтобы принести радость и успокоение, что у Джулии все хорошо, ответ Элен почему-то расстроил меня. Настолько, что я решил проигнорировать ее предложение. У Джулии все хорошо, у нее, оказывается, великолепный жених, который, надо же, такой хороший, что угодил, наконец, даже Элен. Наверное, настолько, что у него теперь даже есть выбор, но он, конечно, возьмет в жены чувственную Джулию, а не бесстрастную Элен. Так что в определенном смысле дела у них даже лучше чем у меня, сидящего в одиночестве за дверью, на которой остались только дырочки от гвоздиков. Так что же мне там делать? О чем говорить? Джулия здорова, возможно, это я вылечил ее. Даже скорее всего. Свист так и не наступил, моя конструкция предотвратила его возникновение с приходом весны. Вместо него возник кавалер, которого доктору Ройлотту не отпугнуть россказнями о дурочке падчерице. Остается только порадоваться и пожелать Джулии счастья. С тяжелым вздохом я так и поступил – пожелал и впервые в жизни горько напился.

Следующее письмо Элен добиралось до меня несколько месяцев. Мои финансовые дела ухудшились, и мне пришлось заняться поисками доступного жилья. Мне посоветовали квартиру миссис Хадсон. Так я и поселился на Бейкер-стрит, а заодно и познакомился со своим соседом. Шерлоком Холмсом. Письмо Элен пролежало едва ли не полгода на моем прежнем адресе, пока наконец меня не разыскали и не вручили конверт. Из него я узнал, что Джулия скоропостижно скончалась, так и не успев обвенчаться со своим отставным майором флота. У нее то ли нашли, то ли предположили бессудорожную эпилепсию, как у Ван Гога, при которой расстройство сознания выражается многими симптомами, от резких перемен настроения и необъяснимых маний вроде ее стремления к замужеству до галлюцинаций, в том числе слуховых. Со временем такая болезнь приобретает новые формы, что крайне усложняет вынесение диагноза, а также может привести к появлению припадков, крайне опасных для жизни. Джулию убил первый же.

Ее смерть в какой-то степени умертвила и меня. Оглушенный я равнодушно прочел извинения Элен насчет того, что она была вынуждена написать мне уже после похорон, так как отчим категорически запретил ей приглашать меня.

Джулия. Несомненно, я любил ее. Но как? Конечно, я помнил об уговоре с Элен не переходить условную черту, не позволить зародиться любви в душе Джулии, но никто не обязывал меня не влюбиться самому! И потом, почему моя любовь не могла быть столь же невинной, такой же, как любила сестру Элен? Разве не имел я право хотя бы на это? Свою ответственность я видел внутри единственного условия – Джулии следует оставаться в полном неведении относительно моих чувств, поскольку я вслед за Элен утвердился в мысли, что неведение означает покой и, значит, благополучие. И я ни разу не нарушил этого условия.

Мог ли я обеспечить Джулии не только этот самый покой, но и счастье, подобно той радости, что доставил ей мой шнурок, если бы все же решился предложить ей руку? Элен восприняла бы это так, будто в песочницу к играющемуся малышу подсадили еще одного, и даже допустила бы, что и малыши бывают счастливы… до поры, пока песочницу не накроет непогода или не атакует стая бродячих собак. Судьба не позволила проверить справедливость наших доводов.

В первое время мы с Холмсом приглядывались друг к другу, и наши беседы были немногословны. Как-то он поинтересовался, чем же занят доктор, возле которого не наблюдается пациентов. Это была первая его догадка (о том, что я доктор), сразившая меня наповал. Позже миссис Хадсон призналась мне, что при уборке моей комнаты обнаружила пылящуюся под кроватью табличку.

Не без смущения я ответил Холмсу, что у меня выездная практика, преимущественно в Суррее, где я не так давно, то есть около года назад лечил больную оздоровительными преобразованиями ее комнаты. Он полюбопытствовал, что за оздоровительные преобразования, но я тогда еще плохо знал его и не был склонен к откровенности, поэтому отделался общими словами, что они строительно-архитектурного характера.

– Ну и как? – не отставал он. – Привели ваши новшества к положительному результату?

– Не знаю, Холмс. К сожалению, наблюдения пришлось прервать из-за несносного характера старого сквалыги.

– Но по крайней мере при вас ваша подопечная так и не пожаловалась на эти… как вы сказали… померещившиеся звуки?

– Слуховые галлюцинации, – поправил я его на свой научный лад. – Ни разу. Вплоть до самой смерти.

– Что?!?!

– Так что я почти не сомневаюсь, что вылечил ее…

– Что вы сказали?

– Ну, то есть избавил от них, вот что я имел в виду.

– Нет. Перед тем. Насчет смерти. Она что, действительно скончалась?

– Да, я до сих пор не могу оправиться от шока.

– Когда же это случилось?

– Почти сразу после выздоровления. Она даже не успела выйти замуж.

– Да уж, скверная история, – заключил он, и мы еще немного помолчали. Затем он внезапно оживился. – Послушайте, я, конечно, сочувствую вашему горю, но более всего в вашем рассказе меня задело то, как по-свински обошелся с вами этот докторишка. Почему вы не потребуете своих честно заработанных денег?

– Справедливости ради, у меня нет доказательств, что мои усовершенствования помогли.

– И тем не менее, вам следовало бы быть настойчивее в отстаивании своих прав. Вы усовершенствовали конструкцию дома, потратили силы и порцию интеллекта для разработки и воплощения оригинального решения…

– Ну что там… я даже не успел проделать вторую дырку.

– Какая разница, Ватсон! (С первого дня он стал называть меня Ватсоном) Вот вы сейчас на мели, кстати, как и я. А знаете ли вы, что такие изобретения приносят целые состояния, если добиться патента? А для этого нужно положительное заключение участников эксперимента.

– Но Джулии… моей бедняжки, уж нет. А противный старик не даст такого отзыва. Просто из вредности. Особенно, если прознает про патент.

– Для начала нужно вступить в переговоры.

– Ему больше не нужно мое заключение, чем его переговаривать?

– Но у вас, если я правильно понял, имеется сторонник?

– Ее сестра? Да, у нас были очень хорошие отношения.

– Нужно осторожно узнать у нее, не изменилась ли ситуация с этим странным шумом…

– С шумом неустановленного характера, – вновь поправил я его.

– Не изменилась ли она в положительную сторону.

– Для нее она с самого начала была положительная. Положительнее некуда.

– Прекрасно. Если она уже тогда не слышала шум, то теперь тем более его не услышит…

– Резонно.

– …и тогда она точно выдаст вам положительный отзыв для патента. Если только вы ничего не ухудшили своим улучшением.

– Но как может подтвердить исчезновение шума тот, для кого он исчез сразу, то есть еще до появления?!

– Вы не понимаете! Для регистрации патента нужно провести анализ ситуации до и после вашего вмешательства. Если сначала претензии к шуму неустановленного характера были (сестра подтвердит про Джулию), то потом их не стало (сестра подтвердит про себя).

– В таком случае доктор точно заявит, что шум есть, все такого же неустановленного характера и даже невыносимый. Просто назло, чтобы насолить мне.

– Что, настолько непорядочный тип? – удивился Холмс.– Тогда мы припугнем его, что заявимся продолжать работы по исправлению. Вы же сами говорили, что он не желает больше видеть вас. Нельзя отпускать его безнаказанно, коль он так обошелся с вами. Научитесь себя уважать, Ватсон. Свяжитесь с этой сестрой за спиной прохвоста. Пусть для начала она переселится в ту комнату, чтобы у нее создалось нужное представление, как теперь там хорошо.

– Я не представляю, как уговорить ее. Скорбь только начала затихать в ее сердце. И тут я лезу в душу с такими мелочными интересами.

– Пусть скорбит себе на здоровье. Но и свои интересы не надо называть мелочными. Нужно только сделать так, чтобы она сама переселилась в более удобные условия.

– Я бы не сказал, что комната Джулии удобнее. Точно такая же.

– Это вам так кажется. Попробуйте-ка поскорбите, когда у вас вместо стены черт те что. А рядом вполне себе удобная комната. Со стенами.

– Вы с ума сошли, Холмс! Какая еще стена?!

– На сей счет у меня есть идея.

– Повторяю, вы сошли с ума! Не желаю даже слышать!

Так я впервые познакомился с возможностями этого выдающегося ума.

* * * * *

Вопреки ожиданиям Холмса, подрыв стены с той стороны, где размещалась спальня Элен, не дал ожидаемых результатов. Мы никогда раньше не имели дела со взрывчаткой, а наши попытки выманить Элен и Ройлотта из дома подложными пригласительными письмами в летерхэдскую оперу, чтобы они не пострадали, ни к чему не привели, так как в Летерхэде, как выяснилось, никакой оперы и близко не было. Поэтому Холмс (из опасений взорвать весь дом и схоронить под его обломками столь нужных ему свидетелей нашей правоты) поосторожничал с количеством тротила. Плюс ко всему, мы подъехали к Сток-Морану глубокой ночью. В целях секретности мы даже не стали останавливаться в «Короне», а сразу же направились к поместью, отпустив экипаж примерно за полмили до него. Холмс никогда не бывал в этих местах, поэтому полностью доверился мне. По этой ли причине, или потому, что темнота помешала сориентироваться и правильно заложить мину, так или иначе взрывная волна обратилась по большей части в свободную сторону прочь от дома. Поэтому, несмотря на то, что рядом с лужайкой образовалась огромная воронка и в парке повалилось несколько деревьев (а у тех, что уцелели, обгорели верхушки), сама стена почти не пострадала. Она не рухнула целиком, как было задумано. В ней лишь образовалась дыра, которую быстро заделали строители из Летерхэда. Гораздо больше времени у них заняло закопать эту яму, потому что землю для этого пришлось откуда-то привозить (ту землю, что занимала этот объем, разбросало очень далеко. Рыжие комья глины, говорят, счищали даже с крыши и с окон «Короны», отчего такой же рыжий мистер Сэйлз громко возмущался)

Несмотря на расторопные действия строителей, мы все же надеялись, что Элен успела хотя бы пару ночей провести в комнате Джулии. Мы дали ей некоторое время, чтобы она составила себе хотя бы первое поверхностное впечатление насчет того, какая непривычная тишина установилась там. Поскольку никаких писем по-прежнему не приходило, Холмс, подумав немного, согласился, что ситуация слишком запутанная, поэтому надо разбираться на месте. И отослал меня в Суррей, наказав тихонечко понаблюдать со стороны за домом и осторожно порасспрашивать кого-нибудь, как там дела. Не слышал ли кто ненароком от мисс Стоунер фраз типа: «А ведь свиста-то и впрямь нет!» Я напомнил Холмсу, что для мисс Стоунер это в некотором смысле не новость, потому что и впрямь нет того, чего и впрямь не было, и что вряд ли она будет восклицать так, тем более где-нибудь, где ее могут услышать посторонние, да еще такие, кто захочет поделиться со мною этой новостью.

Холмс поправился, что мисс Стоунер могла бы заявить, что теперь и намека на свист нет, хотя раньше, честно говоря, что-то подобное было, что-то отдаленно похожее если не на свист, то на намек, потому что не могла же бедняжка Джулия настолько ошибаться. Интересно, кому бы она такое могла поведать, и у кого теперь мне выпытывать признание? У павиана?

Я поехал в Суррей. Наблюдая за домом издалека, я заметил, на месте дыры незакрашенное пятно кладки из новых кирпичей. Возле стены стояли строительные леса. В поисках желающих посудачить о Сток-Моране я послонялся еще некоторое время по окрестностям, а затем, так никого и не встретив, вернулся в Летерхэд и уже там возле самого перона столкнулся буквально нос к носу… с Элен. Она только что сошла с лондонского поезда и собиралась отправиться домой, но охотно согласилась поболтать со мною.

Стесняясь вопросом, как поживает доктор Ройлотт, выдать то, что было у меня на уме, а именно, не терзается ли он угрызениями совести по моему поводу, я поинтересовался, как дела у Павла. Этот момент единственный за все время нашего разговора вызвал у Элен улыбку.

– Ваш анархист в полном здравии, – ответила она, а затем с горечью поведала, что отчим своим угрюмым характером настроил против себя едва ли не всю округу. Дошло до откровенной вражды. Пример тому, последнее событие. Кто-то, явно из соседей, учинил повреждения их дому. Настоящий террористический акт, не иначе, как выразился доктор Ройлотт.

– Представляете, психиатр Уотсон, от взрыва в стене моей комнаты образовалась жуткая дыра, и я была вынуждена переехать…

– Сюда? – ужаснулся я, подумав, что наша находчивость с миной вынудила ее снять жилье в Летерхэде. Этого мы точно не хотели, и меня охватило жгучее чувство вины.

– Что вы! – Мое предположение рассмешило ее, но она тут же помрачнела. – В комнату Джулии.

– Ах, да, – вздохнул я. Тяжелые воспоминания нахлынули и на меня. Мы помолчали, и я презирая себя в эту минуту, все же постарался, как мог, выполнить задание Холмса. Я поинтересовался вежливо, ну и как ей там? Имея в виду в комнате, и имея в виду, нет ли чего неудобного, того же свиста, например?

Но она не поняла. Решила, что я спросил про ее жизнь вообще. Новую жизнь без Джулии. И принялась сетовать, как ей одиноко без сестры. И как они с отчимом виноваты в том, что пошли по такому гибельному пути. Что не стоило затевать хлопоты с этим злосчастным врачебным заключением. Конечно, они хотели как лучше, но в итоге эти бесконечные осмотры только усугубили состояние бедняжки. Никто ничего не понимал и потому не хотел взять ответственность. Что уж говорить о них.

Я так и не решился уточнить, что я имел в виду. Рядом с Элен мне казалось, что поручение Холмса может и подождать. Тогда никто не догадывался, насколько это может оказаться важным. Тем более оно казалось неуместным для такого момента. Воспоминания о Джулии связали нас общей печалью. Элен, как и мне, все еще было очень тяжело, и все-таки в этой безрадостной беседе было что-то необъяснимо светлое, по крайней мере, для меня. Я понял, что когда-нибудь мне обязательно захочется вновь побывать в Сток-Моране. Когда боль стихнет настолько, что это место вместо напоминания об утрате наоборот поможет необъяснимым образом хоть отчасти вернуть утраченное. Приехать в Сток-Моран хотя бы для того, чтобы просто посидеть на скамейке в парке. Разве не чудесная идея? Вряд ли доктор Ройлотт еще когда-нибудь пригласит меня. Даже если вдруг случится неслыханное, и ему понадобится соответствующее заключение насчет Элен, его мнение обо мне успело закрепиться окончательно. Но может это сделает она? Может быть, однажды в один прекрасный день ей придет в голову написать мне с предложением посвятить этот прекрасный день прогулке по парку Сток-Морана? Например, в день рождения Джулии или в день ее… С согревающей сердце мыслью, что такое в принципе возможно, а значит, стоит надеяться и ждать, я проглотил застрявший в горле комок, попрощался и отправился домой. Уже в поезде я понял, что вряд ли моим надеждам суждено сбыться. Хотя бы потому, что у меня, расчувствовавшегося от собственного воображения, не хватило ума оставить Элен свой новый адрес.