Из записей инспектора Лестрейда

5 апреля 1892

Слова Гонории Уэстфэйл насчет намерений Ройлотта продать кое-что из доходных бумаг жены не выходили у меня из головы. Добился ли он своего? В Соммерсет-Хаус удалось отыскать следы адвокатской фирмы, составившей завещание жены Ройлотта. В конверте вместе с копией завещания прибыло письмо, в котором старший партнер, мистер Харрингтон уведомил Ярд, что с мисс Стоунер его фирма имела дело дважды. В первый раз – после смерти ее матери. Тогда мистер Харрингтон зачитал завещание трем членам семьи, которая тогда еще жила в Лондоне, и подробно объяснил суть всех его пунктов. Во второй раз мисс Стоунер имела контакты с «Харрингтон энд Хьюит» уже на стадии вступления в наследство, то есть после смерти отчима. Не только мисс Стоунер, но и ее сестра и отчим помимо указанных случаев больше никогда ни по какому поводу к упомянутым адвокатам не обращались.

Итак, оба раза являлись следствием формального порядка. Никаких обращений за дополнительными разъяснениями и тем паче за защитой интересов в спорных случаях от мисс Стоунер не поступало. В том числе и в то время, на которое пришелся ее разговор с тёткой, когда была обронена загадочная фраза. Если мисс Уэстфэйл поняла правильно, Ройлотт втягивал падчерицу в дело, которое уже тогда выглядело небезопасным. Умница Элен прекрасно отдавала себе в этом отчет, чем и объяснялась ее тревога. Что за доводы приводил Ройлотт, дабы уговорить ее, и хватило ли ему их веса? Что предполагала продажа бумаг? Выгодное вложение или вынужденные меры, дабы поправить дела или даже спастись от краха?

А главное, как следовало толковать тот факт, что в столь непростом положении мисс Стоунер то ли не вспомнила о мистере Харрингтоне, то ли предпочла обойтись без его консультации? Умный человек только в том случае не воспользуется помощью юриста, если будет абсолютно уверен, что ничем не рискует. Наиболее надежным вариантом в ситуации, когда от тебя добиваются уступок с неясными последствиями, является категорический отказ. Короткий, без вникания в подробности дела и непростые обстоятельства просящего. В то, что мисс Стоунер могла так поступить, и потому не видела смысла в дополнительных разъяснениях насчет вероятного ущерба, мне после того, что я успел узнать о ней, верилось без особого труда. Но я не мог допустить, что она даст себя уговорить, упустив возможность лишний раз проверить, не совершает ли она фатальную ошибку. Неслучайно мисс Уэстфэйл показалось, что ее племянница в разговоре с нею не выказывала готовности уступить. Элен не советовалась с тетей, а скорее просто жаловалась ей на отчима, так как про себя уже видно все решила.

Но если Ройлотт не добился своего, он не мог смириться так запросто. Скорее, следовало предположить, что он принялся искать другие способы, самый распространенный из которых – заем. Никаким особым залоговым имуществом Ройлотт не обладал, однако, если средства предполагалось пустить на коммерческие нужды, и если дело выглядело доходным, убедить кредитора раскошелиться не представлялось такой уж непосильной задачей.

О предполагаемых опытах Ройлотта по-прежнему ничего не было известно, но теперь я был особенно заинтересован в том, чтобы слухи о них не оказались пустым звуком. Не то чтобы мне была симпатична идея копаться в сути научных изысканий, производимых неким сквайром в домашнем кругу. Будучи дилетантом в данной области, я, не мог чувствовать себя уверенно, и все-таки этот путь имел хотя бы отправную точку – показания мисс Стоунер, отнюдь не легкомысленного человека, и допускал какие-то предположения и варианты. Например, насчет содержания его работы. Занятиями наукой, что называется, себе в удовольствие, то есть в прямом смысле исследованиями без воплощения результатов в нечто осязаемое и имеющее спрос, займодателя не заманишь. Его средства можно привлечь только перспективой получения некого продукта, продажи которого обещали бы прибыль и относительно быстрое покрытие займа. Теоретически, наверное, врач может придумать лекарство чуть ли не от всех болезней, или хотя бы пообещать это. Этакие волшебные пилюли. Если подразумевалось предприятие именно такого рода, кого Ройлотт попытался бы заинтересовать в первую очередь? Не секрет, что в медицине большинство заверений подобного рода в конечном счете оборачиваются песнями шарлатанов. Чтобы рискнуть вложить деньги в некое чудодейственное снадобье, существующее в лучшем случае лишь в голове ученого, требуется помимо смелости еще и чутье, способное уловить запах больших денег в скромной, если не абсурдной на вид идее. В качестве наиболее подходящей кандидатуры мне представлялся человек не просто состоятельный, но и хваткий, обладающий достаточным воображением и способностью рисковать – настоящий делец с опытом дерзких, иногда даже близких к авантюрам операций. Где Ройлотт взялся бы разыскивать такого человека? В Лондоне? В Суррее? Или где-то еще? Искал сам или сделал так, что на него вышли? Обивал пороги, добиваясь своего уговорами, или разместил объявления о выгодном предложении в газетах? В любом случае, следы такой деятельности давно исчезли. Нужного мне человека, если он был вообще, оставалось вычислить единственно возможным путем – логически.

Тем временем поступили некоторые новости. Адрес, переданный Гонорией Уэстфэйл, помог сдвинуть дело с мертвой точки в Лондоне. Действительно, доктор Ройлотт пытался зарабатывать практикой там же, где проживала его семья. С коллегами он, судя по всему, был словоохотливее, поэтому в южном Кенсингтоне удалось найти сразу нескольких врачей, помнящих его. О планах амбициозного доктора из Бенгалии мнения были самые разные. Благодаря этим планам, а также оставленным на сей счет заявлениям, он и остался в памяти коллег спустя столько лет. Кого-то Ройлотт убеждал, что в скором времени обеспечит едва ли не все наши колонии противоядиями от смертельно опасных укусов тамошней живности. С ним соглашались, дело благородное. Некоторые ученые в области химии и медицины тоже, оказывается, работали в этом направлении. Ройлотт обещал опередить их всех, напирая на свой многолетний опыт и доскональное знание самых экзотических представителей азиатской фауны. Другие вспоминали что-то насчет чудодейственных средств – то ли мазей, то ли пилюль, которыми Ройлотт будто бы обещал завалить аптеки Лондона. Едва ли не от всего, начиная с подагры и заканчивая облысением.

По общему мнению, выскочка держался довольно нахально, насмехаясь над лондонскими эскулапами за их столичный жирок. Впечатление это вызывало разное. Кому-то нравилась его самоуверенность, ее считали необходимой в делах такого рода. Кто-то наоборот полагал, что Ройлотт растрачивает пыл не на то, что нужно, но ценил саму идею, сокрушаясь, что за нее не взялся кто-нибудь более целеустремленный и одаренный. А кто-то и идею считал надуманной и глупой, прожектерством в устах хвастуна. Доктора Ройлотта обвиняли и в тщеславии, и в безволии, и в недостатке знаний и таланта, и в том, что в качестве мотивирующей силы он избрал не благое дело, а отчаянное желание неудачника, обремененного семьей, вырваться из замкнутого круга, Неудачника, не желающего смириться, что он неспособен конкурировать честно, на том же поле где все. Ежедневная врачебная практика – тяжелый труд, Ройлотт же мечтал о патенте, который обогатит его и позволит обскакать всех, срезав дистанцию, как казалось некоторым, в недозволенном месте. Вот что мне удалось узнать о его намерениях, и ни слова о том, сделал ли он хоть шаг к их осуществлению. Не говоря уже о том, добился ли он хотя бы промежуточных результатов. Может быть, Гонория Уэстфэйл была права? Мечтатель? Угрюмый, каким запомнил его Сэйлз, потому что в Сток-Моран приехал уже сломленный человек? Чем он был удручен? Смертью жены? Заботами о дряхлеющем фамильном доме, навевающем уныние? Даже во фразах безжалостно иронизирующей Гонории любовь ее сестры к мужу представала весьма существенной силой. Но никто пока ни словом не обмолвился о том, любил ли он ее. Казалось только, что в Лондоне Ройлотт был другим, нежели в Суррее.

Собственно, при всем обилии отзывов существенного сдвига не случилось. Планы, только планы. Никто так в точности и сумел понять, насколько серьезным был этот человек. Доказывать это предстояло ему самому. Вместо этого он исчез, и, естественно, о нем не сожалели. Так же легко, как вопросы полиции вызвали воспоминания о Ройлотте, его забыли, едва он удалился в родное поместье.

В версии с опытами Ройлотта имелось нечто, что меня смущало. Согласно сведениям из Лондона, он жаждал приступить к работе тогда же, когда уверял коллег в грандиозности своих планов, то есть еще до того, как стал вдовцом. Но деньги ему понадобились совсем незадолго до собственной смерти. Что заставило его взять такую паузу? Смерть жены? Вряд ли он был так уж всецело поглощен воспитанием падчериц, вполне взрослых к тому времени. Мог ли этот человек загореться когда-то, затем угаснуть и, что было бы самым удивительным, спустя много лет, вспыхнуть вновь? Возможно ли такое хоть с кем-нибудь? Даже при условии появления какого-то нового фактора? Мечта сродни стареющему человеку. Не поддерживая сил на протяжении длительного времени, неразумно, да и бесчестно ожидать возрождения. «Поздно» – беспощадное слово, зачастую слишком поспешно и несправедливо применяемое, в случае вынашиваемой годами мечты попадает в самую суть.

Честолюбивые замыслы могли выродиться в бесполезное хобби, которым утешаются разочаровавшиеся и увлекаются бездельники – бесцельное содержание экзотического животного. Оправдаться следовало не только перед собой. Практичная натура Элен Стоунер не терпела праздности. Если Ройлотт был мягче и человечнее своего образа из рассказа, одно только вопросительное выражение ее спокойного невозмутимого лица могло побудить его к сочинению небылиц. Я сталкивался с подобными людьми и знаю такой взгляд. При всем его безмолвии, он требует к ответу. Что, если именно так и родился миф об исследованиях? Мисс Стоунер поверила бы отчиму, ибо ее рассудительный ум не допускал мысли, что разумный человек станет без всякой пользы держать в доме пресмыкающееся, тем более опасное. А я теперь бесплодно убиваю на это время.

Или же он вел исследования все эти годы, но поиздержался в связи с расходами? Быть может, продажа бумаг требовалась на нечто другое? Возможно также, что он действительно злодей, но Элен Стоунер как-то прознала про змею, и ему пришлось сочинить специально для нее историю про опыты. Ведь кроме нее никто до сих пор ни словом не обмолвился об этом.

В судебных слушаниях тем временем возникла пауза. Газеты за неимением свеженького обсуждали все то же. Очередной порции похвалы удостоился адвокат истца. На фоне его прыти странно скованными выглядели действия адвоката Армитеджа. Его пассивность кляли едва ли не все репортеры – публике хотелось настоящей схватки, а он раз за разом пропускал нападки Файнда мимо ушей. Еще в первый день я подметил странное выражение, которое иногда принимало его лицо. Искажение, вносимое гримасой то ли стыда, то ли брезгливости, длилось секунду-две, а потом мистер Диффендер брал себя в руки. Многие сетовали, что почтенный барристер уже не тот. Возраст берет свое. Почему Персиваль Армитедж избрал себе в защитники именно этого юриста? Оказывается, помимо всего прочего мистер Диффендер давний поверенный семьи, главную роль в которой играет мистер Джозеф Армитедж. Любопытно, что и здесь Дойл указал верную информацию. Мне вспомнились слова Элен Стоунер, которыми она обрисовала жениха в «Пестрой ленте». Из каких соображений ею был сделан акцент на том, что он сын дельца из Крейнуотера? Подсознательно выдала свои ожидания? Кстати, насколько успешного дельца? Действительно ли Персиваль Армитедж является вторым сыном этого почтенного джентльмена? Майорат уже не так распространен, как раньше, и все же в случае дележа наследства каковы шансы того, кто стоит не во главе списка? Чем будет расплачиваться Армитедж младший, если Мартин Ройлотт выиграет тяжбу? И чем этот вполне взрослый человек в настоящее время занят? Помогает старшему Армитеджу вести семейный бизнес или у него собственное дело?

Никогда еще мне не приходилось заниматься делом, фактически разорванным на две половины столь долгой паузой. Опасаясь, как бы обескураженность не стала главным чувством, сопровождающим расследование, суперинтендант все более настойчиво напоминал о готовности поддержать его всеми имеющимися ресурсами. Наконец, потребность в такой поддержке действительно возникла. По счастью, до того, как намеки на недовольство бездействием стали более очевидными.

Мои коллеги – такие же ищейки, занятые отловом убийц, воров и контрабандистов, так что по большей части нам приходится иметь дело с публикой грубой и незамысловатой. Да и сами мы, что и говорить, в этом смысле недалеко ушли, однако в штате специальной службы недавно появился некий субъект, то ли Бригс, то ли Крэбс, который до поступления в полицию успел послужить в каком-то банке. Его опыт уже пригодился в нескольких финансовых расследованиях. Ходили слухи, что он даже привлекался в секретном порядке Уайтхоллом для какого-то внутреннего разбирательства. Если заниматься деятельностью Джозефа Армитеджа всерьез, то такую работу можно поручить только этому Бригсу-Крэбсу. Ситуация усложняется еще и тем, что вместо приказа департамент в данном случае может лишь выразить просьбу, так что без поддержки начальства не обойтись. Бартнелл в ней не отказал, но полюбопытствовал, чем вызван интерес к отцу «нашего клиента».

– Надо бы изучить его манеру вести дела, – пояснил я. – К чему он склонен: давить или договариваться. Были ли сомнительные сделки, как решались спорные вопросы с конкурентами, связывался ли он с рискованными идеями и так далее.

– Ищете что-то конкретное?

– Пока только общее впечатление. Так сказать, портрет. Хотелось бы понять, с кем придется иметь дело, если мы прижмем его сына.

– Хорошо. Что-нибудь еще?

«Действительно, почему бы и нет? – подумал я. – Раз уж между ними есть связь, почему бы не связать их и с Ройлоттом?»

– Диффендер.

– Адвокат? – переспросил суперинтендант. – А что с ним?

– Мне бы тоже хотелось знать, что с ним. В последнее время он подвергается критике.

– Да, мне известно об этом.

– Непонятно, почему он не в своей тарелке. Объяснения газетчиков меня не устроили.

– Ясно. Но за этим придется обращаться в его инн. Откуда он?

– Из Темпла.

– Боюсь, столь деликатным вопросом придется заняться мне лично. Чтобы сообразить, как поаккуратнее это подать, мне нужно знать, что вас интересует.

– То же самое, что и со старшим Армитеджем. Стиль. Особенно мотивы, по которым он выбирает дела.

Я хочу понять этого человека, и мне интересно все. Кого он защищал, каковы итоги. Не гнушался ли браться за сомнительные истории. Сопровождались ли дела, которые он вел, шумихой, предполагали ли они легкую победу и быстрый взлет или были вызваны сугубо профессиональным интересом.

Мы молча смотрели друг на друга, думая об одном и том же. Воротила и его поверенный, привлеченный выпутывать его сына. Который женился на падчерице Ройлотта. Который искал средства. Которые теоретически мог получить от первого в этой цепочке.

Не слишком ли очевидная связь? Возможно, но я знать не знал бы о ней, если бы не совсем коротенькая фраза Гонории Уэстфэйл. И потом, очевидное не всегда означает неверное.

* * * * *

8 апреля 1892

– Да, это он.

– Вы уверены, мистер Сэйлз?

– Уверен, сэр. Это тот человек.

– С которым мисс Стоунер встречалась в номере вашей гостиницы, в том числе и в ночь смерти доктора Ройлотта?

– Точно так.

– Благодарю вас.

Для опознания человека вовсе не обязательно приглашать его на набережную Виктории. Можно воспользоваться тем, что он вызвался выступить в суде свидетелем. Информация о том, что адвокатом Армитеджа на сегодняшнее заседание заявлена дача показаний его клиентом, поступила еще вчера. Поскольку Сэйлз представлялся мне что называется «непростым клиентом», я не рискнул доверить кому-либо его доставку в суд и, дабы успеть к началу слушаний, выехал в Суррей с утра пораньше.

Несмотря на то, что зрение хозяина «Короны» за эти годы не ослабло, для нас были заняты места поближе к рампе, где в числе прочих допрашиваемых по делу давал показания Персиваль Армитедж. Мистер Сэйлз любезно уступил моей просьбе надеть захваченные мною дымчатые очки, чтобы не беспокоить своим пристальным взглядом свидетеля и не мешать ему вносить свой вклад в разбирательство дела.

Для появления в суде у Армитеджа нашлось целых два повода. Первый, действительно существенный, заключался в том, что из колоний подоспели резервы, такие необходимые в его сражении с Мартином Ройлоттом. Подтвердился факт удочерения его жены доктором Ройлоттом в пятьдесят девятом году, благодаря чему в очереди наследования произошли существенные перестановки не в пользу его оппонента. Собственно, вполне достаточным было бы ограничиться передачей соответствующего документа своему адвокату, чтобы тот в свою очередь ознакомил с ним суд. Но, то ли мистер Диффендер со своей неубедительной деятельностью нуждается в присмотре, то ли Армитеджу захотелось лично насладиться эффектом, который должна была произвести эта сенсационная новость на сторону истца, так или иначе Персиваль Армитедж явился в Олд-Бэйли собственной персоной, тем более, что, как я уже сказал, для этого имелся еще один повод. После того, как адвокат его противника буквально уничтожил Холмса на прошлом заседании, показав на незамысловатом примере, как непросто управляться со змеей, даже если требуется лишь переместить ее, неподвижную и кроткую, словно моток веревки, буквально на пару ярдов в сторону, стало тем более очевидным, что заставить животное перемещаться в определенном направлении, и затем обратно практически невозможно. Образ злодея, чье оружие было уличено то ли в неисправности, то ли в непредсказуемости, начал рассыпаться, что категорически не устраивало тех, кто был заинтересован в признании сюжета «Пестрой ленты» фактическим материалом. По счастливому для Армитеджа совпадению, именно в этот момент он «вспомнил» о давнем рассказе своей жены. Судя по всему, он был единственным, кому она «доверила» эту информацию. Некоторые детали этого рассказа даже в новых условиях фактического признания дрессуры змей маловероятной позволяли с тем же упорством настаивать на преступной деятельности доктора Ройлотта. Просто теперь он использовал животное не как тайного лазутчика, крадущегося к жертве под покровом ночи, а как мину или бомбу, подорваться на которой жертве предстояло ввиду собственной неосторожности. Эта остроумная идея Ройлотта показалась Армитеджу столь важной, что он решил немедленно поделиться своим воспоминанием с судом. Поспешность вылезла боком. Рассказ о трогательной любви девушки-ребенка и нежной гадины явно был детищем начинающего сочинителя, содержащим естественные для подобных случаев изъяны, и потому нуждался в том, чтобы по нему прошлось перо более зрелого автора, желательно с юридическим образованием. Но что-то вновь не сложилось в команде адвоката и его клиента. Пока Армитедж внимал со своего места сыпавшимся на него разгромным рецензиям, и под их влиянием на ходу старался улучшить качество своего продукта, мистер Диффендер с равнодушным видом взирал в зал. Тогда-то его пробегающий по рядам взгляд и зацепился за нас. Не то чтобы ему приглянулись очки Сэйлза. Очки как очки. Просто Сэйлз, пользуясь тем, что Армитедж стоит к публике боком и по большей части смотрит на его светлость, в сильном возбуждении пару раз довольно экспрессивно махнул рукой, будто все эти годы только и мечтал, что увидеться вновь с человеком, который когда-то переночевал в его гостинице. Подобное поведение в зале Центрального уголовного суда не приветствуется, однако интересовавшего меня мистера Диффендера требовалось в свою очередь тоже как-то заинтересовать, и хозяин «Короны», никогда доселе не бывавший в Олд-Бэйли и признательный мне за такое развлечение, охотно исполнил мою просьбу. К его несчастью, представление для него тут же и завершилось. Как только я убедился, что провокация сработала и адвокат не сводит с нас тревожного взгляда, мистера Сэйлза увели от греха подальше, так что когда бас судейского секретаря огласил окончание заседания, протолкавшийся сквозь толчею устремившейся к выходу публики Диффендер застал меня в одиночестве.

Кое-что мне уже известно. И о нем самом, и о его клиенте. Речь, разумеется, о постоянном клиенте, о мистере Джозефе Армитедже. Согласно сведениям Крибса-Брэгса старший Армитедж в сделках аккуратен и не стремится урвать все сразу. Дело его развивалось постепенно, без скачков. Он не участвовал в спекуляциях, не наживался на войне, голоде, эпидемиях и прочих бедствиях. Другими словами, Джозеф Армитедж из тех, кто, не отвлекаясь на курлыканье торчащего под облаками журавля, прибирает массивной, но ловкой клешней синиц одну за другой, пока лес не опустеет. Осторожность, не совсем то, что я ищу, но это было не единственным огорчающим обстоятельством. Старший Армитедж предпочитал осваивать более приземленные сферы. Иначе говоря, его интересовали мыловарение и кожевенное производство, но не медицина и не химия. Оснований, таких, которые бы соблазнили его вложиться в малознакомую и вероятно слишком рискованную для него отрасль, не просматривалось.

Что же касается адвоката, то в его практике не нашлось ничего, не то что предосудительного, но даже такого, что могло бы бросить хотя бы малейшую тень сомнения на его репутацию. Щепетилен донельзя. Никакой игры на публику и прочих дешевых приемов. Диффендер не гнался за известностью, избегал дел скандального характера, тех, что так любят газетчики и обыватели. В его карьере не было мерзавцев, пытающихся с его помощью откупиться от пострадавшей стороны. Похоже, что дела выбирались им по наличию деталей, малопонятных и незаметных для публики, тех, что могли представлять интерес лишь для человека, влюбленного в юриспруденцию. Попросту говоря, мистер Диффендер практиковал себе в удовольствие с тем значением этого слова, которое подразумевают профессионалы. А теперь он, судя по всему, столкнулся с делом, которое ему было не по душе.

Избрав тактику ответной экспансии, Холмс подал пример не только ушлым до склок газетчикам. Увещевать Мартина Ройлотта отныне никто не собирается. Его дядя, оказывается, преступник. Если он действительно препятствовал падчерицам унаследовать от матери их доли в том порядке, что прописан завещанием, это равносильно преступному отъему, по сути грабежу, значит, Мартин не вправе претендовать на них, пусть даже изначально эти доли отошли доктору Ройлотту. Персиваль Армитедж вполне усвоил эту нехитрую тактику и с пылом отпускал реплики, как минимум уничижительного толка в адрес отчима своей жены. Но почему при этом помалкивающий по большей части мистер Диффендер выглядел так, будто испытывал стыд за своего подопечного? Откуда этот страх угодить в капкан, если трава под ногами чистая? Или мне это мерещится, и у почтенного барристера всегда такое лицо?

Додумать эту мысль мистер Диффендер мне не дал.

– Послушайте, инспектор, что здесь происходит? Кто этот человек?

– Который?

– Тот, что был с вами.

– Пока что я при всем желании не могу вам это сказать. В интересах следствия.

– Какого еще следствия! – воскликнул мистер Диффендер. – У нас что, установлен факт преступления? Насколько я понимаю, имеет место обычная тяжба между наследниками. Какого черта полиция сует в это свой нос?! Дело закрыл коронер, если вы не в курсе…

– Я в курсе.

– … и до тех пор, пока Таккерс не вернет его вам на доследование, говорить не о чем.

– Строго между нами, мистер Диффендер…

– Я слушаю.

– Подтверждение факта преступления не за горами. Заинтересовавший вас человек скоро выступит свидетелем.

– Его информация как-то связана с моим клиентом? – спросил барристер с тревогой и нажимом одновременно.

– Напрямую.

– Как адвокат Перси, я должен знать, во что он вляпался! – выпалил мистер Диффендер решительно, будто перед ним был мягкотелый гувернер, покрывающий проделки его малолетнего сынишки.

– Как адвокат вы узнаете об этом последним. Как адвокат вы не хуже меня знаете, что полиция не играет на стороне защиты.

– Защита! – снова вскипел адвокат. Несмотря на то, что Мартин Ройлотт так и не выдвинул иск непосредственно Армитеджу, газеты для удобства, словно сговорившись меж собой, нарекли первого истцом, а второго – ответчиком, что не могло не раздражать моего собеседника. – Да где вы увидели обвинение?! Если Скотленд-Ярд готов опуститься до обслуживания этого авантюриста…, – мистер Диффендер оборвал фразу вынужденно, так как не знал, чем ее закончить, если начало окажется правдой. Внезапно лицо его сделалось страдальческим, будто ненавистные слушания возобновились. Он заговорил совсем другим тоном. – Послушайте, инспектор, в конце концов, я же имею право на некоторый минимум?

– Как заложник непредвиденных обстоятельств?

– Что значит, заложник?

– Я слышал, вы в хороших отношениях с мистером Джозефом Армитеджем.

– Ах, вот оно что! – чуть успокоился мистер Диффендер. – Если вы об этом… Да, я взялся за это дело по его просьбе, потому что знаю его много лет. Он мой давний клиент.

– Вы хорошо знакомы с его семьей?

– Неплохо. Догадываюсь, к чему вы. Да, Перси не лучший ее представитель, но не может же отец отвернуться от сына.

– Как и от отца его старый друг.

– Разумеется, – отчеканил мистер Диффендер, давая понять, что обязательства, о которых не принято распространяться, все еще существуют.

– Признаться, я в похожем положении. Может, мы смогли бы друг другу помочь?

– Даже если вам, инспектор, кажется, что я нуждаюсь в помощи, откуда эта уверенность, что я бы ее от вас принял? – возразил адвокат. – Или вы начитались обо мне в газетах? Если даже и так, я бы на вашем месте не полагался на вкус стервятников.

– Для меня важнее их нюх. Говорят, он их никогда не подводит.

– Благодарю за комплимент. Если, по-вашему, я труп, яснее картины просто представить нельзя. К чему тогда вопросы?

– Откровенно говоря, меня не устраивают объяснения насчет растраченного пороха. Сегодня ваш клиент попытался присоединиться к манере Холмса, чем меня несказанно порадовал.

– В самом деле?

– Так уж я устроен, что во всем желаю наблюдать логику. Конечно, он заслужил такую реакцию, но ведь вы позволили ему барахтаться в одиночку.

– По-вашему, я должен переставлять ему ноги?

– Мне кажется, при всей вульгарности подачи обвинение доктора Ройлотта в убийстве как версия ни в чем не уступает доводам противной стороны, пока ни то, ни другое не доказано и не опровергнуто. Поддержка этой линии выглядела бы вполне разумно, но вы упорно ее избегаете. В ситуации, когда речь идет уже об угрозе интересам не только клиента, но и семьи, которая вам не безразлична, вряд ли вас удержал бы единственный довод, что высказываться наперед плохо о покойнике неприлично.

– И что же меня удерживает? – мистер Диффендер все больше недоумевал, но раскрываться не спешил, ожидая этого от меня.

– Некие вполне конкретные сведения, игнорировать которые вы не можете. Как будто вам уже приходилось иметь дело с Ройлоттом, и у вас создалось иное мнение о нем.

– Инспектор, вы уверены, что нуждаетесь в моей помощи? Кажется, вам и так все известно. Мне остается только согласиться. Да, приходилось. Но не требуйте от меня слишком многого. Я всего лишь юрист, и занимался не столько самим Ройлоттом, сколько его делами.

– Думаю, я не сильно ошибусь, если предположу, что речь о кредите.

– Не так чтобы уж очень, – признал с усмешкой адвокат и через секунду добавил: – вообще нисколько не ошибетесь.

– Вы занимались проверкой платежеспособности?

– Разумеется! – поверенный Джозефа Армитеджа взглянул на меня с сомнением и несколько разочарованно. Он явно ожидал, что я осведомлен куда больше, во всяком случае до такой степени, что не стану прощупывать почву там, где только что вполне развязно топтался у него на глазах. Я понял, что еще немного, и он снова захлопнет створки. Можно ли добавить уверенности беспомощным фразам, лишив их хотя бы вопросительных интонаций? Я все же попробовал оставить крохотный вопросительный знак. Значок-крючок, выуживающий рыбу из пруда. Тихий затаившийся пруд, дно которого не просматривалось – таковым и был мистер Диффендер.

– Решение, как я понимаю, было положительное? Тогда как денег…

– Это уже меня не касается. Одобрение доктор Ройлотт получил, договор был подписан обеими сторонами.

В тоне и недосказанности мистера Диффендера было что-то, что наводило на мысль, будто удовлетворительная характеристика Ройлотта не абсолютна, а складывается таковой из сравнения. Как если бы не столько безупречен был Ройлотт, сколько сомнительным чье-то поведение в отношении него. Неужели это противопоставление?

– Итак, я вам помог, инспектор, – заговорил мой собеседник уже другим тоном. – А значит, вправе рассчитывать на ответную откровенность.

– При условии, что это останется между нами.

– Естественно. Что это за человек? Вы сказали, что он выступит свидетелем?

– Он готов присягнуть, что в ночь смерти доктора Ройлотта Персиваль Армитедж находился в той же гостинице, что и Холмс. Этажом ниже.

Мистер Диффендер втянул щеки, словно оценивал на вкус только что отпитую порцию кларета.

– Он не выходил оттуда?

– Во всяком случае, не на глазах свидетеля.

– А такое возможно?

– Да. Это возможно.

– Но не подтверждено? Что ж, – адвокат еще раз взвесил, распределил и даже посмаковал полученную информацию, – не так плохо, как я опасался. Ох уж эти ваши штучки, инспектор! Нагнали на меня страху, а?!

– Мы работаем над этим, – улыбнулся как можно невиннее. – Над этим делом, я хотел сказать.

– Но сейчас говорить не о чем.

– Ваш клиент уклонился от дачи показаний.

– Перестаньте, никто его к этому не обязывал.

– Свидетель, которому есть что показать…

– Должен явиться сам, знаю! Но что он мог показать, если просидел всю ночь в номере?

– Крик покойного слышали из куда более удаленных мест. Он мог прийти к коронеру, как все.

– Послушайте, – примирительно заговорил мистер Диффендер. – Это, конечно, до некоторой степени прискорбно, но надеюсь, все как-то объяснится. Приемлемым образом. Перси кто угодно, только не убийца. Предполагать такое просто смешно!

– Как раз об этом мне и надо с вами поговорить. Понимаете, мне отнюдь не хочется выглядеть смешным.

– Надеюсь, что так.

– В связи с этим у меня к вам просьба.

– Я уже начинаю бояться ваших просьб, инспектор.

– Чтобы мне не попасть впросак с мистером Армитеджем…

– Которым из них?

– Все равно. Дабы не устроить конфуз и не развеселить до колики всю эту столь близкую вам семью, я должен воспользоваться вашим советом.

– Каким еще советом? – с тревогой переспросил адвокат, взявшись перебирать в памяти, не сказал ли он чего лишнего.

– Который вы мне сейчас дадите. Послушайте, полиции так или иначе придется иметь дело с Персивалем Армитеджем. В связи с этим я прошу вас только об одном. Речь не о разглашении семейных секретов. Боже упаси! Исключительно во избежание неприятных сцен, то есть во имя всеобщего блага, расскажите мне, что это за человек. Какой подход к нему избрать, чтобы мы смогли прийти к пониманию? Мне кажется, вы имеете представление о нем, как о яблоке, укатившемся далеко за пределы видимости яблони. И именно такая разница между отцом и сыном огорчает вас.

– Ох, вы и хитрец! – прищурился почти с восторгом мистер Диффендер. – Почему бы вам в вашей манере не подкатиться прямо к яблочку и не поинтересоваться у него, каково оно на вкус?

– Придет еще время, можете не сомневаться.

– Ладно, извольте. Кое-что, думаю, для вас будет не лишним. Как вы верно подметили, я вижу разницу. Не стоит объяснять вам, в чью она пользу. Мистер Джозеф – человек безупречной репутации, в высшей степени порядочный, хотя в его делах сохранить абсолютное достоинство, поверьте, не так просто. Перси же таков, что может показаться куда хуже или куда лучше, чем он есть на самом деле. Вам, безусловно, подойдет первое, ибо вы, как вижу, не склонны идеализировать людей. Возможно, вы сочтете его падшим человеком, чуть ли не абсолютным злодеем, но, уверяю вас, это не так. До тех пор, пока мне удается сохранить эту надежду, я, как уже сказал, исключительно ради доброго имени его отца буду защищать этого шалопая, нравится мне это или нет.

– Как я понимаю, поведение сына не столько однозначно предосудительно, сколько противоречиво? Это же можно отнести и к его натуре?

– Естественно, противоречивая натура и определяет всю неоднозначность его поступков. Добрый обаятельный малый и одновременно злой, иногда до жестокости, бессердечный отталкивающий тип. Под его добротой я вовсе не имею в виду то, как ловкач, дергая за нужные струны, умудряется растопить сердце старого дурака, вроде меня. В том-то и дело, что в такие минуты Перси действительно добр. Какая-то сентиментальность пробуждается в нем будто ниоткуда, но потом точно так же куда-то исчезает. Я ясно излагаю?

– Ясен смысл отдельных фраз, куда сложнее понять сочетание того и другого.

– Вам кажется это невозможным? – усмехнулся барристер. – И тем не менее. Вы просили сами, я могу продолжить. Умный – безусловно, весьма умный и одновременно легкомысленный. Способен как придумать нечто уникальное, так и отмочить откровенный ляп, шлепнуться в грязь, что называется. Хитрый и простодушный. Может обвести вас вокруг пальца, но и сам попадется на простецкую уловку. И так во всем.

– Коль он соткан из противоречий, в случае, если он меня в чем-то переиграет, следует ли рядом искать и ошибку?

– Очень может быть. Причем неизвестно, что окажется весомее. То, в чем он вам с блеском утер нос, или то, где с треском провалился.

– А наоборот? Если я прихвачу его за жабры…

– Надеюсь, что он вывернется. Что-нибудь придумает. – Мистер Диффендер прервал внезапный даже для меня поток откровений, и грустно улыбнулся. – Простите, инспектор, я и так сказал вам больше, чем следовало бы. Надеюсь, это не приведет к чему-то, о чем я пожалею.

* * * * *

9 апреля 1892

– Вы читали газеты? – довольно чопорно спросил меня суперинтендант. Дело было ближе к полудню.

– Утренние? Еще нет, – ответил я.

– Ну, конечно, – согласился шеф, сочувственно качая головой. – Вам же было не до них.

– Почему? – удивился я такому утверждению.

– Потому что вряд ли вам удалось поспать этой ночью. Вот. Прочтите, вам понравится.

Если начальник гарантирует удовольствие, это как минимум настораживает. Не обратив внимания, что за газета, я развернул ее и прочел следующее.

«КРИЧАЩИЙ ЭКСПЕРИМЕНТ. Минувшей ночью Сток-Моран, сколь зловещий, столь и знаменитый, вновь, как и четыре года назад содрогнулся от ужасающего крика. «Почему «как четыре года назад»? – непременно удивится наш читатель. – Ведь, благодаря мистеру Паппетсу, этой весной крики из его поместья раздаются регулярно, да еще и по нескольку раз за ночь!» Все дело в том, что с некоторых пор последний сеанс представлений в Сток-Моране заканчивается в первом часу ночи. Так было сделано по договоренности с местными жителями, дабы ночью они могли еще и некоторое время относительно спокойно поспать. Договоренность соблюдалась неукоснительно вплоть до нынешней ночи, когда (точно как и четыре года назад, вынуждены мы повторить!) ровно в три часа раздался дикий вопль, от которого проснулась вся округа. Правда, на сей раз за исключением Арчибальда Сэйлза, чья гостиница расположена буквально в двух шагах от дома, все более заслуживающего репутацию проклятого. Отсутствие какой-либо реакции со стороны хозяина «Короны» могло бы показаться странным, однако оно же и послужило подсказкой, ибо мистер Сэйлз в это самое время оказался чрезвычайно занятым. Выяснилось, что он принимал участие в испытаниях, проводимых Скотленд-Ярдом с целью, о которой можно только догадываться, так как представители полиции на сей счет хранят гробовое молчание. Как и мистер Сэйлз, с явным торжеством на лице продемонстрировавший нам твердое намерение соблюсти требование неразглашения информации о том, в чем он с такой гордостью участвовал. По счастью, нашлись куда более щедрые свидетели, благодаря которым мы имеем возможность радовать своими репортажами читателей, в том числе таких, как мистер Сэйлз. Поскольку испытания заняли гораздо больше времени, чем реальные крики доктора Ройлотта когда-то, некоторые любопытные, привлеченные ночными воплями, успели прибыть на место и кое-что рассмотреть. А именно тот самый священник из удаленного домика, которого подобные звуки разбудили четыре года назад, благодаря чему он оказался увековеченным в «Пестрой ленте». Младший приходской священник, преподобный Флинматрик добирался до Сток-Морана из того самого удаленного домика, и тем не менее поспел первым и сообщил нам наиболее полную информацию.

Преподобный дошел до парка, но побоялся идти в дом, поэтому влез на дерево. Таким образом, совершенно случайно ему удалось расположиться на прямой линии точно посреди между домом и гостиницей. Когда он убедился, что крики повторяются через равные паузы, его посетила догадка, что он явился в разгар необычного эксперимента. Судя по всему, его участники разбились на две группы и расположились напротив друг друга – в Сток-Моране и в «Короне». Группы обменивались между собой точно тем же сигналом, что когда-то придумал Шерлок Холмс. Только на сей раз в Сток-Моране было задействовано два окна, вернее две комнаты с выходящими на «Корону» окнами. В средней, которую принято называть комнатой Джулии Стоунер, окно было постоянно открыто. Время от времени в нем появлялся констебль с зажженной лампой, после чего с задержкой в несколько секунд из комнаты, в которой когда-то жил доктор Ройлотт, раздавался истошный вопль. Испытания затянулись, так как было произведено несколько попыток с применением разных препятствий для распространения звука, в качестве которых выступали ставни и окно в комнате покойного доктора, а иногда и вовсе без них. Так несколько криков было исторгнуто при открытых ставнях и поднятом окне. В таких случаях преподобному удавалось рассмотреть в глубине комнаты «крикунов», полицейских местного участка, кричащих поодиночке, а иногда группами. У единственного светящегося окна на первом этаже гостиницы стояли вдвоем мистер Сэйлз и человек, в котором его преподобие узнал инспектора Лестрейда, посещавшего недавно, что называется, без лишнего шума Летерхэд (в этом месте я чертыхнулся). Судя по тому, с каким видом мистер Сэйлз то отрицательно крутил головой, то наоборот охотно кивал ею, именно он и выступал оценщиком доносящихся звуков. Нам удалось перехватить инспектора на его обратном пути в Лондон, однако он отказался давать какие-либо комментарии, сославшись на позднее время и необоримую сонливость. Что бы ни заявляли в будущем представители Скотленд-Ярда насчет распространения слухов и прочего, мы вынуждены заранее предупредить, что такое игнорирование нашей роли в информировании общества не оставляет нам выбора, кроме как излагать собственные версии случившегося».

– Ну и как?

– Быстро работают, – все что оставалось сказать мне.

– Они действительно видели вас там? Газетчики.

– Ума не приложу, как они туда попали.

– По-видимому, их вызвал его преподобие, будь он неладен. Господи, прости меня!

– С дерева?

– Ну, не знаю! – слегка вспылил шеф. – Это вы должны объяснять, а не я. Возможно, ваши вопли долетели и до их ушей. Много сбежалось народу?

– С учетом времени суток больше, чем я ожидал.

– А вы рассчитывали, что все пройдет в камерной обстановке?

Я промолчал.

– Приятно быть героем репортажа? – поинтересовался Бартнелл вежливо, но без поддержки, которую обычно оказывают попавшим в переплет.

– Вы же сами читали, я сделал все, что мог, – ответил я, подразумевая свой отказ от комментариев, раздосадовавший газетчиков.

– Ну а для меня-то вы, надеюсь, хотя бы сейчас сделаете исключение? Не очень удобно узнавать о действиях собственных подчиненных из газет.

– Откровенно говоря, я проверял столь нелепое на первый взгляд предположение, что постеснялся о нем говорить.

– О том, что крик мог быть услышан только при открытых ставнях?

– И поднятом окне.

– Ну, как теперь ясно, не такое уж оно и нелепое. Это точно? Ваш Сэйлз охотно кивал именно при таком раскладе?

– Он утверждает это достаточно уверенно.

– Хорошо. Допустим, окно и в самом деле были открыто. Что дальше?

– В апреле еще вовсю топят, тем более ночью. А в том году апрель был особенно холодным.

– Откуда вы знаете?

– Это многие отмечают, я специально сверялся. Тот же Сэйлз точно помнит, что его собственное окно в ту ночь было закрыто.

– Зачем Ройлотт открыл не только ставни, но и вдобавок окно?

– Он или кто-то другой. Мы добились нужного результата только тогда, когда орали трое человек.

– Ройлотт мог вопить за троих? – позволил себе осторожное допущение суперинтендант. – Говорят, это был крупный мужчина.

– Трое, включая констебля Стоунза, – уточнил я.

– Акцент на этом имени что-то означает?

– Только то, что это тоже весьма крупный мужчина. Охотничий рожок – детская свистулька по сравнению с его глоткой.

– Но это же абсурд, – суперинтендант. – По-вашему, вместе с Ройлоттом кричал еще кто-то? Зачем?

– Может, не вместе, а вместо?

– Тем более непонятно. И кто же они – Холмс, доктор Уотсон и кто-то третий? Мисс Стоунер сгодится в качестве вашего Стоунза? А главное, почему?

– От ужаса. Может, они закричали все вместе, когда вошли к нему увидели его мертвым?

– А он, значит, умер тихо? При открытом окне? Околел от холода во сне, так что ли?

– Я это к тому, что, если он не кричал, они могли обнаружить его не обязательно сразу после смерти.

– Резонно. Получается, время смерти неизвестно, поскольку крик с нею не связан? Очень интересно.

Но как преподобный ухитрился рассмотреть и вас с Сэйлзом в «Короне», и ваших людей в Сток-Моране? У него что же, птичье зрение?

– И такая же шея, – добавил я не без досады, вынужденный признать, что с непростой задачей смотреть одновременно в обе стороны преподобный справился превосходно.

– А как отнесся к этой вашей затее Паппетс?

– Этот тип ужасно тщеславен, так что здесь нам повезло.

– Только не скажите, что он был счастлив участвовать.

Ему лестно оказывать содействие следствию, тем более, что затея была в его духе.

– То есть он присутствовал там?

– Да, крутился возле нас.

– Подслушивал?

– Не мог же я его выгнать из собственного дома.

– Не разболтает?

– И без него есть кому разболтать.

– Преподобный Флинматрик? – нахмурился суперинтендант. – Видно, скучновато ему в удаленном домике. Кстати, я слышал, Паппетсу хватает проблем с местными жителями.

– Да, но он обещал все уладить.

– Вы не опасаетесь, что ваш опыт наведет кое-кого на мысль, что мы идем по его следу?

– Скажу честно, как по мне, лучше бы его преподобие оглох в своем домике еще тогда, четыре года назад.