Из дневника доктора Уотсона

10 апреля 1892

Наконец-то я могу приступить к изложению истории своего знакомства с обитателями Сток-Морана, то есть к самому началу! Теперь-то многое станет понятным, и не только для читателя. Мне тоже предоставляется прекрасный повод, вспоминая те далекие события, как-то переосмыслить их.

Как бы мне хотелось начать с Джулии Стоунер! С этой удивительной и по-своему прекрасной девушки, понять которую, может, было и не просто, но если бы вам это удалось как мне… Да, вот так вот взять и сразу с радостью от одного только воспоминания, вызванного ее именем, приступить к рассказу о ней. Как только берешься за изложение какой-нибудь истории, особенно, давней, обнаруживаешь, что о чем-то хочется рассказывать, а о чем-то не очень. Мне предстоит тяжелый труд. Придется рассказать обо всем, в том числе и о том, что лучше бы забыть навсегда. Не удивительно, что я испытываю соблазн облегчить себе задачу хотя бы вначале – рассказать о самом светлом человеке в Сток-Моране, а может, и во всем Суррее, хотя я никого не знаю в этом краю. Это было бы правильнее во всех смыслах, кроме единственного. Хронологии. Я решил, что хотя бы в этой части нашей истории буду последователен. Если бы хронологически Джулии удалось опередить остальных членов семьи и первой преодолеть дистанцию от Суррея до Лондона, возможно, остальных участников забега я бы и вовсе не стал дожидаться, и тогда все сложилось бы совершенно по-другому. Но все началось с доктора Ройлотта.

Следует учесть, что все это происходило еще до нашего знакомства с Холмсом, вот насколько давно. Прозвище «доктор» закрепилось за мною уже тогда из-за моей страсти к медицине. Желание осилить эту великую науку, ну, или хотя бы экзаменатора при поступлении в колледж, с годами не ослабевало. Сколько было попыток, уже и не упомню. Возможно, приятели, наградив меня этим прозвищем, подразумевали и некоторую иронию, но мне оно все равно нравилось, прозвище то есть – и из-за солидности, и из-за того, что отчасти отражало мою натуру, отдавало дань моим устремлениям, пусть и не ушедшим дальше экзаменационной скамьи. Нравилось настолько, что однажды я набрался храбрости и повесил соответствующую табличку на своей двери. Доктор Уотсон. И пусть. Только первые пять минут страшно. Во-первых, вовсе не обязательно, что тотчас все набегут с болячками. Очень может быть, что тебя и вовсе не заметят, хоть и доктор, ну и что? И потом, не написано же, какой именно. Я всегда могу спросить, в чем проблема, с чем пожаловали, и сказать, что с этим не ко мне. Я другой доктор, по другим болезням. Какой именно? А зачем вам? Бегите, ищите своего врача, по вашему вопросу и не тратьте время: умереть можно в любую секунду, а мне такие сюрпризы не нужны – я доктор, а не патологоанатом. Так я и жил. Сначала удивлялся, как долго не интересуются, по каким вопросам я доктор. Даже обижался немного. А потом забыл. Настолько, что перестал замечать табличку, которую в первое время натирал до блеска. Натирал, пока никто не видел. Чаще ночью. А тут и сам стал в упор ее не видеть. Пока однажды в мою дверь не постучали, чтобы спросить меня именно об этом. Дело было весной восемьдесят шестого года. Удивительно, но это был тоже доктор. Доктор Гримсби Ройлотт. По счастью, он представился, а я, хоть и растерялся в первые секунды, все же сообразил попросить уточнить, что именно он за доктор. Так вперед него я узнал самое важное о своем собеседнике, и это преимущество позволило мне сделать ловкий ход. Я и раньше представлял себе, что начинающему медику, то есть имеющему вместо образования и лицензии одно только призвание, лучше всего начинать карьеру с психиатрии. Набраться опыта, научиться гладить чужую руку, произносить мягким голосом утешительные слова, интересоваться, какое сейчас число и месяц (главное, самому быть в курсе), а потом уже перейти к более серьезным специальностям. В самом деле, если вы не специалист, то есть как и я не только ничего не закончили, но и никуда не поступили, но у вас есть непреодолимая тяга к врачеванию, то есть постоянное навязчивое желание оказывать всем и всюду всяческую медицинскую помощь, то безопаснее прежде всего для самих же больных будет, если вы обнаружите в себе психиатра, а не, допустим, хирурга. Вам не придется отрезать ничего лишнего, то есть такого, что, как потом выяснится, могло еще здорово послужить. Вы не навредите, и вам не придется три часа отстирывать замызганный кровью с присохшими чужими органами халат. Кроме того, это еще и увлекательное занятие, тонкое и непредсказуемое. Гораздо интереснее, чем лечить запоры или слизь в ушах, ибо будоражит любопытство и азарт. В самом деле, почему бы не психиатрия?

Психиатры очень долго и задумчиво рассматривают пациентов, иногда из деликатности, дабы не обидеть, не спешат озвучить диагноз. С подагрой или чахоткой всякий смирится, а вот утверждение, что ты шизофреник или тем более психопат, может того же психопата порядком вывести из себя, поэтому психиатры вынуждены думать о своей безопасности, и к этому все относятся с пониманием. Скрытность и уклончивость психиатров настолько распространена и общеизвестна, что без этих качеств ты скорее шарлатан. Разоблачить поддельного психиатра вроде меня может только настоящий, да и то, если только догадается попросить показать диплом. Который я потерял при частых переездах, так как практика у меня обширная. Не верите, проходите мимо. Не занимайте мое время, психический пациент ждет меня, нервничая с каждой минутой все более. Таков у меня был заготовлен ответ. И когда доктор Ройлотт назвался врачом общей медицины, то есть обычным, так сказать, лекарем, я с радостью отрапортовал, что перед ним самый настоящий психиатр. И уже собирался добавить про незадачу с дипломом, но он почему-то им не заинтересовался. Много позже я понял, почему, а тогда этот факт меня только порадовал.

– В таком случае именно вы мне и нужны, доктор Уотсон. Как насчет прогулки в Суррей? Прочистите легкие от вашего лондонского тумана.

Почему-то все жители предместий и еще дальше от Лондона страшно озабочены нашим туманом и состоянием наших легких. Более того, они умудряются связывать эти вещи между собой, одновременно вместе с тем горячо одобряя курение. Даже будучи серьезными врачами, как доктор Ройлотт. В случае, когда вас нужно выманить в какую-нибудь глухомань, решающим аргументом всегда является тот факт, что уж там то, где тоска и уныние снедают даже овец, с вашими легкими случится нечто невероятное. Правильно, они прочистятся как дымовые трубы от щетки трубочиста. Чтобы по возвращении в грязный и ужасный Лондон забиться копотью и смрадом нашего невыносимого тумана вновь. Так и зовут: «ваш туман» и не иначе, будто это наша собственность или часть нашей натуры.

Конечно, при желании я еще мог отвертеться. Сказать, что пошутил, что я доктор астрономии или права. Но как доктор права я должен был бы знать, что за такие шутки уважающие себя люди могут и засудить, а потому лучше так не шутить. Спрятавшись же в тени космических тел, я рисковал тем, что мое прозвище окончательно превратится в нечто сугубо риторическое. Настолько, что практической пользы от таблички на двери будет едва ли больше, чем от эпитафии на надгробии. Не то чтобы я надеялся на этом заработать. Нет, под практической пользой я имел в виду возможность хоть как-нибудь, хоть немножечко пусть самым скромным образом проявить эту свою наклонность. Чтобы не только называться уже опытным доктором чего-то там, но и познать, наконец, такую вещь как удовлетворение.

– Необходимо, чтобы вы осмотрели мою падчерицу, – продолжил тем временем доктор Ройлотт. – Есть основания предполагать у нее серьезнейшее психическое заболевание.

К тому времени я полагал себя начинающим психиатром не совсем на пустом месте. Как-то в книжном магазине мне удалось полистать толстый справочник душевных болезней. Так что я не понаслышке знал и про буйное помешательство, и про тихое безумие, и про паранойю, отягченную легким недоверием, и про лунатизм на старую и растущую луну, а также полнолунный и куда более редкий новолунный… А еще про невротические тики, падучую до упада, манию преследования, манию величия, манию маний, всяческие фобии, маразматические инсинуации и даже про размягчение мозга. Да, не понаслышке, ибо, хоть у меня и не было времени читать про симптомы, тем не менее, я тщательно ознакомился с оглавлением и запомнил большинство из этих названий. Может, конечно, что-то и напутал, но многие из них говорили сами за себя.

Я очень надеялся, что мой гость назовет что-нибудь из этого списка и тем самым заранее раскроет карты, чтобы мне было легче искать то, с чем уже определились. Потому что, сколько ни прячься за загадочностью, сколько ни напускай туману (не «нашего» лондонского, а «нашего» психиатрского), все равно когда-нибудь (и желательно до кончины пациента) придется что-то выдать, что-нибудь хоть отдаленно похожее на диагноз или осторожное предположение. Обычно больные и их родственники такой радости, подсказки то есть, не доставляют, напротив, сами просят подсказать. Хнычут, мол, доктор, что у меня?

Доктор Ройлотт успокоил меня, что все очевидные признаки глубочайшего психического расстройства налицо, и что ломать голову особенно не придется. Я сам очень скоро во всем убедюсь. И что я всегда при самом малейшем затруднении с диагнозом могу рассчитывать на его безграничную помощь.

Приободренный тем, как благополучно все складывается, я согласился, и помощь не замедлила появиться. Всю дорогу доктор расписывал мне ненормальные странности и сумасшедшие чудачества своей падчерицы, чтобы я был готов заранее и не слишком испугался, когда приму ее в свои руки. По-видимому, я производил впечатление довольно робкого и застенчивого психиатра, потому что он переживал, что я не смогу избежать замешательства, например, когда Джулия (так ее звали) покажет мне язык.

– Очень хорошо, – обрадовался я. – Мне как раз потребуется осмотреть ее язык.

– Она покажет его вам, не интересуясь, нужно вам это или нет.

– Почему? – не понял я.

– Потому что она так поступает со всеми. Осечек не бывает.

По словам Ройлотта, болезнь Джулии состояла из активной и пассивной фаз, которые сменяли друг друга. Периоды буйного веселья, чрезмерной игривости, пугающей навязчивости, а иногда и немотивированной агрессии уступали место более затяжным отрезкам апатии и бессилия. Мое появление по замыслу Ройлотта должно было прийтись на активную фазу, чтобы я мог лично убедиться, что он ничего не преувеличил в своем описании, включая самые яркие эпизоды поведения его падчерицы. Еще вчера она бесновалась от всей души. Правда, утром ее пыл начал стихать, но Ройлотт надеялся, что успеет доставить меня в свой дом к моменту, когда в демонстрации поведения больной еще будет присутствовать смысл. Тогда я сам увижу, что это никакие не выдумки – Джулия действительно скачет до скамейки в глубине парка на одной ноге, действительно, спрятавшись за деревом, подает разные звуки – подражает крикам птиц или человеческим голосам. Или наденет на голову вместо шляпы что-нибудь менее подходящее, например, наволочку. Смеется без причины, плачет без причины и дерется тоже без особого повода. Может заехать кулаком в ухо почти на ровном месте, что, как я должен понимать, всегда выглядит несколько неожиданно и потому, из-за того, что защита оказывается захваченной врасплох, производит самый сокрушительный эффект даже с крепкими мужчинами. А Джулия не имеет привычки выбирать, кто перед нею. Достается всем. Одним словом, она производит самые разнообразные выходки, за которые Ройлотту страшно неловко перед всеми, кто посещает его поместье Сток-Моран. Впрочем, таковых почти не осталось. Но иногда Джулия в периоды, когда не пребывает в апатии, наведывается под присмотром сестры к их тетке в Хэрроу, и там тоже случались уже не раз шокирующие сцены. Разумеется, такое неприятное положение не может больше продолжаться.

Не имея соответствующего заключения психиатра, несчастный доктор Ройлотт вынужден сгорать от стыда и пожимать плечами, тогда как, если бы оно у него было, давно бы уже отпали все вопросы. Как говорится, больная, что с нее взять, вот и бумага, можете удостовериться. Разумеется, диагнозом он не намерен ограничиться. Если бедняжка больна, я, как он надеется, займусь ее лечением, хотя возможно, уже поздно что-либо изменить. Пока же такого заключения нет, все это выглядит очень странно, даже вызывающе. То ли Джулия дурачится себе в удовольствие, что как-то поздновато в ее возрасте, с учетом того, что ей стукнуло тридцать, то ли издевается, и тогда не следует давать ей спуску, то ли еще что-то. В общем, следует разобраться, наконец, и выбрать что-то одно, для чего меня и пригласили.

Растроганный таким доверием, я решил сразу же начать оправдывать его по мере сил. Пусть я и не увидел пока пациентку, информацию уже можно собирать, и чем дотошнее я буду, тем большее впечатление произведут мои первые действия. Чтобы выглядеть опытным врачом, нужно всегда перебивать рассказчика наводящими вопросами и уточнениями. Это я уяснил еще на экзаменах, потому что там именно таким образом поступали со мною, из-за чего все так плачевно для меня заканчивалось. Поэтому я бесконечно перебивал, одергивал, встревал и путал доктора Ройлотта. Меняет ли ногу Джулия или всегда скачет на одной и той же? И на какой именно? Плохо, конечно, что он не догадался обратить внимание на этот важнейший нюанс. Ну, ладно, а почему только до скамейки? А как же в обратную сторону? Хм. Так все дело в деревьях? Тех, что возле скамейки? За ними удобно прятаться, чтобы оттуда человеческими и птичьими голосами распугивать людей и птиц. Поэтому возвращаться Джулия не спешит. Так, шаг за шагом, мы продвигались в формировании картины заболевания.

В итоге, доктор Ройлотт так старался подготовить меня к чему-то потрясающему, что перестарался: даже если бы я столкнулся со всем, что мне с таким предвкушением было описано, то сильно бы не удивился. Подумаешь, язык показала! Не нож же из-за пазухи вынула. Вот если бы Джулия тихонько поднесла к моему лицу топор, чтобы я его получше рассмотрел, и так еще посмотрела бы со значением, меня конечно проняло бы, а так… И все-таки пренебрегать хотя бы самыми необходимыми мерами безопасности не стоило. Я как можно небрежнее поинтересовался, достаточно ли надежно привязана Джулия для встречи со мною? И не сумела ли она освободиться от пут, пока ее отчим ездил в Лондон, не перегрызла ли цепь? Но доктор успокоил меня.

– Что вы! У Джулии прекрасный нрав. Она сама доброта, просто золото, а не характер. Мы с ее сестрой Элен… забыл сказать, психиатр Уотсон, у меня две падчерицы… так вот, мы с Элен страшно переживаем и хотим ей помочь, хоть ее заболевание и неизлечимое. Впрочем, я уверен, вы сами все увидите и мигом разберетесь.

Понемногу это подсаживание на пони, на которое я и сам бы смог взобраться, это подталкивание к результату стало меня раздражать. Ладно, я знаю, что я не психиатр, но он-то – нет! Зачем он мне все разжевывает? И так ли все очевидно с его падчерицей? Однако, несмотря на нарастающее неудовольствие, я все же не забывал об осторожности, которую обязаны соблюдать все те, кто зарабатывает себе на жизнь скромной в своей величине практикой.

Когда мы, наконец, приехали, выяснилось первое серьезное затруднение. Расчет Ройлотта не оправдался: Джулия успела угомониться или, выражаясь языком психиатров, перейти в пассивную фазу. Нашим глазам открылась почти идиллическая картина. Тихая девушка в нежно белом платье смиренно сидела на лугу возле небольшого пруда. Увидев, что из-за первого ее не видно, а из-за второго не слышно, я было предложил отложить осмотр временно вылечившейся больной и дождаться очередного фейерверка, но Ройлотт решительно замотал головой. Хватит ждать, так бесконечно продолжаться не может, все измучены и тоже скоро сойдут с ума, по-настоящему, даже если она прикидывается. Пора с этим разобраться, нужно положить этому конец раз и навсегда! Чему? Неизвестности. Наблюдайте, психиатр Уотсон, то, что есть. Раз уж приехали. Не возвращаться же вам в свой туман не солоно хлебавши. Вечером разберемся, что вы высмотрели. В таком состоянии, если хотите знать, она тоже по-своему чокнутая. Даже молчит она не как все нормальные люди. И смотрит не так, и улыбается, так что оторопь берет, если присмотреться. Приступайте!

Я был вынужден подчиниться, испытывая при этом смешанные чувства. С одной стороны, я избежал внезапных нападений, что по-своему не могло не приободрять. Необходимость постоянно держать руку возле уха или челюсти, а возможно и наносить ответные удары прямиком в миловидное лицо неизбежно привела бы меня в смущенное состояние и отвлекала бы от работы. Наблюдать тихого пациента по-человечески куда приятнее, но, с другой стороны, я же врач! И должен учитывать, что теперь состояние Джулии будет выражаться куда менее красноречивыми признаками и соответственно даст гораздо более скудную пищу для размышлений.

Еще одно существенное преимущество психиатра перед другими врачами состоит в том, что он работает в куда более приятных условиях. Ему не приходится склоняться над пропахшей медикаментами и заживо гниющей плотью койкой больного, вдыхать его пышущее жаром заразное дыхание, вылавливать скользких пиявок из банки, чтобы водрузить их на немытое тело. Вместо всего этого он уводит пациента в какое-нибудь живописное место вроде парковой аллеи или поляны со скамейкой в саду, желательно в хорошую погоду, чтобы поговорить с ним по душам. Сначала ни о чем. Так, познакомиться. Тем более, что душевнобольные часто оказываются куда более интересными людьми, чем все остальные, включая даже психиатров. Если обладать скромностью, как я, отсутствие высокомерия позволит очень быстро наладить приятельские отношения в кругу, который у большинства вызывает предубеждение. А уж если твой пациент вдобавок еще и симпатичная молодая девушка… В общем, я не видел причин откладывать лечение, и мы и пошли с Джулией в парк, кстати, тот самый, где находилась пресловутая скамья. Не имея под рукой того самого помощника, толстого справочника, я мог действовать только методом исключения, то есть отбрасывать один за другим самые неподходящие в моем понимании болезни.

Джулия выглядела глубоко погруженной в себя, это сказалось на ее разговорчивости, но вместе с тем она не смотрела подозрительно исподлобья, не пряталась от меня за деревьями, поэтому паранойю и манию преследования я исключил сразу же. Но дальше с выводами не заладилось.

Я чувствовал, что она, как бы выразиться… несколько другая. То есть не такая, как все. Хотя на первый взгляд она не очень-то отличалась от обычного замкнутого или застенчивого человека. В ее поведении не было ничего предосудительного. Она не противилась моей просьбе показать язык, не отказалась от прогулки, хотя за все наше маленькое путешествие по парку мне не удалось вытянуть из нее больше десятка слов. По большей части она смотрела вперед, или куда-то внутрь себя. Если ее взгляд отвлекался от созерцания не ведомой мне внутренней картины, мне удавалось перехватить его, встретиться с нею глазами, и тогда мне доставалась молчаливая слабая улыбка. Кто передо мною? Глубоко больной душевно человек или просто несколько опечаленная сиюминутными проблемами особа, все еще пребывающая в девичестве? А может, сломленная несчастная, утратившая веру в свои силы едва ли не на всю оставшуюся жизнь? К ней подходило и то, и другое, и много чего еще. Но для отчета что-то следовало выбрать.

Доктор Ройлотт явно не терзался сомнениями и от меня ожидал такого же уверенного видения и понимания ситуации. Нет, конечно, определенную свободу он мне предоставил, и немалую. Я мог выбрать любую из бесчисленного количества болезней в том толстом справочнике. Даже несколько. Думаю, он не стал бы упорствовать насчет какой-то одной. Я не мог только одного. Заключить, что в справочнике ничего про Джулию не нашлось, и не должно было, потому что он не про здоровых людей.

В общем, остаток дня прошел без должной искры. Вечером я сказал Ройлотту, что материала для заключения явно маловато: Джулия, видимо, насторожилась и не дает себя разоблачить, так что мне потребуется время, дабы проникнуть поглубже в ее воспаленное сознание.

– Что ж вы так и будете сюда ездить из Лондона? – проворчал он, явно недовольный таким итогом насыщенного врачебными наблюдениями дня. – Лишних жилых комнат у меня нет.

– Доктор Уотсон может снять комнату в «Короне», – подсказала Элен и, перехватив мой вопросительный взгляд, показала рукой в ту сторону, где на небольшом отдалении за парком просматривалось невзрачное двухэтажное здание из светлого камня.

– Вот и хорошо. Там я и остановлюсь.

– Дело ваше, – буркнул доктор Ройлотт в ответ на мой кивок. – Хотя, хоть убей меня черт, не пойму, что вас озадачивает. Признаться, я полагал, что вы быстро во всем разберетесь. Картина проста до безумия.

Так мой краткий (по мысли Ройлотта) визит в Сток-Моран затянулся на неопределенное время. Всякий рассказчик, испытывающий терпение гостеприимных хозяев подобно мне, обязан хотя бы из вежливости посвятить этим стойким людям в своем рассказе хоть несколько строк. Тем более, что в данном случае это необходимо сделать прежде всего для восстановления правды. Уж очень много воли дал себе мистер Дойл в «Пестрой ленте». Например, зачем-то придал облику сестер признаки преждевременного старения, ни дать, ни взять обитатели тюремного подземелья, высушенные нелюбовью отчима. В действительности доктор Ройлотт по крайней мере, в моем присутствии вел себя со всеми вполне прилично. И никакой седины ни у Джулии, ни у ее сестры Элен не было. Это были весьма миловидные женщины, очень похожие физическими чертами, как и полагается близнецам, но совершенно отличающиеся характерами. Настолько, что это отличие проявлялось и во внешности, отчего их невозможно было спутать. Если попытаться уместить суть такого отличия в одной фразе, то Джулия в свои тридцать оставалась девочкой, едва ли не ребенком, тогда как Элен давно превратилась в зрелую женщину, а именно не только во взрослого, но и в весьма серьезного человека. Серьезного до такой степени, что казалось, насколько Джулия была вечным дитем, настолько же Элен всегда, то есть с самого рождения была взрослой. Как будто по иронии природы

сестрам пришлось поделить одну жизнь на двоих, и Джулии досталась первая ее стадия, а Элен – вторая.

Чтобы читатель не воспринял мои намерения превратно, объясню, почему помимо Джулии я считал важным наблюдать и за остальными обитателями Сток-Морана. Конечно, это не означало, что я сделался семейным психиатром, ведь я делал это украдкой. Кроме того, я не считал возможным наполнять свою воображаемую клинику другими пациентами, пока не выпущу из нее вылеченным первого. В домочадцах Сток-Морана я был склонен видеть скорее полезных свидетелей, а возможно и в чем-то невольных носителей причин, вызвавших болезнь Джулии.

Доктора Ройлотта наблюдать было довольно проблематично. Едва я только приступал к этому занятию, он, почувствовав каким-то звериным чутьем мой изучающий взгляд пытливого специалиста, становился нервозным (будто боялся, что я высмотрю какие-то отклонения, что отразится в соответствующем вердикте, только уже на его счет). Он тут же принимался изводить меня расспросами, почему я торчу в Сток-Моране без дела да еще и таращусь на него. Почему бы мне не пойти к нему в кабинет писать заключение о крайне печальном состоянии Джулии, или на худой конец не осмотреть ее еще раз, коль мне не все еще ясно, хотя, что тут может быть непонятного, непонятно. В общем, из-за того, что мне приходилось быстро ретироваться, наблюдения за доктором всякий раз перерастали в наблюдения за Элен.

А Элен, как я уже сказал, была совершенно другой. Непохожей ни на Джулию, ни на отчима. Это был единственный уравновешенный и здравомыслящий человек в доме. Сдержанная, рассудительная, никаких нервов. Я догадывался, что она тоже считала Джулию как минимум эмоционально не устойчивой бедняжкой, то есть в самом лучшем случае. Ну, а в худшем…

Угадав сразу же ранимость и обостренную восприимчивость Джулии (а Ройлотт в своей своеобразной манере пытался донести до меня именно это), я так же довольно быстро осознал содержание страхов, коими терзались ее родные. Обычно родственники озабочены вопросом, как бы поскорее выдать девицу замуж. Если бы проблемы Джулии мешали появлению женихов, а не их исчезновению, я бы тоже на их месте забеспокоился.

Но здесь наблюдалась обратная картина. Желающих хватало. Не желали этого только доктор Ройлотт с Элен. С доктором обсуждать причины такого отношения было бесполезно, потому что выходило, что я изучаю уже не Джулию, а дела семейства. Дела, как известно, очень часто замыкаются на деньгах. С Элен же у меня сложились довольно доверительные отношения. Она любила сестру и поэтому не могла не испытывать признательности, видя как я, вместо того, чтобы поскорее заполучить от ее отчима вознаграждение, упорно во вред себе же пытаюсь по-своему, как вижу, принести пользу.

Я не сомневался, что Элен глубоко сочувствует сестре, и не просто из человеческого участия, а потому что очень любит ее, но что-то в ее словах наводило на мысль, что она не очень-то верит, что Джулии можно хоть чем-то помочь. Только плотно опекать, не спускать глаз, чтобы не допустить беды. А беда неизбежна, в этом она не сомневалась, потому что искренне полюбить несчастное дитя в таком состоянии может только она – то ли сестра, то ли мать. Скорее даже второе. Джулию следует оберегать от Джулии, от ее неосознанных желаний, которыми могут воспользоваться лишь отпетые мошенники, охотящиеся за ее долей в наследстве. Этот тезис, невысказанный напрямую, но проскальзывающий намеками в беседах со мною, вынуждал Элен держаться той же позиции, на которой стоял и доктор, только выражать ее мягче и действовать тактичнее. С ее зрелостью и умом она, как я подозревал, занимала не столько верхнее место в иерархии Сток-Морана (оно было за Ройлоттом), сколько центральное, обеспечивая хоть отчасти приемлемый климат, и связывая нитями или путами своей мудрости и интуиции таких разных обитателей дома. Я видел, что при всей своей властности доктор Ройлотт не просто считался с Элен. Он категорически нуждался в ней, отдавая должное ее цепкому уму и твердому характеру.

Поначалу, памятуя о разговоре в поездке, я опасался, что Ройлотт станет пренебрежительно отзываться о Джулии. Но нет. С момента нашего приезда его обращение с нею сделалось деликатным и предусмотрительным. Таковым, будто он был постоянно готов подхватить ее, ожидая, что она вот-вот споткнется на ровном месте или скатится кувырком с какой-нибудь лестницы. Я понял, что тот грубовато-шутливый тон, на котором без уговора сходятся иногда мужчины, был взят им, чтобы я не отказался поехать с ним в Сток-Моран. Таким способом он пытался то ли угодить, то ли сделаться мне ближе. Банальное панибратство, одним словом.

Элен, за сдержанностью и спокойствием которой угадывался сильный характер, тоже становилась как бы чуточку нежнее и сентиментальнее, когда говорила о сестре. Как человек рассудительный она видимо полагала, что всерьез воспринимать Джулию как личность невозможно, влюбиться в нее – тоже, значит, любой, кто положил на нее глаз, проходимец, видящий в ней легкую добычу. Поэтому она с Ройлоттом была едина во мнении, что деньги должны оставаться в доме, и что их долг, заботы о благополучии дома, семьи состоят в том, чтобы удерживать Джулию подле себя. Это выяснилось в разговоре, который произошел между нами на второй день моего пребывания в Сток-Моране. Я не стал скрывать от нее, что меня настораживает поведение ее отчима.

– Он всеми силами пытается убедить меня в необходимости заключения о глубоком психическом расстройстве вашей сестры.

– Не судите его строго, – ответила Элен все в том же примиряющем духе, что отличал все ее речи. – Поверьте, он любит Джулию не меньше, чем я. Просто действует неуклюже, как многие мужчины. Он хочет отвадить от нее охотников до наживы, уверяя таковых, что через суд лишит мою сестру наследства. Никакой речи о помещении Джулии в лечебницу не идет, поверьте.

– Что же, он собирается отпугивать их моей бумагой? Проверять, так сказать, на благородство? Странный метод.

– Другого, к сожалению, он придумать не смог.

– Но так же можно поступать до бесконечности! – едва ли не возмутился я.

– Я так не говорила. Если это окажется достойный человек, добрая честная и отзывчивая Джулия обязательно сумеет составить ему счастье. Но сами понимаете, как трудно найти такого человека. – Лицо Элен омрачилось, явно от представленной картины, как на беззащитную девочку слетаются как на мед одни лишь только проходимцы и ни одного порядочного человека не видно до самого горизонта.

– Когда еще появится этот ваш порядочный человек! – возразил я, все так же горячась. – Да и кто будет определять его порядочность? Ваш отчим? Разве вы не понимаете, что это насилие над…

– Над ребенком, вы хотели сказать? – докончила она, видя, что я запнулся. Я и в самом деле чуть не произнес это слово. Она прочла это по моим глазам и невесело улыбнулась.

– Послушайте, доктор Уотсон, я понимаю, что это выглядит довольно странно. Я хочу просить вас только об одном…

– И вы о том же!

– Нет, что вы! Я хочу, чтобы вы не спешили с выводами. Вы совершенно не знаете мою сестру. Прошу вас, приезжайте к нам почаще и наблюдайте за ней.

– Признайтесь, вам бы тоже хотелось, чтобы я выдал такое заключение?

– Конечно, я бы предпочла, чтобы Джулия оставалась с нами, но, поверьте, никто здесь не будет удерживать ее силой. И я буду вам признательна, если вы как опытный врач разберетесь и объясните нам, что с нею. Ваше мнение крайне важно для нас, без него мы с отчимом ничего предпринимать не будем.

– Для этого понадобятся долгие месяцы, если не годы, – вспомнил я спасительную отговорку опытного врача. – Но ваш отчим не даст мне столько времени.

– Я попробую переубедить его. В крайнем случае, вы сможете приезжать в его отсутствие. Раз или два в неделю он уезжает в Лондон.

Обнадеженный обещанием Элен, я с утроенным усердием вновь взялся за работу. Для начала решил, что, пора мне, наконец, обзавестись тем самым справочником, оглавление которого так тщательно было изучено мною когда-то. Чтобы проштудировать в нем все остальное.

Ройлотт, услыхав, что я засобирался в Лондон, не знал, радоваться или огорчаться. Все зависело от того, засяду ли я перед отъездом писать долгожданное заключение. Увидев, как он расстроился, что я не попросил разрешения присесть за его письменный стол, я утешил его, что очень скоро вернусь и продолжу свои наблюдения за мисс Джулией.

И сдержал слово. Теперь в парке я проводил время не только с Джулией. На той же скамейке день за днем я отдавал все свое свободное время ученой книге, становясь понемногу ученым сам. Ну и пусть, что я прибыл сюда неучем. В конце концов, не так уж и редки случаи, когда вполне состоявшиеся люди достигали своего блестящего положения тем, что обучались методам решения проблемы уже по ходу ее решения. Я чувствовал, что моя совесть, и без того будучи чистой, с каждым днем будет очищаться все сильнее. Я все более и более становился похож на того, в ком нуждался доктор Ройлотт, со временем от обмана не останется и следа. И пусть половина слов (даже больше, если честно, и не только на латыни) мне все еще непонятна. Главное, что я осознаю, что чем позже вынесу вердикт, тем больше шансов, что он будет хотя бы отдаленно напоминать что-то похожее на диагноз профессионального психиатра. И я искренне стремился именно к этому, в душе надеясь, конечно, что мое более глубокое видение обретающего зрелость врача не обнаружит в Джулии то, что явилось бы приговором для вполне еще молодой женщины.

Через некоторое время я понял, что знаком не со всеми жителями Сток-Морана. Несколько раз в разговорах промелькнул какой-то Павел. Сначала я думал, что этот юноша бывает здесь наездами, но позже к своему удивлению узнал, что он обустроился где-то на территории поместья. Напрасно я высматривал какое-нибудь скромное строение вроде охотничьего домика или флигеля для прислуги. Мало того, к тайне его укрытия добавилось еще одно интригующее обстоятельство. Судя по всему, этот молодой человек еще тот проказник. Он изрядно избалован и мало считается с правилами поведения в обществе. Разговоры о нем всякий раз сводились к спору, спустить ли ему очередную проделку или, наконец уже, запереть на некоторое время в воспитательных целях. Я представлял себе этакого дерзкого юнца, возможно с симпатиями к анархизму, и с некоторым трепетом ожидал, когда меня ему представят. Я спокоен и миролюбив и во всем люблю порядок, что подобных безусых бунтарей, кичащихся своим нигилизмом, обычно выводит из себя. Несомненно, мы не поладим. Как спокойный и уравновешенный психиатр я должен не поддаваться на его задиристые провокации, а отражать наскоки твердыми в меру желчными призывами сохранять лицо и рассудок.

Так рассуждал я, готовясь к неизбежной стычке. И пока готовился, то есть репетировал в парке наедине с собою ход такой встречи, заучивая содержание моих призывов для разных вариантов провокаций, столкнулся буквально нос к носу с огромной обезьяной. Вернее, она столкнулась со мною, толкнула носом, поднеся его вплотную к моему, так что я потерял равновесие и упал. Когда я поднялся, ее и след простыл. И все равно я был уверен, что мне ничего не померещилось. Несмотря на то, что, как мне известно, у нас даже в самых мрачных лесах ничего подобного не водится. Я решил, что в Лэтерхэд приехал какой-нибудь бродячий цирк, и обезьяна его покинула, решив тоже стать бродячей. Поэтому я немедленно разыскал Элен, чтобы сообщить ей и заодно посоветоваться, что можно предпринять для отлова такого крупного животного. Она была в доме и встретила мой взбудораженный вид по обыкновению спокойно.

– Я видел какую-то огромную обезьяну в парке! – я постарался избежать взвинченных интонаций, дабы у Элен создалось ощущение, что, пока я здесь, все они находятся под надежной защитой.

– Это Павел. Наш павиан.

– Павел?! – в изумлении переспросил я. – Так это и есть тот анархист…

– Что? – не поняла Элен.

– Простите, ничего. Я только хотел сказать, что этот Павел свободно разгуливает там! То есть он не привязан. Разве это безопасно?

– Не пугайтесь, Павел совершенно безобиден. Он давно с нами, и Джулия очень любит его. Если хотите сделать ей приятно, зовите его Павликом и почаще гладьте. Вам придется немало потрудиться, чтобы стать ей таким же близким другом.

Как психиатр, я чувствовал себя обязанным использовать все шансы, чтобы стать ближе своей пациентке, заслужить ее доверие. Поэтому, скрепя сердце, я пошел трудиться – для начала следовало помириться с тем, для кого было заготовлено столько увещевающих фраз. Павел был не против мириться в принципе, но для самой процедуры все время оказывался слишком занят. Всякий раз, когда я приближался к нему, чтобы назвать его Павликом и погладить, он принимался прыгать и скакать то вокруг меня, то по деревьям, то вообще, не акцентируя на чем либо своей энергии.

Несмотря на его беззлобность, я, ради удовольствия Джулии отдав раз ему должную дань уважения, после этого предпочитал держаться подальше от него. Мне была не по душе его непредсказуемая подвижность. Когда он шлепался всей своей массой мне на голову откуда-то сверху, я не успевал дать ему понять, насколько неуместны его шутки, тем более при Джулии, потому что, как и при нашем первом знакомстве, я не достаточно быстро поднимался на ноги. Может, по той причине, что Павел куда большую часть времени проводил вне земли – на деревьях, на крышах самых разных построек Сток-Морана, на столбах и дымовых трубах, его безграничный оптимизм казался мне до крайности беспочвенным, и я впервые к удивлению осознал, сколь отталкивающим может быть чужое жизнелюбие.

Безответственное поведение этого бездельника напомнило мне, как бесценно время, посвященное труду, и я с еще большей энергией погряз в непролазных дебрях чересчур, что и говорить, ученой книги. Не мешало бы почтенным мужам психиатрии проявить некоторое снисхождение к своим читателям! То немногое, что хотя бы казалось понятным, касалось так называемых расстройств настроения. Эмоциональная переменчивость, замкнутость, постепенное отдаление от семьи, бред и галлюцинации, навязчивые идеи, формирование собственного выдуманного мира, в котором удобно находиться… Все эти симптомы мало что давали – как я убедился, отличить патологию от черт характера невероятно трудно. Особенность любого душевного расстройства такова, что при желании обнаружить его признаки у пациента не составляет труда. Предвзятый взор как нигде опасен именно в работе нашего брата психиатра, ибо любой мелочи вроде сварливого характера или просто дурного настроения (у пациента или психиатра) будет достаточно, чтобы упечь любого из вас в лечебницу.

Не имея ни малейшей уверенности в том, что наблюдаемое мною поведение Джулии является доказательством наличия болезни, я решил пойти другим путем. В справочнике утверждалось, что психическое расстройство не может возникнуть само по себе. Нужен некий толчок. Чаще всего его роль принадлежит событию, вызвавшему стресс. Если я выясню, что таковых событий в жизни Джулии не было, и все эти годы прошли безмятежно, значит, болезни просто неоткуда взяться. И все, чему я был свидетелем в дни пребывания в Сток-Моране, не более чем безобидные чудачества. Игривость девичьей натуры. Ребенок, и только. В конце концов, не всем суждено взрослеть вовремя. А вот если таких потрясений Джулии избежать не удалось, хотя бы одного… Тогда мне предстоит куда более сложная задача. Установить, выдержала ли она это испытание, или получила тот самый толчок, зародивший изъян в ее неустойчивой психике.

Когда я обратился с этим вопросом к Элен, она в первый миг нахмурилась и даже, как мне показалось, чуть побледнела, будто услышала нечто оскорбительное, но, оправившись от внезапности моих слов, с некоторым усилием призналась, что в раннем детстве ее сестра подверглась такому шоку. Оказывается, их отец и первый муж их матери, генерал-майор Стоунер погиб, когда в Индии вспыхнули волнения. Ворвавшиеся в дом сипаи растерзали его на глазах девочки, спрятавшейся под кроватью. Служанке вместе с ребенком удалось буквально вырваться из ада и позже присоединиться к миссис Стоунер, по счастливой случайности отбывшей вместе с Элен за несколько часов до начала мятежа, чтобы показать ее врачу. Так Элен вместе с матерью избежала не только смерти, но и испытания зрелищем пролитой крови, которому подверглась Джулия. Врачом, что осматривал в тот злосчастный день Элен, оказался никто иной как доктор Ройлотт. Потрясенная утратой мужа молодая вдова почти сразу вышла замуж за него.

– Мне очень трудно говорить об этом. Прошу вас ни в коем случае не подымать этой темы в разговоре с сестрой. Она запрещена в нашей семье по наказу нашей покойной матери. Отчим помнит о нем и тоже тщательно соблюдает.

В том же разговоре Элен поведала мне, что помимо этой ужасной истории в жизни Джулии было несколько случаев неудачного знакомства с молодыми людьми. То есть когда ее надежды закончились разочарованием. Можно ли было это назвать безответной любовью? Насколько глубоко проникла боль в ранимое сердце девушки, которую до сих все считают неокрепшим ребенком? Поручиться за то, что какой-либо из этих случаев тоже мог стать тем самым стрессом, следы которого я так старался отыскать, Элен не могла, но признала, что Джулия в то время очень сильно переживала, и во многом последующие опасения за последствия подобных знакомств у Элен с отчимом создались именно по этой причине. Я понял, что столкнулся с очередным препятствием.