Из записей инспектора Лестрейда

4 апреля 1892

Гонория Уэстфэйл посрамила меня со всеми моими представлениями о старых девах. Чопорность, мужененавистничество, фанатичная приверженность чистоте или кошкам, пристальнейшее наблюдение за соседями и случайными прохожими… Отправляясь в Хэрроу, я полагал себя вправе рассчитывать, что столкнусь хотя бы с одной из перечисленных причуд, с чем угодно, только чтобы из этого недвусмысленно проглядывали вывихнутые мозги. Так называемые избитые представления потому и избиты, как самые используемые клавиши печатной машинки, что в них слишком часто точно попадают, или, иначе говоря, с ними почти всегда угадывают. Но я не угадал. Гонория Уэстфэйл выглядела не только не уныло и не эксцентрично, но и, к моему удивлению, довольно миловидно.

В какой-то степени ее благоприятный вид объяснялся еще и тем, что она оказалась значительно младше своей покойной сестры Элизабет и всего на восемь лет старше ее дочерей. Кроме того, бездетность, если можно так выразиться, законсервировала ее внешность. Мисс Уэстфэйл в прямом смысле сохранила все при себе, особенно фигуру и кожу, а ее блестящие хитрые глаза отличались такой живостью, что я не успевал поймать и оценить их выражение. Взгляд этих странных, по своему привлекательных, но вместе с тем настораживающих глаз метался между многими предметами, и единственным из них, на котором он так ни разу и не остановился, было мое лицо.

И это при том, что многое из переданного ею, насколько я мог судить по интонации, было высказано не только искренне, но и с ощутимым чувством то ли убежденности, то ли воодушевления. Так выражается оспариваемая или тем более попранная правота. Если причина заключалась действительно в этом, я был бы не прочь узнать, кем правота мисс Уэстфэйл могла быть поставлена под сомнение.

Визит полицейского явно не обрадовал ее, но она объяснила это тем, что все еще переживает внезапную кончину своей племянницы. Ее лицо при этих словах действительно выглядело расстроенным и растерянным, словно она до сих пор не сумела объяснить себе, как такое могло случиться. К чему расспросы, если Элен уже нет? А с ее смертью и никого из этой несчастной семьи, ибо давно уж нет ни Элизабет, ни Джулии, ни доктора Ройлотта. Остался лишь этот… мисс Уэстфэйл с содроганием выговорила фамилию Армитеджа. Если полиция занялась такой давней историей, почему бы заодно не проверить, все ли так уж безобидно с кончиной ее родной племянницы? С таким мужем ни чума, ни холера не нужна, внезапная смерть, считай, обеспечена. И никому дела нет. Сердечный приступ. Как же! Так она и поверила.

– Говорю я вам, инспектор, он мне с первого взгляда не понравился!

Элен Стоунер успела показать тётке своего будущего мужа почти сразу после кончины Ройлотта. В единственный раз. Потрясенная случившимся, она не смогла находиться одна в мрачном и опустевшем доме. Все-таки, чтобы там ни насочинял мистер Дойл насчет характера ее отчима, у Элен до самого конца сохранились вполне сносные отношения с ним. Утром она приехала в Хэрроу в компании двух джентльменов. Они постоянно пытались подбодрить ее словами поддержки и вообще много суетились. Не то чтобы на ней не было лица, но выглядела она скверно, насколько к Элен подходит это слово, так что Гонория сразу же догадалась, что произошло нечто исключительное. Чтобы понять, что имеется в виду, мне предлагалось учесть, о каком характере идет речь. Памятуя о словах Сэйлза, я сказал, что примерное представление о мисс Стоунер у меня понемногу сложилось. Гонория кивнула в ответ и продолжила. Джентльмены представились знакомыми доктора Ройлотта. Вот так, ни много ни мало. Не показался ли кто-нибудь из них знакомым и ей? Не обязательно лицо, возможно, имя. Мой вопрос подразумевал доктора Уотсона. Я помнил, что Гонория не имела привычки гостить в Сток-Моране, однако надеялся, что кто-нибудь – Ройлотт, Элен, а возможно и сама Джулия упоминали при ней имя доктора, посвятившего столько времени и сил своей подопечной. Но нет. Мисс Уэстфэйл, все так же не глядя на меня, пожала плечами и продолжила рассказ.

Холмс и доктор Уотсон дождались чая и уехали, а на следующий день заявился этот прохвост. Я бы сильно разочаровал мисс Уэстфэйл, если бы попросил уточнить, кого она имеет в виду. Как Армитедж узнал, что его невеста здесь, Гонория понятия не имела. Видимо, прослышав о случившемся (слухи расползлись быстро) и не застав Элен в Сток-Моране, он вспомнил о ее единственной родственнице. Или же Элен написала ему, что отправилась к тете погостить на время. Меня удивило такое предположение. Неужели племянница в таком случае не рассказала бы любимой тётушке о своем письме жениху? Изменчивое лицо Гонории на секунду застыло, охваченное разочарованием. Оказывается, ее одобрительный кивок был слишком скоропалительным – я все еще очень плохо понимаю Элен. Персиваль Армитедж пробыл с ними до вечера. Он выглядел озабоченным и зачастую встревоженным взглядом посматривал на Элен. Как она, бедняжка? Но Элен довольно быстро пришла в себя. Расспрашивал ли он ее о чем-нибудь? В частности, о том, что и как произошло? На сей счет Гонория не могла поручиться. Она сочла правильным оставить их вдвоем. Сама она к тому времени уже имела более-менее сносное представление о трагедии, благодаря Элен и в еще большей степени Холмсу, который оказался куда многословнее ее племянницы.

Элен прожила у нее все дни вплоть до суда коронера. Гонория сочла себя обязанной присмотреть за племянницей, так что на слушания в Летерхэд они отправились вместе. Джентльменов из Лондона на суде не оказалось. Их показания были представлены в том виде, в каком их записал и приобщил к делу инспектор Смит. Разумеется, в то время об обвинениях в адрес Ройлотта и речи не было. Несчастный случай, и сама Элен своими показаниями на суде если и коснулась памяти отчима, то уж точно не тенью, а светом. Только очень уж скоро после его смерти вышла она замуж. Так не полагается, и Гонорию это покоробило, при том, что доктор Ройлотт не вызывал у нее особенно теплых чувств.

– Это все ее жених, можете быть уверены, инспектор, – заявила она и даже, набравшись смелости, на мгновение шмыгнула взглядом по моим глазам. – Это он убедил ее, чтобы поскорее завладеть состоянием бедняжки. Ну и домом, конечно же. Как она не разглядела в нем проходимца, ума не приложу!

В отличие от своей сестры мисс Уэстфэйл никогда не покидала Англию. Она подтвердила, что после возвращения из Индии и до гибели Элизабет в железнодорожной катастрофе семья жила в Лондоне. В тот период сестра с новым мужем и дочерями несколько раз навещала Гонорию в Хэрроу. Общительная Элизабет рассказывала многое о прошлом, в том числе и о жизни с первым мужем генерал-майором Стоунером.

Помня о словах Сэйлза про «дурочку Джулию» и про странные обстоятельства ее смерти, я не мог обойти стороной и этот вопрос. Объяснение оказалось ошеломляюще трагичным.

Оказывается, Стоунер погиб во время печально знаменитого восстания сипаев в конце пятидесятых. Он был убит в собственном доме на глазах у двухгодовалой Джулии. Ребенка спасла от гибели нянька. Убийцы увлеклись грабежом, благодаря чему ей удалось выбраться из дома и вместе с беженцами из Мирута укрыться в Рампуре. Элизабет с Элен совершенно случайно оказались вдалеке от места, где вспыхнул мятеж, и их воссоединение с Джулией состоялось много месяцев спустя, когда сипаев отбросили прибывшие из метрополии подкрепления. Примерно в то же время произошла встреча Элизабет с ее следующим мужем, доктором Ройлоттом. К прискорбию Гонории Бет, сойдясь с Ройлоттом едва ли не в одночасье, предвосхитила будущий столь же поспешный шаг своей дочери. Но, по крайней мере, осуждать сестру столь же однозначно, как и племянницу она себе не позволяла. Время было, мягко говоря, не простое. Молодой вдове с двумя малолетними детьми как воздух требовался мужчина, на которого можно было опереться. Странно только, что таковым оказался доктор Ройлотт. Наследство Бет, по мнению Гонории, позволяло подойти к решению этого вопроса более осмотрительно.

Действительно ли доктор Ройлотт был столь неуживчив и нелюдим, как это описано в «Пестрой ленте»? Мисс Уэстфэйл не стала скрывать, насколько шокировало ее сочинение мистера Дойла. Нет, как инспектор уже вполне мог убедиться, она нисколько не идеализирует мужа своей сестры. Доктор Ройлотт был не слишком приятным в общении, по крайней мере, в то время, когда ей приходилось видеть его в компании с Бет. И все же это ужасно – так оболгать человека. Он не был агрессивен и уж конечно же не сидел в тюрьме за убийство.

Действительно, довольно угрюмый и не разговорчивый, но сестра в нем души не чаяла, нахваливала, так что обо всех его тогдашних планах Гонории известно только от нее.

– А были планы? – поинтересовался я.

– О, еще какие!

Когда супружеская чета гостила у нее, единственной возможностью заставить этого спесивого молчуна открыть рот было перевести разговор на тему, составляющую отдельную гордость доверчивой Бет. Впрочем, и здесь она говорила вперед своего мужа, не позволяя ему превратиться в болтуна. Он обязательно добьется признания и завоюет себе место под солнцем. Разумеется, в Лондоне, где ж еще? В самом солнечном, как известно, городе на свете. Утрет нос чванливым столичным врачам с их многолетней практикой в Мэйфэйр и Хэмпстеде. Завести собственную в более-менее престижном районе ему не удавалось, но он собирался добиться успеха иным путем. Каким именно, сестра при всем своем многословном восхвалении мужа так толком и не объяснила. Гонория поняла лишь, что это как-то связано с его многолетним опытом в Индии, и что это по убеждению Бет непременно сделает его знаменитым и по-настоящему богатым.

Мисс Уэстфэйл не пыталась скрыть иронии. И тогда, как говорит, не скрывала. Младшая сестра, что нередко случается, оказалась, или, по крайней мере, пыталась преподнести себя куда более трезвомыслящей и дальновидной чем старшая. Разве не ясно, кто в итоге оказался прав? Или инспектор что-то слышал о знаменитом исследователе из Суррея? К несчастью или наоборот бедная Бет не дожила до времени, когда разочарование стало бы неизбежным.

– Но ведь он мог попросту не успеть, – осторожно возразил я. – Кто поручится, что он умер, не будучи в шаге от успеха?

При этих моих словах краешки губ у мисс Уэстфэйл насмешливо вздернулись, а глаза забегали еще быстрее.

– Успех? Ну о чем вы, инспектор! Это же был мечтатель. Он только и мог, что говорить, да и то лишь тогда, когда Бет давала ему вставить слово.

– Ну а как же павиан? – не сдавался я. – С какой целью доктор Ройлотт завел его, если не для опытов?

– Павиан! – мисс Уэстфэйл чуть не закатилась хохотом. Глаза ее заблестели неподдельным весельем, которым, кажется, она была не прочь поделиться. – Рассказать вам, как появилась эта дурацкая обезьяна?

Разумеется, мне было интересно, и Гонория рассказала. Первое время после переезда в Суррей Джулия сильно тосковала по Лондону. Однажды Элен решила развлечь сестру посещением лондонского зоопарка. Там Джулия впервые за долгое время закатила истерику. Обезьяна, сидевшая в одной из клеток, сразила ее не только своим одиночеством. Павиан был болен, и его отсадили от сородичей из опасений, что он заразит их. Смиренный вид обреченного умирать животного неприятно поразил даже твердую духом Элен. Джулия заявила, что никуда не уйдет и сама непременно умрет очень скоро, если они не заберут беднягу из этой ужасной тюрьмы. Опасаясь, что с сестрой случится кризис, Элен уговорила Ройлотта выкупить обезьяну, тем более, что владелец зоопарка был не против выручить даже скромные деньги за то, что не сегодня завтра превратится в падаль. Лечение оказалось несложным, и животное быстро пошло на поправку. Так у Джулии появился любимец.

– У него было какое-то странное имя, – скривила Гонория свое прелестное личико, что означало, что и эту достойную презрения глупость она понять не в силах. – Но я сейчас уже не вспомню, да и вам это не нужно.

Ну а что же племянницы? Тогда еще совсем молодые. Правда ли, что они продолжали бывать у нее и после смерти их матери? Так и есть, особенно в этом нуждалась Джулия с ее вечно хрупким душевным состоянием. Врачи? Да, доктор Ройлотт постоянно приглашал докторов из Лондона. Гонория жалела бедняжку и опекала с особой теплотой, но и Элен по-своему любила. Как же иначе? Дочери безвременно ушедшей сестры.

Следующий мой вопрос пришелся настолько мимо, что не вызвал у нее даже любопытства. Никакой миссис Фаринтош она не знает. И уж конечно не знакомила с нею племянницу. «Откуда вообще эта женщина?» Я пояснил. При очередном упоминании «Пестрой ленты» мисс Уэстфэйл едва сдержалась, чтобы не фыркнуть. Если инспектор намерен буквально каждое слово «оттуда» воспринимать серьезно… что ж, это его дело, только она в этом не помощник.

«Кому повезло больше?» – думал я, слушая ее. Элизабет прожила недолгую жизнь, но успела дважды побывать замужем и любила не только своих дочерей, но и обоих мужей. Тогда как Гонория по-прежнему одна. Не потому ли она высказывается с некоторым снисхождением о сестре и так насмешливо о ее муже? Что-то промелькивало в тоне мисс Уэстфэйл, а ее глаза по-прежнему не желали подсказать, что именно.

Так ли уж безразличен или даже неприятен был ей доктор Ройлотт? Хотя бы в первое время, когда он овдовел. Не ощутила ли она прилив надежды после смерти сестры, а вслед за тем и обиду, если Ройлотт их не оправдал, предпочел доживать в одиночестве, храня верность усопшей жене?

Если в отношении сестры можно было заподозрить зависть, то неприязнь к Элен была другого рода. Похоже, ее мисс Уэстфэйл недолюбливала как девочку себе на уме. Говоря о замкнутости Элен, особенно проявившейся в их общении на следующий день после трагедии с отчимом, Гонория великодушно пыталась подобрать самые подходящие для оправдания племянницы слова:

– А как бы повели себя мы на ее месте? Разве можно упрекать человека в такой ситуации?

Меня так и подмывало ответить, что именно этим она и занимается. Возможно, неосознанно. О чем бы ни зашла речь, как бы аккуратно и осмотрительно ни строились фразы, за всем, что произносила мисс Уэстфэйл, ощущался невысказанный упрек. Скрытый за формулировками, и прорывающийся в интонациях и во взгляде в те моменты, когда мне удавалось его перехватить. Она будто чувствовала за собой некое право, и в то же время уязвимость своей позиции. Меня не покидало странное ощущение, будто та самая правота, о которой я уже упомянул, бесконечно оправдывалась передо мною, пряча камень за пазухой. Обвинения так и не прозвучали. Не обвинять она не могла, но и чувствовала вину за то, что обвиняет, и потому обвиняла молча, про себя. Разве что Джулия представляла собой некоторое исключение. Надо же хоть к кому-то испытывать добрые чувства. Проще всего любить бедняжку. Или хотя бы выказывать сочувствие, что моя собеседница и делала охотно.

Действительно существенный эпизод имел место в самом конце нашей беседы.

После смерти Джулии Элен почти не бывала у Гонории, но в последний раз это произошло совсем незадолго до смерти доктора. «Незадолго» – это слово откликнулось в моей памяти другим не менее любопытным фактом. Точно также за некоторое время перед кончиной Ройлотта начали встречаться в «Короне» Элен Стоунер и Персиваль Армитедж. В том, что это был он, я уже не сомневался.

– Вот как? – заинтересовался я, не подозревая, что всплыл, наконец, осязаемый мотив неприязни мисс Уэстфэйл к покойному. – Любопытно. Это был обычный визит или с определенной целью?

– Видите ли, инспектор, кое-что она мне сообщила. – Если взгляд Гонории задерживался на чем-то более секунды, можно было с уверенностью заключить, что она, уставившись в одну точку, сосредотачивается на том, чтобы передать как можно точнее нечто важное. – Но мне трудно ответить, приезжала ли она за этим специально. Так, – пожала плечами мисс Уэстфэйл, – поделилась в двух словах перед уходом.

«Этим» оказалось весьма странное намерение Ройлотта уговорить падчерицу подписать письменное согласие на продажу некоторых ценных бумаг из состояния ее матери, в том числе тех, с которых выплачивался ежегодный доход. Элен, как показалось Гонории, выказала озабоченность и явное нежелание идти навстречу этой просьбе. Чем завершился вопрос, мисс Уэстфэйл неизвестно. Племянница не спрашивала совета и не пожелала пролить свет на то, зачем Ройлотту понадобились дополнительные средства при том, что доход обеспечивал вполне благополучную жизнь. То ли доктор не объяснил это своей падчерице, то ли та не сочла нужным обсуждать с теткой подробности. Впоследствии эта тема никогда не обсуждалась, впрочем, после смерти Ройлотта Элен переселилась к мужу в Рединг и перестала бывать у тетки.

– Понимаете, инспектор, из моей дорогой племянницы невозможно было что либо вытянуть, если она не желала сама об этом говорить.

– И тем не менее, она заговорила об этом первой. И также неожиданно пресекла дальнейшее продолжение разговора. Почему?

– Возможно, пожалела о том, что проговорилась. – Кажется, мисс Уэстфэйл и сама точно так же проговорилась, и тоже жалела об этом. – Сожалею, но я не входила в число ее доверенных лиц.

– У меня понемногу складывается подозрение, что в такой круг не входил никто.

– Очень может быть.

– Прошу вас припомнить как можно точнее, когда состоялся этот разговор?

– Осенью восемьдесят седьмого года, где-то в октябре.

– Вы это так хорошо помните? – удивился я быстроте ее реакции.

– Потому что через полгода, весной не стало доктора Ройлотта.

– Ясно. Благодарю вас, мисс Уэстфэйл! Вы мне очень помогли.

– Сомневаюсь. Тем не менее, буду рада, если вам хоть что-нибудь пригодится.

Как я и надеялся, словоохотливая Элизабет не только с удовольствием навещала сестру, но и оставила ей свой лондонский адрес, чтобы та могла писать ей, а при случае и приехать в гости. Не спросив мисс Уэстфэйл, воспользовалась ли она хоть раз такой возможностью, я вернулся в Ярд и первым делом передал адрес детектив-сержанту Симмондсу, занятому поисками следов интересующих нас персон в Лондоне. На тот момент не удалось ничего отыскать ни о Фаринтош, ни о делах Ройлотта в Сити, ни о его кратковременной столичной практике. Из бумаг в мое распоряжение поступило лишь завещание его покойной жены, копию которого специально для меня раздобыл Бартнелл.

Согласно тексту, произвести продажу акций, как и любую другую операцию с капиталом жены, доктор Ройлотт мог лишь с согласия обеих падчериц. К тому времени, когда в таком согласии возникла необходимость, Джулии уже не стало. Все верно. Ожидать, что завещание прояснит не только логику того, что сообщила мне Гонория Уэстфэйл, но и причины, побудившие Ройлотта обратиться с просьбой к Элен Стоунер, было бы наивно. И все же я испытал досаду. Ясно, что Ройлотту понадобились дополнительные средства, но для чего? Даже если к тому времени он уже был поставлен в известность насчет предстоящего замужества Элен, в его распоряжении оставалось две трети дохода, а это пятьсот фунтов. Запретить ей выйти замуж, равно как и выдвинуть в качестве разрешения встречное условие о продаже бумаг, он не мог. В его положении он мог лишь просить и надеяться, что падчерица с ее характером все ж таки смягчится и уступит. Но в чем суть этого положения? Все те же опыты, о которых по-прежнему ничего не известно, и о которых Гонория высказалась с нескрываемой насмешкой? Были ли они когда-нибудь вообще или этот «мечтатель» ограничился мечтами? Возможно, когда-то он и впрямь загорелся идеей, то ли из тщеславия, то ли по зову натуры исследователя, но давно охладел, и от мечты остались лишь павиан и гадюка, превратившиеся в домашних любимцев вроде собаки или попугая? Возможно, деньги понадобились на что-то другое. Добился ли он согласия Элен, или был вынужден обратиться к другому источнику? Может быть, деньги понадобилось не найти, а спрятать? Например, если это как-то связано с налогами. Или это какой-то хитрый способ выведения части активов из суммы, от которой вычисляются доли сестер в случае их брака? Насчет больной и, вероятнее всего, безвольной Джулии Ройлотт мог не опасаться. Другое дело Элен. Понимая, что она-то уж точно выйдет замуж или даже имея более конкретное представление об этом, он мог попытаться обобрать ее заранее. Уговорить в надежде, что ее ум, пусть и цепкий, все же далек от финансовых тонкостей. Неслучайно она заговорила об этом с тёткой за полгода до брака, то есть тогда, когда Ройлотт уже мог знать достаточно о ее видах на Армитеджа. Не исключено, что на тот момент еще был жив поверенный, занимавшийся делами ее матери и составивший завещание. Дочь завещательницы могла обратиться к нему за помощью. Защитил ли он ее интересы? Возможно, он здравствует и по сей день. Почему бы нет? Должно же мне когда-то повезти.

И наконец, зачем обычно сдержанная, если не сказать скрытная, и не особо привечающая тётку племянница заговорила вдруг с нею об этом? Чем все закончилось? Нашел ли Ройлотт деньги? И главное, по сути единственное, что должно интересовать следствие – не за это ли он лишился жизни?