Из дневника доктора Уотсона

9 апреля 1892

После прошлого заседания нас с Холмсом практически одновременно и независимо друг от друга посетила мысль, что следить за ходом процесса полезнее всего издалека. Только так можно охватить всю картину целиком и составить наиболее трезвое и объективное впечатление от происходящего. Особенно утвердился в этой мысли Холмс, которому пришлось иметь дело с мистером Норрисом, который постоянно вертел головой, и с его змеей, которая тоже постоянно вертела головой и вертелась на голове мистера Норриса, и вообще со всеми теми, кто вертелся вокруг с дурацкими советами насчет того, как должен вести себя змеелов. А потому мы снова решили обратить свое внимание на газеты. В конце концов, не зря же миссис Хадсон платит почтальону!

Сегодняшние отчеты прессы были посвящены трем событиям. Первое может оказаться судьбоносным, так как имеет все шансы внести перелом в ход процесса. Мистер Диффендер передал суду письмо, присланное властями Калькутты в ответ на запрос Элен. Тот, о котором она нам говорила в нашу последнюю встречу. Наконец-то все прояснилось. Причем самым обескураживающим для Мартина Ройлотта образом. Оказывается, его дядюшка таки приготовил ему посмертный сюрприз. Персиваль Армитедж получил документальное подтверждение, что его жена вместе с сестрой были удочерены отчимом согласно всем правилам сразу же после бракосочетания с их матерью, а значит, в очереди наследования Ройлотту они стояли куда выше теперь уже малозначимого, если не сказать ничтожного двоюродного племянника. Несмотря на это плачевное для него обстоятельство, несгибаемый мистер Файнд по общему наблюдению старался, что называется, держать свою мину молодцом. Следующий ход был за ним. Рискуя прослыть то ли редчайшей занудой, то ли психом, свихнувшимся на «своем пунктике», и презрев все более возрастающий риск того, что острословы газетчики окончательно переименуют процесс в «Дело о кровати Джулии Стоунер», он вновь поднял порядком надоевшую всем тему. Естественно, для того, чтобы убедить суд, что и в данном случае доктор Ройлотт действовал из наилучших побуждений. С этой целью он представил суду некого доктора Джонсона, психиатра, наблюдавшего Джулию Стоунер по его собственному признанию примерно за год до ее смерти.

Вот что поведал об этом «Бурлеск Спиталфилдса». Когда-то эта газета прельстила меня своим названием настолько, что однажды я даже решился этот самый Спиталфилдс посетить. Несмотря на то, что опрометчивость такого решения стоила мне некоторого количества имеющихся при себе денег, а искомый бурлеск проявил себя в виде нескольких отметин на лице, «Бурлеспит», как с тех пор зову я его, больше в силу привычки, остается в числе регулярно просматриваемых мною газет. Итак, вот его отчет:

«Показания доктора Джонсона сопровождала гробовая тишина, хотя зал был по-прежнему набит, так что яблоку негде было упасть. Но и яблоко замерло в своем падении где-то посреди полета, дабы каждое слово доктора Джонсона без помех донеслось до ушей потрясенных слушателей.

Оказывается, доктор Джонсон имел эксклюзивную возможность наблюдать Джулию Стоунер с особенной стороны. Мимоходом он выразил досаду по поводу того, что безусловно талантливый автор «Пестрой ленты» небрежно, на его взгляд, набросал портрет девушки, а кое-где и вовсе погрешил против истины. В частности, насчет жениха. Того, самого, что выступил свидетелем на прошлом заседании.

– Сомневаюсь, что Джулии Стоунер в ее состоянии позволили бы выйти замуж, – заявил доктор.

– О каком таком состоянии идет речь? – поинтересовался сэр Уилфрэд.

Доктор Джонсон объяснил. Джулия Стоунер была подвержена припадкам. Настолько буйным, что в периоды кризисов приходилось привязывать ее к кровати. Элен в такие часы дежурила у ложа сестры, и даже ночью, что называется, не смыкала глаз.

Уже в этом месте повествования доктора Джонсона многие чувствительные особы принялись хлюпать носами и обращаться за помощью к носовым платкам. Но это было лишь невзрачное вступление. Следующий эпизод, касающийся причины фиксации кровати, привел к беспорядку, поскольку сразу нескольких слабонервных пришлось приводить в чувство прямо в зале суда.

Как объяснил все такой же невозмутимый психиатр, в одну из таких бессонных ночей измученную Элен все-таки сморил сон. Буквально на минуту, но этого было достаточно. Привязанная к постели Джулия, забившись в очередном приступе, металась так сильно, что в итоге опрокинула кровать вместе с собою, перевернула ее словно лодку, оказавшись погребенной под нею, что привело к серьезным травмам. Ужаснувшись последствиям, доктор Ройлотт принял решение прикрепить кровать к полу в надежде, что оторвать ее вместе с половыми досками беснующейся не хватит сил. Следует отметить, что в то время, пока публика отдавалась стонам, всхлипываниям и мрачному молчанию, лицо мистера Файнда по шкале торжества выдавало те же максимальные баллы, что и лицо его визави на прошлом заседании. Непостижимо, как он сумел отыскать доктора Джонсона в толпе лондонских психиатров, однако, так или иначе, счет сравнялся. Хитроумный адвокат мистера Ройлотта хоть и смирился с фактом, так странно вышедшим на передний план, тем не менее сумел доказать превратность его толкования автором «Пестрой ленты» и тем самым отстоять репутацию дяди своего клиента. Не убийца, не факир-отравитель, но заботливый отчим, получше многих отцов – вот кем предстал доктор Гримсби Ройлотт перед ошеломленным залом суда. Надолго ли?»

Помимо этого странного во всех смыслах эпизода все газетные репортажи описывали выступление свидетеля, долгожданного для всех, но особенно для меня. Да, да! Это случилось! Явление Персиваля Армитеджа! По счастью, фотографы по крайней мере, вчера не случайно съели свой хлеб, так что снимки Армитеджа крупным планом заполнили первые страницы всех известных мне изданий. Да и неизвестных, уверен, тоже.

Я жадно всматривался в его лицо. Так и есть! Одновременно меня охватили и ликование и любопытство. Определенно, это он, тот наш гость, с которого начались все беды. Только поразительно, как изменилось выражение его лица. Он вовсе не выглядел раскисшим, как когда-то, при том что давал показания под присягой и строгим взором его светлости. Что же насчет моего ликования, то оно объяснялось победой над Холмсом в нашем порядком затянувшемся споре. Элен не изменила своих планов, ее тогдашний жених, как я и уверял Холмса, без лишних затруднений преобразовался в ее мужа. Кстати, я вспомнил еще кое-что. А именно, что при нас Элен действительно называла его Перси. Но как теперь будет выкручиваться Холмс, лишь бы не признавать, что я оказался прав?! За все время нашего знакомства я убедился, что едва ли не единственной серьезной слабостью моего друга является неумение признавать ошибки. Неужели он и теперь будет настаивать, что этот Перси в тот день назвал себя каким-нибудь Фитцпатриком?

Своими показаниями Армитедж произвел, пожалуй, еще большую сенсацию, чем предшествующий ему психиатр. Они оказались столь удивительными, что даже самые доверчивые газеты восприняли их с величайшей осторожностью. Вот как отозвался на это «Тауэрский гуляка».

«История, которую Персиваль Армитедж поведал в суде, повергла присутствующих в оцепенение. До такой степени, что битый час, пока длился его рассказ, никто из юристов при их болтливости и петушином норове ни разу не попытался вставить хотя бы слово. Зато потом вопросы посыпались градом. В том числе и насчет причин, побудивших Армитеджа столь неожиданным образом дополнить доселе скудные данные о жизни сестер Стоунер со своим отчимом. Напомним, что еще недавно они ограничивались воспоминаниями жениха Джулии Стоунер, внесшими наряду с показаниями мистера Холмса посильный вклад в укрепление репутации сочинения мистера Дойла. Но с тех пор усилиями адвоката мистера Ройлотта многое изменилось. В понедельник сторона истца буквально изорвала «Пеструю ленту» на ленточки и лоскуты, подвергнув критике едва ли не все эпизоды, составившие такую привлекательность сюжета. В результате натурного эксперимента со змеей, увенчавшей человеческую голову, и вооруженным плетью небезызвестным сыщиком к явному разочарованию публики сомнительный вид приобрел даже эффектный и убедительный до того дня способ отлова и перемещения пресмыкающегося в ящик.

Отдельного внимания удостоилась странная предсмертная фраза Джулии Стоунер о пестрой то ли банде, то ли ленте. По мнению мистера Файнда от того, была ли такая фраза действительно произнесена или нет, зависит лишь степень доверия к той или иной падчерице, но никак не к их отчиму и его безобидной змее. Из намеков адвоката сложилось впечатление, что именно последняя в этом списке своим поведением заслуживает наибольшего доверия и уважения, поскольку по природе своей неспособна ни на какие инсинуации, измышления, притворство и т. п.

«Змея неспособна отзываться на свист, в отличие от людей», – заявил он, благодаря чему выражение «отзываться на свист» приобрело смысл неоправданного доверия сомнительной информации. И продолжил, поглядывая недобро в сторону мистера Холмса, что самое ужасное, когда такой свист раздается не в спальне девицы, а в суде. Причем посреди дня.

Разумеется, противоположная сторона должна была предпринять ответные меры. Поэтому спустя три дня мы имели неподдельное и мало с чем сравнимое удовольствие лицезреть выступление Персиваля Армитеджа.

Поскольку его рассказ относится к жанру душещипательных историй, по ходу своего повествования он в изрядной степени прибегал к приемам, усиливающим драматический эффект – громко шмыгал носом, пытаясь втянуть им стекающие по щекам слезы, так что с подоконников отзывались трепетом бугенвиллии его светлости, бесконечно подносил платок к глазам и так же бесконечно издевался над психикой сердобольных слушателей, раз за разом повторяя самые душераздирающие места.

Дабы не засорять наши полосы этим образчиком сомнительного красноречия, передадим своими словами суть того, что Армитедж по собственному признанию узнал когда-то от ныне покойной жены. Что тоже понятно, так как преподнести суду такое под видом запечатленного собственными глазами, надо полагать, никто бы не решился. Включая, миссис Армитедж, будь она жива сейчас. Естественно, истории подобного рода, как то сказки, легенды, мифы и прочие небылицы, имеют красноречивые названия. Так поступим и мы. Итак, наши славные читатели, на ваш суд выносится

«История Вечной Девочки и ее Пестренькой Ленточки»

Жили-были две девочки-близняшки. Элен и Джулия. Умница и… не то, чтобы дурочка. Нет, Джулию нельзя было назвать слабоумной. Это был очень нежный чувствительный ребенок. Но этот ребенок совсем не желал взрослеть. Годы шли, Элен набиралась ума, которого ей и так было не занимать, а Джулия все игралась в куклы. Еще в раннем детстве у нее случилось какое-то потрясение. Впоследствии Элен не смогла или не захотела открыться мужу до конца, но Армитедж понял так, что как-то это было связано с отцом сестер – генерал-майором Стоунером. То ли с ним случилось что-то ужасное, то ли сам он вел себя ужасно, или же совпало одно с другим, но в итоге Джулия замкнулась в своем детском мирке и не желала оттуда выбираться, из страха встретить за его пределами одни лишь беды. Шли годы. Смерть матери Элен приняла со стоическим спокойствием взрослой рассудительной девушки – слезами горю не поможешь, бессмысленные поступки были не свойственны ей органически. А Джулия оставалась Джулией. Она любила прибирать к своим заботливым рукам всякую живность: ухаживать за кашляющими птичками, хромыми жуками и перекособоченными стрекозами. Когда они уже жили в Сток-Моране, доме их отчима, у нее завелась небольшая змейка. И назвала ее Джулия Пестренькой Ленточкой, потому что змейка была вся в крапинку и любила обвивать ей руки и шею, словно лента. А еще потому так назвала, что змейка была подвижная и шаловливая, все норовила куда-то сбежать, уползти и еще как-нибудь весело нашкодить – настоящая хулиганка, одним словом, бандитка. «Моя бандитка-пеструшка», – так и звала ее Джулия нежно (словосочетание speckled band переводится двояко, как «пестрая лента» и как «пестрая банда» – Прим. ред.).

Элен такую нежную дружбу с пресмыкающимся находила несколько тревожным обстоятельством, все-таки Джулия наравне с нею в том же темпе приближалась к тридцатилетию. Но уж лучше так, в своем мирке Джулия была наверное счастлива, по крайней мере, умиротворена, и уж точно не доставляла хлопот. Малейшие вторжения в эту колыбель безмятежности заканчивались катастрофически, поскольку любое событие, не укладывающееся в категорию «игры, ласки, смех», могло причинить боль. А Джулия совершенно не умела от боли защищаться.

Так, не покидая песочницы, она ухитрилась дозреть до того внутреннего состояния, которое принято считать кризисом взрослеющего подростка. Как известно, больнее всего в таком состоянии ранит неразделенная любовь. Понимая это, а также то, как трудно будет разделить любовь с Джулией какому-нибудь безмозглому эгоисту, коих так много среди потенциальных женихов Суррея (да простит нас сей славный край!), Элен старалась оградить сестру от малейших знакомств. Ничем хорошим они все равно не кончатся. Поэтому Элен никуда не вывозила сестру и оттого сама была вынуждена просиживать в мрачном Сток-Моране. А Сток-Моран становился тем мрачнее, чем более мрачнел отчим. А мрачнел он, видя, как Джулия все время хочет выйти замуж. Как бы ни отговаривала ее Элен, Джулия постоянно просила сестру отвезти ее хоть куда-нибудь, хоть к тетке Гонории. И это «хоть куда-нибудь» действительно всегда заканчивалось в Хэрроу, в доме Гонории Уэстфайл, потому что больше их нигде не знали. Элен уступала мольбам Джулии, предварительно всегда успевая отписать тетке, чтобы в день визита у нее вдруг ненароком не загостил какой-нибудь кавалер. Но доктор Ройлотт видел, что желание Джулии выйти замуж день ото дня не ослабевает, и его нрав от этого портился. Потому что, как всякий рачительный хозяин, он не мог не понимать, что, как ни странна натура Джулии, все же самым странным поступком в ее жизни стал бы ее отказ от причитающихся ей после замужества денег. Рассчитывать на подобное означало бы превзойти даже Джулию с ее проблемами.

Иногда у нее случались приступы депрессии, потому что точно так же иногда у нее все же случались женихи. Элен не всегда удавалось углядеть за Джулией. Даже в Хэрроу. В таких случаях очередной кавалер, получше рассмотрев состояние Джулии, исчезал, не откланявшись.

И все же главным наваждением Джулии, доставляющим массу хлопот остальным жильцам и также безусловно являющимся признаком глубокого нервного расстройства, была укоренившаяся у нее вредная привычка слышать по ночам тихий свист. Вместо того, чтобы спать. Хотя почему бы не спать, как все, ведь свист по ее же признанию тихий! Но нет. Вместо этого она изводила всех расспросами – неужели они не слышат этот свист, и как они могут спать, если она не может?! А она действительно не могла, о притворстве или о желании издеваться над окружающими не могло быть и речи. Целыми днями она лежала разбитая в постели после таких ночей. Доктор пожимал плечами. Элен тоже, как ни пыталась угодить сестре и тем порадовать ее, все же никак не могла услышать этот проклятый свист, и думала про себя, что сестра все более и более лишается рассудка. Что же будет дальше, если этот кошмар не прекратится? Однако еще меньше нее отмахнуться от чудачеств Джулии мог позволить себе рассудительный отчим. Потому что чем сильнее изводил Джулию этот загадочный свист, тем сильнее она хотела замуж. «Если никто ничего не сделает с этим чертовым свистом, от которого у меня уже отваливаются уши, я точно не далее как на следующей неделе выйду замуж!» – так она заявляла каждое утро вместо приветствия. Может, это был всего лишь полушутливый каприз, только с юмором одинаково плохо было и у нее, и у отчима. Испуганный доктор Ройлотт решил, что пора уже положить конец этому свисту и пригласил человека со стороны.

– Это был какой-то специалист? – впервые вмешался в рассказ Армитеджа сэр Уилфрэд.

– В некотором смысле да, – ответил Армитедж.

– И что же он сделал?

– То, что потом мистер Холмс принял за вентиляцию и звонок.

– Подождите-ка, – нахмурился сэр Уилфрэд, силясь переварить услышанное. – Я что-то не пойму! Из ваших слов выходит, что вентиляционное отверстие и звонок появились уже после того, как Джулию Стоунер стал донимать этот самый свист, так что ли?

– Именно так.

– Причем в качестве средства его устранения? Или я что-то упустил?

– Все так, милорд, – снова подтвердил Армитедж. – Для того, чтобы она перестала им терзаться.

– Нет! Это не может быть так! Это должно быть как-то по-другому! – Его светлость повертел головой, будто прося поддержки у более грамотных, чем он людей. Его взгляд словно говорил: «Я, конечно, всего лишь любитель фикусов, но все же..». – Вы сами понимаете, что говорите?! Как это могло повлиять на свист – дырка в стене и висящий шнурок?!

– А я и не говорил, что это должно было повлиять на свист.

– Ну как же? Вы только что…

– Я сказал, что это делалось с целью повлиять на Джулию, а не на свист. Чтобы она перестала им мучиться, а не чтобы он исчез. Потому что не может исчезнуть то, чего нет. Кроме нее его никто не слышал.

– Ах вот оно что! – сразу успокоился его светлость. – Вы хотите сказать, что эта мера должна была каким-то образом впечатлить ее? Убедить, что все, что требуется, сделано, и она просто не может… не имеет права и дальше слышать этот свист? Placebo domino effectus? Это вы имеете в виду?

– Простите?

– Пустышка. Для впечатления, которое излечит вместо лекарства.

– Да, милорд.

– Но почему именно такие меры? В чем логика? – продолжал недоумевать сэр Уилфрэд. – Почему, допустим, не выкрасить западную стену комнаты в зеленый цвет?

– Почему западную? – опешил Армитедж.

– А почему в зеленый, вас не удивляет, так я понимаю?! – воскликнул судья Таккерс, едва не ткнув себе в глаз своим любимым карандашом. – С этим, значит, все в порядке? Зеленый цвет прекрасно поможет убедить мисс Джулию Стоунер, что проблема решена, так что ли? Не хуже дырки и шнурка?

– Такие вопросы следует задавать не мне, меня там не было, – хладнокровно заметил Армитедж, пожимая плечами.

– Но суд не может допросить ни доктора Ройлотта, ни его падчериц. Вы остались единственным фигурантом дела, и вы сами вызвались пролить свет на него. Если это пролитый свет, значит, я крот.

В конце концов, такие, с позволения сказать, меры мог принять сам доктор Ройлотт. Чтобы повесить шнурок и проковырять дырочку в стене, не нужно приглашать эксперта по дыркам и шнуркам.

– Вы забываете, милорд, что речь шла об убедительности в ее, прямо скажем, не совсем нормальных глазах. Как бы она поверила в исчезновение свиста, если бы увидела, что проблемой занимался дилетант? Уж в чем, в чем, а в том, что ее отчим никакой не специалист по свисту даже и близко, она прекрасно разбиралась, можете поверить!

– Хорошо, – немного смягчился сэр Уилфрэд. – Что это был за специалист? Кто его нашел?

– Доктор Ройлотт.

– Где? Его имя?

– Я ничего о нем не знаю!

– Но хотя бы специалист по какой части, вы можете ответить? Законы какой науки он собирался применить для борьбы с этим явлением?

– Милорд, вы не так поняли! – просиял Армитедж, осознав, что именно явилось камнем преткновения для судьи. – Это был специалист по загробной части. В смысле, по потусторонней. Джулия верила в чудеса, духов, в злые и добрые силы вокруг нас, и в прочую мистику.

– То есть это был… м-м-м… как бы выразиться… маг? Колдун?

– Именно, милорд! Может, медиум. Спиритические штучки, одним словом.

– Но не мог же и доктор Ройлотт верить в подобное шарлатанство! – снова начал раздражаться сэр Уилфрэд.

Армитедж подтвердил, что, разумеется, доктор и не верил. Но пригласил именно шарлатана, потому что только шарлатанам и верила его несчастная падчерица. Пригласил, чтобы тот своими действиями – пасами и заклинаниями, может, жертвоприношениями даже, кто его знает – убедил Джулию в победе над свистом злых духов. Поэтому, когда тот шарлатан показал доктору в какой-то древней черной книге место, где злых духов изгоняют через специальное «окно волшебной силы» и сказал, что нужно пробить дырку в его комнату, чтобы духи могли покинуть Джулию, он не возражал, потому что, сами понимаете, доктор не мог бояться, что злые духи улетят к нему. Только попросил, чтобы тот очень подробно все рассказал Джулии – про волшебное окно, про улетевших духов и прочее, чтобы она хорошенько впечатлилась и покрепче поверила этому медиуму, или как там этого спирита зовут, что никакой свист не сочтет приличным оставаться в доме после общения с таким прохвостом. Естественно, прохвостом Ройлотт его не называл, как и шарлатаном, тут он твердо помнил, что надо сдерживаться, а наоборот, очень вежливо кивал. А шарлатан, в свою очередь, успокоил доктора, что духи к нему в комнату прилетят уже избавленными от злой скверны, так как при полете обовьются вокруг специального заговоренного шнурка, пояса катарсиса, который он, тоже с разрешения доктора, повесит у Джулии над кроватью, и тем самым они очистятся, станут добрыми. Потому что им помимо пояса придется пройти и через ножки кровати…

– А что с ножками? – несколько сдавленным голосом отреагировал его светлость, потому что за последние дни с этими ножками чего только не успело случиться.

– Они были сцеплены с полом серебряными винтами или скобами, моя жена в этом плохо разбиралась,

изготовленными специально чтобы изгонять духов.

Тут в зале поднялось вполне осязаемое для слуха свидетеля волнение, ибо приведшее публику в смятение разъяснение психиатра Джонсона по все тому же поводу еще не успело выветриться ни у кого из головы. В обморок, правда, на сей раз никто не падал, все больше смеялись и хихикали, а кое-где раздавался даже истеричный хохот. Армитедж, находившийся в момент выступления предыдущего свидетеля в специальной комнате и потому естественно не слышавший ни слова про пресловутые ножки и беснующуюся в постели привязанную Джулию, при виде усиливающегося веселья несколько сбился, но милосердный судья Таккерс после всего услышанного счел возможным махнуть на эту «мелочь» рукой и велел продолжать.

Армитедж продолжил и рассказал, как доктор Ройлотт опять не возражал, только просил очень подробно рассказать Джулии про заговоренный шнурок-поясок, про серебряные винтики-болтики, как они хорошо действуют на духов, какие они надежные в деле со свистом и так далее.

– То есть это был обряд? Мистический ритуал? – прозрел не без труда сэр Уилфрэд.

– Да, милорд.

– И что шарлатан?

– Он оказался шарлатаном!

– То есть как? – уже по-настоящему, без оговорок опешил его светлость.

– То есть во всех смыслах, даже магических. Одним словом, жуликом. Проходимцем. Ладно бы он не победил свист, это полбеды. Но он и не убедил Джулию, что победил его! Все осталось по-прежнему! Это выяснилось, когда он уже отбыл, получив кругленькую сумму за труды. Вот чего доктор простить не мог – что Джулия опять стала рваться замуж!

После этого минут пять пришлось призывать зал к порядку, так как все разволновались просто таки чрезвычайно. Затем, как только шум утих, Армитедж продолжил. Тем, что вернулся к любимице Джулии.

Элен понемногу тоже привязалась к Пестренькой Ленточке. Она видела, что змейка была единственной отрадой Джулии в жизни, становящейся для нее все более безнадежной. Но вот беда – Пестренькая Ленточка ужасно любила куда-нибудь уползать. В такие моменты Элен с отчимом бросались ее отыскивать, пока Джулия не впала в панику или приступ, что для нее означало одно и то же. А с появлением «окна волшебной силы» и заговоренного каббалистическими заклинаниями пояса очищения духов (которые так и оставили в надежде, что когда-нибудь они все же подействуют) такие побеги участились. Правда, отыскивать Ленточку стало проще – она взбиралась по шнурку (возможно, тоже очищаясь) и уползала через отверстие вместе с духами в комнату доктора. Там и сидела, наблюдая его за работой. Очень любознательная была. И все равно Джулия страшно переживала. Только случится пропажа, уже слышится ее крик: «Боже мой, Элен! Пестренькая Ленточка!» И не надо ничего пояснять более, все сломя голову устремляются на поиски. Зато какое было счастье, когда Ленточку находили!

Так было и той роковой ночью. Джулия выбежала в коридор с точно теми же словами. Только после этого рухнула и почти тут же умерла. А Элен, когда горе с души чуть отхлынуло, принялась недоумевать: если шаловливая змейка постоянно сбегала, почему ее очередное исчезновение расстроило Джулию до смерти? И только спустя годы, да и то, благодаря лишь Шерлоку Холмсу, выяснилась страшная правда.

Дело в том, что на ночь Джулия всегда прятала Пестренькую Ленточку в стеклянный ящичек, откуда та не могла выбраться. Поэтому странным было не только то, что исчезновения бандитки доконали таки Джулию. Удивительно, что пеструшка вообще пропала в такое время. Вот в чем дело. Никогда еще Джулия не возвещала своим криком о беглянке ночью. А еще Джулия перед сном всегда вынимала Ленточку из ящичка и гладила, желала ей спокойной ночи и сама старалась успокоиться, чтобы не слышать этот ужасный свист. Элен долго прокручивала это в голове, только что-то не сходилось. И только гораздо позже, когда мистер Холмс предотвратил покушение коварного отчима на ее жизнь, ее поразила догадка – жестокий отчим уже тогда, два года назад сотворил свое злодеяние. Он подменил ящички. В точно таком же с виду стеклянном подсунул Джулии совсем другую – ядовитую и лютую, как он сам, змею. Крик бедняжки был о другом: догадка Элен помогла ей вспомнить, что в голосе сестры изумления было не меньше, чем ужаса. А еще обиды. Ленточка укусила ее, чего никогда не делала. В тот момент, когда она собиралась пожелать ей спокойной ночи.

В этом месте душераздирающего рассказа последовало, наконец, первое вмешательство.

– Кого вы тут пытаетесь одурачить?! – воскликнул мистер Файд, будучи не в силах терпеть далее этот поток неприкрытого вздора. – Если уж погибшая так любила свою змею, наверное, она хорошо помнила, как та выглядит! Как можно заменить ужа гадюкой? Если вы без ума от ужей, вы что, не отличите ужа от гадюки?

На это Армитедж ответил, что не все так просто, как кажется наивному адвокату истца. Страшную ядовитую змею подбирали долго, чтобы она была не очень страшной. Цыгане привозили одну за другой. Доктор мотал головой: нет, не пойдет, эта змея не похожа на Пестренькую Ленточку, везите другую. Это растянулось на годы, и все это время Джулия собиралась выйти замуж. Постоянно хотела это сделать. И доктор понимал: затягивать нельзя. Риск страшный, что, пока цыгане подыскивают подходящую змею, жених подыщется раньше – кто-нибудь таки возьмет Джулию замуж. Он их бесконечно подгонял. Торопил, мол, сколько можно возиться!

– И потом, – заключил Армитедж, с вызовом глядя на мистера Файнда, – я и не утверждаю, что она ничего не заметила… Она поняла, что укусила ее не Пестренькая Ленточка, а другая змея.

– Тогда бы она сказала «Боже мой, Элен! Не Пестренькая Ленточка!», – пропищал в ответ мистер Файнд, ернически подражая истеричному воплю.

– Она и пыталась сказать это. Но начинать все равно пришлось с того, что ее любимая Ленточка исчезла, хотя должна была быть в стеклянном ящичке, от этого никуда не денешься, рассказывать надо по порядку, а потом уже продолжить, что вместо нее в ящичке… ну, и так далее. Только на продолжение ей уже не хватило сил. Элен, кстати, и в рассказе мистера Дойла отмечала, что доктор присоединился к ней не сразу. Поначалу она помогала сестре одна, хотя крик Джулии не мог не разбудить его.

– Чем же он, по-вашему, был занят?

– Заметал следы. Вынес незаметно к себе свой ящичек. И он, как вы понимаете, был не пуст.

– Если вы настаиваете на подмене…

– Не я, а моя жена…

– Пусть так, – ухмыльнулся мистер Файнд. – Подсунуть вместо Пестренькой Ленточки – черт с нею, будем называть ее так! – другую змею мог кто угодно. Почему именно доктор Ройлотт? Почему не ваша жена, например?

– Зачем бы тогда она стала об этом рассказывать? – воззрился на адвоката Армитедж с подкупающей простотой.

– Ну, уж нет! Она рассказала не об этом. То есть, об этом, но по-другому. Шиворот навыворот. Обвинила отчима в преступлении, которое теоретически могла совершить сама.

– Зачем это ей?

– Доход делился на троих. В итоге ваша жена осталась единственным выгодоприобретателем.

– Она не могла сделать этого. Вспомните, Джулия пришла к ней пожелать спокойной ночи и оставила тем самым свободной свою спальню. Доктор воспользовался этим. До этого Джулия была у себя, так что подловить другой удобный момент любому из них, пусть даже Элен, было невозможно.

– И что же, доктор с запасным ящичком ждал, когда одна сестра отправится к другой пожелать спокойной ночи?

– У него было в запасе время. Шли дни, он ждал своего часа со смертоносным ящичком наготове. Кормил свое чудовище, выкармливал, воспитывал в нем лютую злобу ко всему живому и ждал, ждал… Сестры нередко подолгу болтали перед сном. Где им было еще проводить время в этом мрачном доме?

На этом его светлость, заметив попутно, что, так или иначе, данный способ убийства годился только против Джулии Стоунер, закончил допрос. Не то чтобы свидетель полностью удовлетворил запросы участвующих сторон, просто всеобщее замешательство было таково, что нужные слова отказывались приходить на ум».

Читая это, я словно был там, в суде, только то забавное впечатление, которое Армитедж произвел на несведущих, нисколько не передалось мне. Конечно, он с треском провалил свое выступление, и вообще выглядел довольно убедительным кретином, но замысел его был абсолютно логичен и понятен мне. Ведь именно сегодня я удостоверился в том, что это он тогда, четыре года назад заявился к нам на Бейкер-стрит, а значит, этот человек также, как и мы был связан обстоятельствами той же самой истории и заинтересован в точно таком же ее исходе. История эта своим внезапным возрождением вынудила и нас точно так же прибегнуть ко лжи. Только нам на помощь пришла «Пестрая лента», а у Армитеджа своих «доброжелателей» не было. А раз так, следовало оставить все как есть в надежде, что все обойдется. Конечно, процесс проходил отнюдь не гладко, и все же в угрозах Файнда разрушить нашу защиту было куда больше блефа, чем реальных возможностей. Быть может, это странно прозвучит, но в инициативе Армитеджа, в его решении выступить в суде с показаниями, якобы полученными им от Элен, проявилось куда больше малодушия, чем если бы он предпочел молча отсидеться, укрывшись, как и четыре года назад, от внимания закона. Так почему же он не поступил таким простым и разумным образом?

Точно так же, как и мы, он предпочел бы, чтобы эту историю оставили в покое. Но, если уж Мартин Ройлотт решил покуситься на его имущество, Персиваль Армитедж, будучи наследником Элен, исключительно в целях самозащиты нуждался в образе Ройлотта-убийцы, пожалуй, даже больше нас.

После того, как на прошлом заседании Файнд не оставил камня на камне от представленного Дойлом способа убийства посредством науськивания дрессированного пресмыкающегося, а также подверг сомнению факт, что ужаленная змеей Джулия принялась жаловаться сестре на кусок ткани, как на виновника случившейся с нею беды, сам этот образ был поставлен под сомнение. Не желая допустить этого, хитроумный Перси предложил суду одновременно и объяснение странной фразы Джулии, и куда более простой для исполнения способ ее умерщвления. Разумеется, для исполнения Ройлоттом, потому что не только вовремя подменить ящички, но и держать такой ящичек наготове с ядовитым животным достаточно долгое время у себя в комнате мог только он, но никак не Элен.

Идея показалась мне довольно находчивой. Действительно, что может быть естественнее нападения змеи из засады, вернее даже вспугнутой внезапным вторжением в ее одиночество? Ведь это так нередко бывает – подымаешь какой-нибудь камень, а под ним свернувшийся калачиком гад.

Но для такого способа убийства вентиляция со шнуром и прикрученная к полу кровать не нужны. Значит, требовалось объяснить их уже не происками Ройлотта, а как-то иначе. Сначала, исходя из собственных целей, это попыталась сделать сторона истца. Показания ее свидетеля, психиатра Джонсона меня ошеломили и одновременно не удивили. Вот так странно я могу пока лишь позволить себе высказаться. Еще в прошлый раз, когда сэр Уилфред попробовал объявить вопрос с ложем Джулии закрытым, у меня возникло предчувствие, что мистер Файнд так это не оставит. С первой минуты процесса он производил впечатление человека, способного свернуть горы. Разумеется, он не мог смириться с тем фактом, что путь к победе ему преграждает какая-то кровать, пусть даже и вкопанная в землю. Факты, как и замки не всегда берутся штурмом. С ними можно вступить в сговор, дабы переманить их на свою сторону. Или, как в нашем случае, выставить в ином свете. Скорость реакции мистер Файнда на его неудачу в Сток-Моране, а именно, то, как быстро он представил суду своего «свидетеля», ошеломила меня куда больше, чем то, о чем рассказал этот «свидетель».

Думаю, если бы Армитедж услышал объяснения психиатра Джонсона, выступавшего в суде буквально перед ним, его бы они вполне устроили, и ему не пришлось бы городить всю эту белиберду насчет шарлатана с серебряными винтиками и перевоспитывающим злых духов шнурком. Из-за того, что Файнд был вынужден реагировать на выпад своего визави, коим стал факт с закрепленной кроватью, психиатр Джонсон полностью обошел стороной и вентиляцию, и шнур, не попытавшись даже хоть как-то объяснить их наличие, чем только лишний раз подтвердил свою неблаговидную роль, но он хотя бы более-менее сносно, хоть и тоже весьма душераздирающе, объяснил ситуацию с одним из трех загадочных предметов, а главное, подсказал направление, в котором Армитедж мог бы проследовать.

Если Джулию привязывали к кровати, то почему бы не тем самым шнуром, который для удобства висел подвешенным за один из концов и потому был всегда под рукой? Если она бесновалась и пыталась раскачивать кровать, будучи привязанной, то почему бы доктору не проделать в стене отверстие, дабы иметь возможность слышать, что происходит в соседней комнате и, таким образом, хотя бы отчасти контролировать ситуацию?

Так или примерно так можно было попробовать связать эти несуразно болтающиеся концы. Всяко вышло бы лучше, чем то, что Армитедж «узнал от Элен». Но, на свою беду, Перси, как и положено свидетелю, не мог находиться в зале в тот момент, когда психиатр Джонсон делился с судом своими откровениями. Стараясь быть снисходительнее, я готов был даже допустить, что его версия ничуть не более диковинная, чем та, что прозвучала перед его выходом. В конце концов, далеко не все из нас отличат психиатра от шарлатана, и даже разобравшись, предпочтут первого. Особенно в том случае, если это психиатр Джонсон.

Рассудив так, я пришел к заключению, что дальше затягивать невозможно. Пора, наконец, усесться и записать то самое начало истории, про которое я говорил в самом начале. Рассказать, как все было на самом деле. Середина уже есть (захватывающая, что и говорить), конца пока не видно, и чем все обернется, по-прежнему не ясно. А вот начала читатель до сих пор не знает. Настало время устранить это неудобство.